Читать книгу Куклолов - Дарина Александровна Стрельченко - Страница 1

Оглавление

Часть I. Кукольный чемодан

Глава 1. Мама

– Ты – что? Ты что сделал?

Голос опасно зазвенел. Олег вытянулся в струнку, глядя то на отца, то на тёмную, обтянутую серым шёлком коробку. Медленно перевёл взгляд на россыпь рентгеновских снимков и написанных отвратительным почерком рецептов. Снова посмотрел на отца. Ещё раз, не веря, не в силах осознать, что это конец, повторил:

– Ты – что?..

– Я купил куклу, – пряча глаза, ответил отец.

Повисла полная звуков тишина – объёмная, но ненастоящая, словно играешь в наушниках, и персонаж остановился посреди локации, в ожидании врага, в предчувствии беды.

Олег не заметил, как руки сами потянулись к серой коробке. Зато отец – заметил. Шлёпнул его по запястью, резко двинул коробку на себя и прижал к груди.

– Не лапай! Ты не представляешь, какие это деньги!

– Очень даже представляю, – прошипел Олег. – Очень даже! Сколько? Сколько у тебя осталось, идиот?

Бывало всякое; бывало, отец поднимал на него руку; но идиотом Олег не называл его никогда. Только сейчас готов был выплюнуть что покрепче, если бы только это могло помочь.

– Ничего у меня не осталось! – рявкнул отец. – Ещё и в долг пришлось взять! Тебе такую цену никогда не понять!

– Вот уж точно, – с отвращением глядя на коробку в волосатых и мощных батиных лапах, пробормотал Олег. Слова отдавались тупым, дробным грохотом. Ничего не осталось. Ещё и в долги.

И тут дошло.

Он хотел крикнуть, но голос надломился, и вышел писк, противный писклявый шёпот.

– А мама?

– Маме уже не поможешь, – буркнул отец и отвернулся, баюкая коробку, будто младенца. – Даже если бы мы выкупили неопассол, врачи же сказали – тридцать процентов.

– Но ведь теперь даже эти тридцать процентов не попробовать! – завизжал Олег. – Ты что, не понимаешь? Совсем не врубаешься? Она же умрёт!

– Она всё равно умрёт, – произнёс отец как-то безразлично, но на лбу, под редкой прилипшей чёлкой, вспухла синяя жилка. – А кукла… Олег, такая возможность выдаётся раз в жизни. Ты видишь, как я гоняюсь за ними. Ты сам знаешь, ты видишь, что я всю жизнь на это положил! И тут такая оказия… Её можно было купить. И деньги были. Это знак, Олежек. Я должен был её купить! Мама простит меня.

– Мама? Простит?

От ощущения нереальности потряхивало; от растерянности, от злобы на отца слова соскакивали с языка прежде, чем успевали оформиться в предложения. Выходили нечленораздельные, звериные звуки; но молчать было выше сил. Олег вскочил, обогнул стол, бросился на отца с кулаками:

– Некому будет прощать! Ты понимаешь? Некому! Она умрёт, потому что ты все деньги просадил на свою дурацкую куклу! На тупую неживую куклу! Иди сейчас же! Продай её! Иди и продавай, придурок!

Он чувствовал, как входит в раж, как по крови расходится ярость. Гнев ударил в голову. Олег замахнулся, целя отцу в лицо… Тот даже не пытался заслониться, только загородил куклу, зажмурился и шептал, шептал – Олег никак не мог разобрать, что батя такое говорит. Помнил только, так горела ладонь, как гремела в ушах кровь.

– Мама простит… – бормотал отец. – И ты когда-нибудь простишь, Олежек, поймёшь меня…

– Иди и продай куклу! – пытаясь выбить у отца коробку, орал Олег. – Мама!.. Мама! Да как ты не врубаешься… Или отдай мне! Я сам продам! Изверг! Урод!

Отец дрожал, ёжился, но коробку не отдавал. Олег скребанул по ней ногтями – серый бархат пошёл затяжками, это было похоже на расходящиеся дуги сигнала сети. В голову некстати пришло, что, когда мама умрёт, телефон у неё, наверное, тоже будет показывать такие дуги – пустые, без связи.

В горле набух скользкий, кислый ком. Щёки защипало. Олег опустился на корточки перед отцом. Смахивая слёзы, прошептал:

– Отдай… Пожалуйста… Ведь есть шанс её спасти, папа…

– Мы столько шансов предприняли, – тяжело поворачиваясь на стуле, прохрипел отец. – Всё, Олежек. Надо уметь признать поражение.

– Но неопассол, – проговорил Олег, преодолевая пригибающую к полу, к коленям отца безысходность. – Он может помочь! Мог бы, если бы ты…

– Хватит! – Отец хватил ладонью по столу, соскрёб крошки, пыль, сжал кулак. – Тебе не понять!

– Да уж, – ядовито кивнул Олег. – Мне не понять, как это так можно потратить на куклу деньги, на которые ты мог спасти жену!

Батя встал. Не глядя на Олега, неловко, левой рукой придерживая коробку, натянул куртку. Обулся. Не шнуруя, не застёгиваясь, коленом толкнул дверь и вышел в подъезд. Спустя минуту из далёкого далёка донёсся грохот лифта.

Олег остался в пустой квартире один; в ушах ещё долго стояло пиликанье лифтовой кнопки.

Сжал переносицу, собрал в складки кожу на лбу. Пробормотал, не осознавая, что говорит вслух, пытаясь хоть как-то собрать мысли:

– Что я могу… Что я могу… Ничего… Ничего не могу!

Хотел проверить баланс карты – без пароля в отцовском телефоне сделать этого было нельзя. Вскочил, чтобы бежать в банк, оспаривать покупку, отменять платёж… Вскочил и вспомнил, что неделю назад отец перевёл все деньги в наличку – в России неопассол запрещён, достать его можно было только из-под полы, положив, кому следует, прямо в карман.

Хотел рвануть на аукцион – он помнил адрес, столько раз сам притаскивал оттуда отца, полупьяного, плачущего, жалкого – но глянул на часы и понял, что на сегодня торги закрыты, искать продавца куклы бессмысленно…

Перед глазами встала серая шёлковая коробка. Олег яростно трахнул по стене; рука онемела до локтя, из горла вырвался хриплый рык. Рык перешёл в стон, стон – в жалобное сипение, почти в скулёж. Он упал на колени, согнулся, обхватил голову, как заложник во время штурма, и, монотонно раскачиваясь, забормотал:

– Мама. Мама… Мама…

***

Отец, непривычно трезвый, гладко выбритый, скрюченный и ссохшийся, как сухофрукт, перебирал книги. Связанное с театром бросал на диван, прочее оставлял на полках. Олег, не глядя на этого незнакомого, седого мужчину, сидел на ручке кресла и пялился в телефон. Закончив с книгами, отец принялся за бельё. Вынимал с верхних полок хрустящие рубашки, которых никогда не носил, вытягивал ремни, майки… Олег смотрел в экран, не различая ни слов, ни картинок. Бормотало радио.

– Приёмник, пожалуй, тоже заберу, – смущённо обернулся отец. – Ты-то в своём телефоне слушаешь. А я без радио соскучусь. Телевизор покупать не хочу.

Олег промолчал. Батя, выждав секунд десять, спросил:

– Так что? Возьму? Приёмник-то?

– Бери, – равнодушно отозвался Олег, откладывая телефон.

– Ладно… – Отец ухватил вилку, чтобы вытянуть из розетки, вздохнул, махнул рукой. – Ладно. Пускай пока щебечет…

И продолжил раскладывать по полу стопки белья, бормоча и покряхтывая. Олег закрыл глаза, пытаясь представить, что мама – дома. Например, в кухне, печёт оладки. Или на балконе поливает цветы. Или просто сидит, читает, смотрит своё «Здоровье»… Да на здоровье, пусть, пусть бы хоть «Модный приговор» – он бы слова не сказал, лишь бы смотрела…

Опухшие глаза жгло, слёзы царапались, как мелкий песок. Олег отёр саднящие веки, вскочил с дивана. Отец вздрогнул, выронил коробку с запонками – всё материны подарки. Мама всегда хотела, чтобы батя носил красивые рубашки, часы, запонки. Выгадывала, откладывала с каждой зарплаты, покупала ему гарнитуры, зажимы, кожаные ремни. Хотела ходить с ним в театры, в музеи, выходить в свет. Хотела, чтобы он выглядел прилично. А батя только и говорил о куклах, и единственный театр, в который он не бежал – летел, был кукольный. Поход на представление отец подгадывал на конец месяца, билеты засовывал за уголок зеркала, возвращаясь домой, подолгу глядел на них, улыбался, поглаживал тиснёный узор. Утром, в день спектакля, брился, выбирал свежую футболку – когда-то они болтались на отце мешком, но в последние годы всё туже обтягивали пивное пузо, – чистил ботинки. Вечером, торжественно вручив матери букет роз, брал её под руку, и они отправлялись в театр – правда, на пороге его внимание жене и заканчивалось, весь он отдавался бархату, плюшу, блёсткам, гигантским головам из папье-маше, запахам клея, пыли, сладкой ваты. Он неистовствовал, когда видел, как продают вату, даже на детских сеансах. Бухтел, ругался, горячо доказывал: куклы не для детей.

– Куклы – искусство. Куклы – это же дворцы, настоящих кукол зодчие создают. Ты посмотри, какие лица… Брови – как арки в соборе… Какой алебастр! Кожи такой не бывает на свете, Олежек, какой тут алебастр…

…Запонки со стуком прокатились по полу. Отец осторожно, пугливо шагнул к Олегу.

– Олежка… Олеженька…

Чувствуя, как перекрывает горло, как кончается воздух и рвётся наружу вой, Олег махнул на отца, добежал до двери и выскочил в подъезд. Как в тумане, держась за шершавые стены, добрался до балкона между лестничных пролётов, толкнул тяжёлую, тугую дверь и зажмурился, ослеплённый пронзительным светом. Снаружи валил снег, и с высоты семнадцатого этажа земля вставала белым квадратом, разлёгшимся вдаль, до самой набережной. Снег заслонял гаражи и пятиэтажки, прятал скверы, дворики и скамейки, скрывал дороги и машины – только далеко впереди чёрная река глотала, глотала хлопья, не думая белеть.

Олег сделал шаг к перилам, провёл ладонью по металлической балясине. Крошки снега сначала собрались в горку, а потом осыпались – кто за борт, кто на голые ноги в одних резиновых тапках. Губы сами собой растянулись в кривую ухмылку, брови съехались к переносице. Олег вцепился в мокрые перила, потянул их на себя, затряс изо всех сил, заорал, распугивая птиц… Облака пара вырывались изо рта и растворялись в белом пустом небе.

– Простудишься! – крикнули сзади, и на плечи легло что-то тяжёлое, меховое, с запахом старой шерсти и лосьона для бритья. Олег медленно, угловато обернулся. Сзади стоял батя – ёжился, потирая локти, вжимал голову в плечи. Надо же, первым делом испугался, что сын простудится. О том, что, может быть, Олег хотел как снег шагнуть за борт, – не подумал. Да и сам Олег подумал об этом, плюнул и вышвырнул из головы – поступить так значило бы убить последнее, ради чего жила мама. Отец – тот, конечно, если что, даже не трепыхнётся: уж он-то жил исключительно для своих кукол.

– Олежек… Пойдём домой, – позвал батя.

– Уйди, – процедил Олег, сбросил его руку и повернулся спиной, к снегу.

– Да скоро уже, – устало, непривычно-печально вздохнул отец. – Подожди чуть-чуть. Вот вещи соберу и уйду.

– Да?.. – безразлично спросил Олег. В небо ушло ещё одно облачко пара.

– Мама в завещании указала, что квартира отходит одному тебе. Это ж её квартира, целиком… А мне велено выметаться. Я тебе сразу хотел сказать о её распоряжении, но всё момента не было…

Олег злобно хмыкнул. Мама как знала, что этот идиот её добьёт.

– Ну так и выметайся, – велел он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Выметайся давай!

Отец качнулся с пятки на носок – встрёпанный, с пятнами пота под мышками, в лучшей своей футболке. Всё-таки попытался закруглиться мирно:

– Олежек, тебе не понять пока, но потом, позже, ты узнаешь, почему я так сделал, и мама меня простила…

– Простила? – чувствуя, как выходит из-под контроля ярость, выдохнул Олег. – Старые песни свои поёшь? Она тебя всю жизнь прощала, кукольник чокнутый! Чучело! Вали вон!

– Да только вещи соберу… – пятясь, бормотал испуганный отец. – Вещи только… Те, что мои… И…

– Вали! Выметайся, урод! Убийца!

Олег наступал, тесня отца к дверям, тот пятился, теряя тапки, едва не споткнулся о порожек, развернулся, рванул к квартире…

Олег, дрожа, привалился к стене. Силы оставили. Прилив ярости сменился апатией так резко, что он испугался бы, если бы ещё мог бояться. Но чего бояться, когда самое страшное уже случилось?


Глава 2. Отец

Отец ушёл – но память осталась, впилась в квартиру ещё прочней, чем воспоминания о маме. Когда батя ушёл, во мне ещё клокотало слишком много злобы, чтобы просто сообразить, что происходит. То есть, я, конечно, понимал, что всё поменялось, что как прежде уже не будет. Но никак не мог взять в толк, что именно станет другим. Что будет теперь.

Мамы нет.

Эта мысль гудела, преследовала, как белый шум, так неотвязно, что иногда я забывал о ней – как привыкают к нерезким запахам или фоновым звукам. Почему-то казалось, что отец просто вышел куда-то – может, до ликёрного магазина на углу, может, пошёл к кассе спрашивать, когда приедут очередные кукольники. Новые представления к нам привозили редко, максимум раз в полгода, но отец бегал в кассу каждый месяц. Раньше я думал, что действительно из-за представлений. А как-то мама – видать, со злости, что-то батя набедокурил, – открыла мне глаза: отец крутил с кассиршей, вот и все дела. С тех пор я старался обходить стеклянную цветную будочку по дуге. Противно.

Итак, отец ушёл. Хлопнула дверь, я сел на пятнистый, давным-давно не пылесошенный диван. Вдарил кулаками в подушки, замер, прислушиваясь, как скрипят высокие, прорезиненные на зиму двери, как визжит лифт, как с глухим грохотом по мусоропроводу летит сор.

Потом звуки стихли, осталось только это – мамы нет. Нет – из-за отца. Если бы он не потратил все деньги на эту несчастную Изольду, может быть, мама, если бы и не вылечилась, то протянула бы ещё хоть сколько-то.

Я вспомнил свои отчаянные, слепые попытки достать денег и снова вмазал кулаком по шелковистой подушке. Из крыла вышитой бабочки торчали нитки, пуговица отвалилась и валялась где-то под диваном – отец никогда не заморачивался такими мелочами, а маме, когда врачи отпускали домой, было не до зашивания: вещи бы поменять да пожрать приготовить.

В носу защекотало, но я уже знал: чтобы справиться с тоской, нужно перебить её более острым чувством. Например, злостью. Я схватил подушку, швырнул её в угол и расколол горшок с засохшим растением. Как оно называется, я никогда не знал; отец называл его тёщин язык, намекая на бабушку, которую я даже не видел. Как бы то ни было, язык давно засох, длинные жёлтые листики отвалились, и я не стал утруждаться уборкой.

Вместо этого решил заняться дезинфекцией другого рода. Рывком стянул себя с дивана, вытащил из обувного шкафа огромный чёрный мешок, зашёл в ванную и одним махом сгрёб туда все отцовские баночки и бутылки. Батя почти никогда не выглядел ухоженным, хотя всяческих притираний у него было пруд пруди – снова мамины подарки. Мама, выпив чуток, сама говорила, что с самого начала мечтала сделать из него человека. Да только ничего не вышло, при всём мамином педагогическом стаже. Видимо, воспитание студентов и мужиков – занятия принципиально разные.

…Банки, склянки, лосьоны, бритвы с налипшими волосками, засохшие влажные салфетки в надорванных пачках, даже не раскрытые пробники парфюма… Всё это едва заполнило дно мешка. Я смахнул внутрь бутылки с шампунями, сунул всё грязное отцово бельё из таза. Выволок мешок в комнату, загрузил туда оставшиеся отцовы книги и тряпки. Сверху сунул коробку с кукольным барахлом: грим, воск, лоскутки… На миг задумался, почему отец не забрал эту коробку. Дёрнулся к телефону, но от звука его голоса, прозвучавшего даже просто в голове, плюнул прямо в мешок и пинками выставил его за дверь.

Хотелось рвать, метать, бить. Снова хотелось орать – до саднящего горла. Эти качели, от апатии к бешенству, раскачивались всё сильней. Когда ярость отпустила, на смену ей пришло уже не безразличие, а настоящая тупость. Сколько прошло времени?.. Я не знал. Сидел у окна, вяло перебирал пальцами крупинки рассыпавшейся земли от тёщиного языка.

Очнулся из-за звонка.

За стеклом стояли синие сумерки, в соседних домах уже весело блестели рыжие и жёлтые огоньки. Совсем как ситцевые лоскутки, имитировавшие костёр в спектакле «Кто найдёт утёнка?» Это была одна из сказок, которые я особенно любил – всё потому, что куклы в ней были животными, а не людьми. Забрать приглянувшихся зверят из театра, разумеется, никто не позволил, но вечером отец достал кукольную коробку, вытащил старую резиновую утку, которую мне пускали в ванну, и мы вместе, в белом круге настольной лампы, склеили утёнка из папье-маше. Потом я прилепил ему пластилиновый клюв.

Сколько мне было? Лет восемь, девять. Тогда безумие отца только начиналось, тогда он ещё не сходил с ума по персонажам «Серой мельницы». Но его увлечённость, его азарт затягивали и меня – в ту пору сам театр казался мне сказкой: искрящейся, манящей…

…Я искоса глянул на зеркальный шкаф. Утёнок сидел где-то в залежах на стеклянной полке. Иногда он снился.

Телефон всё звонил. Я хотел сбросить, но мазнул глазами по экрану и вздрогнул. Звонила мама.

Я забыл всё, прижал телефон к уху и заорал:

– Мама? Мама!

– Добрый вечер. Это страховой агент. Я говорю с Олегом Петровичем?

Что-то внутри оборвалось.

– Откуда у вас этот телефон?

– Простите, я говорю с Олегом Петровичем?

– Да, да… Откуда у вас этот телефон?

Надежда, полыхнувшая было, прогорела вмиг, оставив в желудке боль, а на языке горький вкус, как от слишком крепкого кофе.

– Я хочу предложить вам услуги по переводу средств со счетов умершего. На имя вашей матери, Ангелины Юрьевны Крыловой, открыты корреспондентские счета в трёх банках. Мы предлагаем перевести деньги быстро и без волокиты. Оплата – три процента от суммы счёта, средства переведут по указанным вами реквизитам в течение шести часов. Поскольку вы ещё несовершеннолетний…

Я затюкал отбой, попал только с третьей попытки, и тактичный женский голос продолжал, продолжал убеждать…

Сумерки сгущались, снег прекратился. Небо на горизонте пошло малиновыми полосами, стало похоже на цирковой шатёр. Отдельные мелкие снежинки всё ещё крутились, поблёскивая в темноте, липли к стёклам. Я понял, что болит голова. Я не помнил, когда ел в последний раз. Может, от голода.

Вышел в кухню. На плите давно не готовили, было зябко. Цветы на окне тоже скукорёжились. Я полез в холодильник, нашёл старые сосиски. Мог бы сварить, но не знал, сколько воды, сколько варить. Содрал шкурку. Сначала от мясного запаха затошнило, но потом я впился в сосиску и уписал за обе щёки – холодную, без соли. Полез за хлебом, но нашёл только сухую дольку в усыпанной крошками хлебнице.

Закат погас, а отца всё не было. Я знал, что он ушёл навсегда, но в голове это всё равно не укладывалось. Наверное, нужно было что-то делать. Какие-то бумаги. Наследство, завещания… Однажды, проходя мимо юрцентра, я видел вывеску с услугами. Среди прочего там было «юридическая помощь при утрате близких». Так что, вероятно, существовали какие-то специальные процедуры.

Я решил, что наутро позвоню отцу, спрошу, что делать. Моя неприязнь к нему, крепнувшая год от года, всю жизнь варилась на медленном огне. А со смертью мамы огонь вспыхнул, и неприязнь выварилась в ненависть – не знаю, на сколько её хватит, прежде чем она свернётся и завоняет на дне котла. Но всё-таки у меня не осталось никого, кроме бати. Не у страховых же агентов спрашивать, что делать дальше.

Как бы то ни было, до восемнадцати я вряд ли смогу сделать что-то сам. До восемнадцати ещё целых три дня. Надо же, как похоже на название… «Без девятнадцати девятнадцать» – был такой спектакль, отец очень его уважал. На премьеру мы ходили втроём; это случилось гораздо позже истории с утёнком, и это был один из немногих вечеров, когда мы были самой нормальной, самой обыкновенной семьёй – до тех пор, пока отец не ушёл за кулисы.

Мы с мамой ждали его в золотистом душном фойе больше часа. Мама, нервная и необычно ласковая, купила мне мороженое в обёртке такой же золотистой, как стены и зеркала, потом – пёструю брошюрку про кукольные театры мира (как будто я о них не знал), потом – липкие леденцы… Стрелки в виде моноклей черепахами ползли по циферблату огромных часов, бати всё не было, я обглодал леденцовые палки, мама обругала отца, схватила меня за руку и повела домой.

Я слышал, как они ругались ночью – сначала шёпотом, потом всё громче. Отец жарко рассказывал о коллекционных куклах, убеждая мать. Говорил, что перуанский театр нынче вечером был проездом через Крапивинск, что у них случился какой-то междусобойчик, что они привезли особую куклу, может быть, ту самую… Ту самую, одну из тех, за которыми он гонялся вот уже несколько лет.

Мама не понимала. Мама злилась. Мама упрашивала его прекратить просаживать деньги, перестать игнорировать сына… Распалившись, начала кричать, обещала, что выкинет всех его кукол. Отец испугался; когда он выпивал средне – не много, но и не мало, – всегда становился боязлив. А в тот вечер, видать, перепало ему на междусобойчике от перуанских коллег…

– Олежек.

Батя позвал так явственно, что я обернулся, чуть не уронив хлебницу. Конечно же, в кухне никого не было. В квартире, во дворе – тоже. Во всём мире не было никого кроме вновь рухнувшего с небес снега. Он падал, как крупинки фольги, совсем как искусственный. Отец в декабре резал такой из фантиков – собирал их весь год, а потом пускал на спектакли: под Новый год наступал сезон «Серой мельницы», а там как раз требовалось много снега. В хорошем настроении батя звал резать снег и меня. В особо хорошем позволял протирать перед спектаклем наших домашних кукол – но только угрюмую русалку Арабеллу, длинноносую светленькую Изольду, белобрысого Мельника и престарелого Звездочёта. Остальных троих – толстяка Кабалета и рыжебородых близнецов Онджея и Орешету с третьим глазом во лбу – трогать не разрешалось ни за что и никогда. Я спрашивал, почему, но отец молчал, отмахивался. А любопытство разбирало – особенно зимой, когда он почти каждый день увозил кукол в театр, тщательно укладывая в серый ребристый чемодан, устланный бархатом. Любопытство распирало, и однажды, дождавшись, пока бати не будет дома, я полез к запретным куклам. Меня застукала мама.

– Отец ведь просил тебя не трогать этих кукол? – ровным, спокойным голосом спросила она.

От неожиданности я покачнулся на табурете и едва не грохнулся. Мама подхватила меня, помогла слезть. Повторила:

– Ведь просил?

Я хмуро кивнул.

– Так зачем ты полез?

– Хотел посмотреть. Просто посмотреть!

Я вскинул глаза на маму, отчаянно, в третий раз пробормотав:

– Посмотреть! И всё!

– Папа тебе не объяснял, прочему туда лезть не надо?

Её голос начал подрагивать, но тон всё ещё оставался спокойным, даже прохладным. И смотрела она строго, почти рассерженно. Меня эта сердитость изумила: мама редко бывала заодно с отцом, обычно их требования раздёргивали меня на части, приходить юлить, лавировать – с мамой вести себя так, с отцом эдак, с обоими вместе – и вовсе проявлять чудеса изворотливости. А в этот раз, смотри-ка, мама согласна с тем, что велел отец. Я на такое вероломство не рассчитывал. Если бы знал, подгадал бы, пока дома не будет вообще никого.

В общем, на кукол мне поглядеть не удалось. Правда, отругав, мама всё же сжалилась, объяснила, что куклы эти – коллекционные, большая, очень большая ценность. А кроме того, такие безобразные, что навевают дурные сны.

– Это особые куклы, – с нажимом повторила мама. – Герои страшной сказки. Мы с папой не хотим, чтобы ты с ними играл.

Мы с папой. Это «мы с папой» меня так поразило, что я кивнул, даже не обдумав толком, что за такая плохая сказка. «Мы с папой»! Я с детства знал, видел, что отношения у них так себе, шаляй-валяй, не чета киношным семьям. Но после всяких «Денискиных рассказов» так хотелось нормального, весёлого, чтобы просыпаешься, идёшь в кухню – а там мама с папой смеются…

В общем, застило мне мозги это «мы с папой», я всю ночь промечтал, как мы вместе будем по зоопаркам ходить, по бассейнам, по аттракционам… Засыпал такой счастливый. Тем более что, когда отец пришёл, мама его встретила не упрёками, а тихим говором, и батя в ответ не ворчал, а тоже тихонько что-то говорил. Мама засмеялась, и отец ей вторил. Я это слышал сквозь дрёму; решил уж было, что мои мечтания и чаяния сбылись.

Правда, наутро всё пошло-поехало по старому, и день начался с воплей отца.


Глава 3. Куклы

Как и планировал, Олег позвонил отцу наутро. Механический голос отрезал: абонент разговаривает по другой линии. Повинуясь нахлынувшему раздражению, он швырнул телефон по столу, но всё же успел поймать: не лучшие времена, чтобы покупать новый.

Голод мучил ещё с пяти утра; Олег не помнил, спал ли ночью – мерещились то мать, то отец, то воспоминания наплывали, загораживая реальность. Проворочался с боку на бок, прислушиваясь к непривычной тишине. Обычно в родительской комнате то и дело скрипела кровать, кряхтел батя, шлёпали по линолеуму шаги. Иногда мама вставала, бралась за непроверенные рефераты – свет планшета пробивался сквозь щель под дверью, и засыпалось при нём куда легче. А сегодня было тихо. Только бубнёж соседского телевизора сверху, гул холодильника, капанье воды. Нежилые, неживые звуки.

– Не трогай, пожалуйста, – вслух произнёс Олег, не зная, зачем, кому адресует эти слова, что хочет сказать. Услышав свой голос, испугался: дошло, что он остался один – по крайней мере, этой ночью, в этой квартире. Может быть, не стоило так орать на отца.

Снова выплыли, навалились воспоминания. Приходили в голову идиотские хорроры, от которых днём хочется смеяться, а ночью – покрепче завернуться в одеяло. Олег порадовался, что не начал принимать психотропы, как советовала психолог в больнице. С них, говорят, галюны ловят. Этого только не хватало. Правда, после таких мыслей сразу начало мерещиться что попало. Олег встал, зажёг свет по всей квартире, сел в самом обитаемом месте – на кухне. Глядя в серую столешницу из ДСП под мрамор, принялся ждать утра.

Голод подтачивал; он доел сосиски, нашёл под комодом деньги, хотел пойти в магазин, но вспомнил, что супермаркет только до одиннадцати. Куда в шестом часу поедешь? Олег знал, что в их районе есть ещё ларьки, но они тоже вряд ли работают ночью.

Облупленные пластмассовые часы показывали начало девятого, когда он взял телефон и второй раз набрал отца. Уже почти нажал на вызов, когда рука дрогнула.

За окном клубились сумерки, солнце, если и поднималось, то где-то, за домами, в толще снежных туч.

Олег посмотрел на телефон. Затем на улицу. Подбежал к подоконнику, выглянул, прижавшись лбом к стеклу, несколько секунд рассматривал пустую, запорошенную площадку перед подъездом.

Отца нет дома. Никого нет дома, кроме него. Никто не мешает ему забраться в тот чемодан.

Он рванул в комнату (теперь вставать на табуретку, чтоб дотянуться до антресолей, не требовалось) и зашарил по верхней полке. Ладонь загребала пыль, шматки бумажек, старые чеки… Олег, чертыхаясь, смёл мусор на пол, залез рукой глубже. Обшарил даже углы, хоть и знал, что уж туда-то громоздкий чемодан точно бы не вместился. В тупом упрямстве пододвинул стул, взобрался – жалобно, противно скрипнуло сиденье, – осмотрел углы с той тщательностью, с какой в детстве перетряхивал ветровки в поисках монет. Чемодана не было.

Ну конечно. Разве батя мог бы оставить своё сокровище. Сокровище, разорившее, погубившее семью.

В мгновение ока перед глазами пронеслись бесконечные спектакли отца, его отлучки, отъезды, скандалы шёпотом в кухне, слёзы и крики мамы, пёстрые либретто с исписанными полями, подвыпившие друзья, бутафорские свечи, бархатные лоскутки, стружки засохшего клея, похожие на обрезанные ногти, разбросанные по всему полу…

Ему показалось, что пахнуло воском. Этот сладковатый, плотный, театральный запах Олег знал слишком хорошо и ненавидел уже достаточно крепко. Запах душил, запах напоминал о тесных плесневелых каморках, где хранились куклы. Он с трудом отвернул ручку, распахнул окно и упал в кресло. Откинулся на спинку. Закрыл глаза.

Проснулся от холода: за окном стояло малиновое зарево, кричали птицы, руки были ледяными. Олег выхватил из кармана телефон и набрал отца.

«Абонент временно недоступен».

Олег встал, прошёлся туда-сюда по комнате, оделся и вышел. На маминой карте оставались кое-какие деньги. Надо было купить хотя бы еды.

Морозный воздух вспорол лёгкие, в носу снова то ли защекотало, то ли закололо. Олег натянул рукава на покрасневшие пальцы, постоял, привыкая к солнцу, и по скрипящему снегу пошёл в супермаркет.

Хотелось борща. Очень хотелось борща, отчаянно, до одури. Олег совал в корзину морковь, картошку, лук, томатную пасту. Поминутно оборачивался: казалось, мама стоит за плечом, готовая подсказать или одёрнуть. Но за плечом толпились только незнакомые тётки, утренние грузчики и заспанные кассиры.

– Что ещё надо на борщ? – негромко, но вслух, чтобы привести мысли в порядок, спросил Олег. – Картошка. Лук. Мясо. Мясо надо…

Он прошёл к мясному прилавку, долго вглядывался в замороженные окорочка, лотки с фаршем, розовые куриные тушки. Выбрал самый аккуратный на вид жёлтенький лоток с каким-то крыльями. Мясо – оно и есть мясо, какая разница, что класть в кастрюлю.

Затем сосредоточился на выборе специй, не забыл укроп и лаврушку. Попытался вспомнить, что ещё мама клала в кастрюлю, но быстро отогнал видение – слишком явно перед глазами встала сама мама, помешивающая суп. Как-то, когда она готовила, явился отец и объявил, что купил рыжебородого Орешету. Мама уронила половник в кастрюлю. В тот вечер был крупный скандал, причиной которого, как всегда, стала кукла. На ночь отец, видимо, пытаясь извиниться, заплетающимся языком шептал, что выписал Орешету откуда-то из-под Питера, из прекрасного сада, в котором цветёт волшебный виноград…

Самого Орешету Олег видел только мельком, но терпеть не мог из-за третьего глаза на лбу. Обычные глаза бородача, левый и правый, были узкие и жёлтые, а тот, что во лбу, – широко раскрытый, пронзительно-белый, опушённый длиннющими белёсыми ресницами – глаз-слепец. Олег испугался, а отец только рассмеялся, спросил – как же ты этого глаза боишься, если он на тебя всю жизнь из-за стекла глядит?

За окном в комнате Олега и вправду светил белый фонарь – в сумерках его свет казался голубоватым. Отец сказал, что это четвёртый глаз Орешеты, и, как ни разубеждала мать, Олег верил в это до тех пор, пока батя, трезвый, как стёклышко, однажды не принёс домой Онджея – близнеца Орешеты, во лбу которого торчал точно такой же, только со сколом, слепой белый глаз. Маме он сказал, что уже давно получил куклу в наследство от своего отца, а теперь вот забрал. Олег плохо помнил последовавшую после того ссору; но слепые кукольные глаза заставляли морщиться и сейчас, много лет спустя. Причём второй глаз, Онджея, не вызывал такой оторопи. Но вот глаз Орешеты… Хорошо, что за эти годы никаких других кукольных приобретений не случилось. Кроме этой Изольды в серой коробке, из-за которой… Из-за которой…

Олег запрокинул голову, чтобы слёзы затекли обратно, и быстро пошёл, почти побежал к кассе. Всё. Хватит. Надо домой. Надо прийти домой, что-то поесть, дозвониться отцу – страх по-настоящему, полностью, насовсем остаться одному перевешивал ярость – и решить, что делать дальше.

Ковыляя к дому, Олег свернул с тропинки между берёз на бесконечную, тянущуюся между многоэтажек дорогу, упиравшуюся в зимнее солнце. Вдруг подумал, что в данную конкретную минуту на это похожа его жизнь: сплошная белизна неопределённости, свет, который не греет, и холод, забирающийся под рукава и в воротник, продирающий до печёнки, до нутра, до самого сердца.

Консьержка, которая ещё ничего не знала о маме, приветливо кивнула, даже окликнула:

– Ты что, так рано уже из школы?

Консьержка уходила в девять вечера, приходила в восемь утра и, следовательно, не видела ни сбежавшего накануне отца, ни выскочившего с рассветом Олега.

Олег пробормотал что-то, чтобы не привязывалась, и побыстрей завернул в лифтовый холл. В ожидании лифта прислонился к серому металлическому косяку; где-то тут они с мамой рисовали невидимыми чернилами, когда вернулись из канцелярского магазина, а лифт уж очень задержался… Мама писала стихи про козлика, а он рисовал какие-то рожи. Только сейчас Олег сообразил, что, возможно, мама имела в виду отца. Усмехнулся, несмотря на сосущую пустоту внутри.

Вдохнул, выдохнул, шагнул в подошедшую вонючую кабину и с силой ткнул в барахлившую кнопку семнадцатого этажа. Быстро мазнул по зеркалу: бледный, остроскулый, белобрысый, под глазами синева. Нос красный. Громадный прыщ на подбородке – совсем как у хлыща-Мельника, хотя Олег никогда не понимал, кукле-то уж зачем прыщи. Отец на вопрос привычно отмахивался.

– Олежек.

Он вздрогнул, выскочил из лифта и метнулся за угол. Перед дверями стоял отец.

– Папа… – выдохнул Олег. Ощущение того, что он выпал из жизни, покинуло ровно на ту секунду, что понадобилась, чтобы понять: отца тут нет. Вообще никого нет. Пустая площадка с тремя дверьми и выходом на балкон, лёгкий запашок от мусоропровода и невесомые комья пыли по углам. Всё.

Олег опустил голову, медленно подошёл к своей двери, стараясь выровнять дыхание. Сунул ключ в замок, провернул – скрип, выученный до последней ноты. Квартира встретила тишиной и промозглостью: дебил, не закрыл окно перед выходом. Теперь выморозило насквозь…

Свалив пакет с покупками на кухонный стол, Олег скинул куртку и снова набрал отца. Абонент временно недоступен.

– Да чтоб тебя…

Он вынул из шкафа трёхлитровую кастрюлю, в которой мама варила суп. Подумал, сунул её обратно. Ну его – вдруг ещё не получится. Пусть будет кастрюля поменьше. Набрал воды, поставил на огонь и принялся методично разбирать продукты, пытаясь заполнить мысли. После того, как позвонили из больницы, в них обосновался полный хаос. Потом наступил тупой белый шум. Теперь – пустота с цветными всполохами, похожими на отсутствие сигнала в старом телевизоре – Олег ещё застал такой на даче у маминой мамы. Вот везёт кому-то, у кого есть бабушки. Если бы и его была жива, позвонил бы сейчас ей. Всё не один…

Опять навалилось, сжало горло ощущение одиночества. Олег разложил на столе грязную морковь, желтоватые колечки укропа, сетку с картофелем. Ножиком вспорол лоток с мясом, бухнул всё в закипавшую воду. Помыл картошку, помыл морковь. Если с последней проблем не возникло – натёр и скинул к мясу, – то картошка ввергла в сомнения: всё-таки слишком грязная, даже после мытья. Вспомнил, что где-то была специальная картофельная чистилка. Пока искал, не заметил, как запрыгала на кастрюле крышка. Снял её, чертыхнувшись, принялся счищать кожуру ножом, поранился, полез за пластырем… В мутный, в кучерявых пенках бульон закапала кровь.

– Борщ становится красным, – пробормотал Олег, левой рукой неловко заклеивая ранку. Вспомнил, что не купил свёклу – главный борщевой овощ. Плюнул, выключил плиту, отрезал хлеба и пошёл в комнату. Клонило в сон. Олег сжевал корочку, сел на кровать, откинувшись на стену. Десятый час. Где отец? Почему не берёт трубку?

Мягкими, настойчивыми волнами накатывал сон. Хотелось забраться под одеяло, укутаться по самый нос, сжаться… Казалось, если сжаться – уменьшится и тоска, переходившая потихоньку в обычную физическую боль: тянуло спину, и во всём теле царила усталость, будто полдня гонял в Ботсаду, а потом ещё помогал бате разгружать багажник после дачи.

Батя.

Мама.

Очень хотелось уснуть, поспать и проснуться в нормальном мире. Пусть отец орёт и просаживает деньги, пусть мама на него шипит и бьёт пьяного полотенцем, пусть куклы лупят со шкафа своими прозрачными глазами навыкате – лишь бы всё было как прежде. Лишь бы… лишь бы… лишь бы…


Глава 4. Наталья

Странное у меня было чувство – я жил в этом доме столько, сколько себя помнил. А теперь вот уходил.

Но обо всём по порядку; хочется навести порядок хотя бы в мыслях – потому что в сумках, в документах, в телефоне и в других местах его точно нет. Да и других мест теперь тоже нет: полдень, можно считать, арендаторы официально въехали в квартиру.

Всё.

От автобусной остановки я ещё раз оглянулся на наши окна. Свет горел в кухне и в обеих комнатах. Прям как когда отец ночью не возвращался. Или когда мама собиралась на какой-нибудь благотворительный приём. Но теперь не было ни отца, ни матери…

Ни отца, ни матери. Ха, ха.

В тот день я так и не дозвонился до бати. Звонил раз тридцать, без толку. После девяти вечера прекратил. Если отец упился, трезвонить бесполезно. Что с ним могло приключиться ещё, я думать не хотел. Всегда боялся, что дурные мысли притягивают дурные вещи. Но в этот раз бойся не бойся, думай не думай… Отца хватил удар, когда к нему пришли из-за долгов. Поэтому он и не отвечал.

Денег на Изольду с одного Неопассола не хватило, он занял почти три миллиона. Отдавать было нечем – молодец, мама, что заранее позаботилась, чтобы бате хотя бы квартира не досталась, иначе был бы совсем капец.

Как будто и так не совсем.

Оказывается, отцу уже несколько недель угрожали, он скрывал это от нас с мамой, рассказал только своей любовнице. Я знал о ней раньше, и мама знала, но почему-то закрывала глаза. Я тоже не лез. А она, любовница, полезла: телефон отца ответил на третий день, но поздоровался со мной не батя, а она. Представилась Натальей. Я раньше не знал, как её зовут, мама, если и говорила мельком, то только сквозь зубы, презрительно: «она». Теперь я понял, чего отец то и дело напевал: Натали, утоли мои печали, утоли…

Наталья сказала, что она подруга отца. Ага, подруга. Знаем мы таких подруг, после которых батя благоухает непонятно чем, сухим и сладким. Мама духа́ми никогда не пользовалась, так что сразу было понятно, кто откуда пришёл. Непонятно было другое: как мама могла это терпеть. А вот на что клюнул отец, ясно сразу: я как увидел эту Наталью…

По телефону она наплела, что должна мне что-то рассказать. Спросила, может ли прийти к нам. Я сказал, нет. Она предложила встретиться в кафушке через дорогу. Кафушка! Что за слово идиотское. Я сказал, что вообще с ней встречаться не желаю. Тогда она оставила сахарный-мармеладный тон и объяснила, что отец велел ей что-то мне передать.

Я согласился. Чего терять-то. Терять уже было нечего, цветные помехи внутри сменились чёрным, тягучим киселём. Проспав до обеда, я доел хлеб с чаем и отправился в кафе. В школу я перестал ходить, ещё когда мама была жива – просиживал с ней в больнице, а она была не в том состоянии, чтобы призывать меня к дисциплине.

– Мама. Мама. Мама.

Шёл и бормотал. Вот ведь прилипла привычка – бормотание! Слова сами лезли на язык, и порой я не мог угадать, что сболтну в следующую секунду. Хорошо, что случалось это не часто. Не хватало ещё при Наталье начать бормотать.

…В кафе пахло горячим, мясным. Мимо проплыл круглый деревянный поднос с пышущей пиццей. У меня набрался полон рот слюны: горе горем, а есть охота. Очень охота. Перед глазами пошли мушки, резко подвело живот, ноги ослабли. Я рухнул за ближайший стол, готов был выдавить соус из соусницы и сожрать прямо так, с салфеткой. Подошла официантка, пошевелила губами. Я не понял, что она спросила. Мотнул головой: платить всё равно было нечем. Официантка настаивала, наклонилась, сунула мне под нос меню. Я боялся, что меня вырвет, пытался отмахнуться; руки были как вялые макаронины.

Я сжал голову, согнулся… Официантка встревоженно застрекотала. Затрясла меня за плечо.

– Олег? Эй, Олег! Девушка, воды принесите!

В руки ткнулся стакан. Я глубоко вдохнул, глотнул. Краем глаза заметил, как напротив уселась яркая, красивая женщина. Когда чуть-чуть полегчало, поднял голову.

– Лучше?

– Да.

Она протянула через стол руку.

– Наталья.

Я свою не протянул. Много ей чести, отцовой любовнице. Но рука у неё была изящная, тонкая, с белыми кольцами. Я где-то читал, что мужчины влюбляются в руки.

У мамы руки всегда были красноватые, а пальцы короткие и широкие. Маникюр она никогда не делала. А у этой Натальи – фиолетовые когти под мрамор.

– Олег, – сквозь зубы буркнул я.

– Знаю, – вздохнула она. – Петя о тебе рассказывал. Много рассказывал. Гордился тобой.

– Было бы, чем.

– Ему нравилось, что ты с его с куклами возишься, в театр ходишь. Я вот этих кукол на дух раньше не переносила. А потом, как послушала его… Так и влюбилась. Но я ему говорила. – Наталья поморщилась, на секунду осеклась. – Я ему говорила: отстань от этой мельницы, не бери столько в долг! Он же из-за этого умер. Не смог вовремя отдать, к нему пришли, потребовали. Видимо, угрожали. Сердце не выдержало…

Наталья опять вздохнула. Я слушал, разглядывая свои колени. Смотреть на отцову пассию не хотелось, хоть и выглядела она, как куколка с обёртки. Странно и противно было думать, что она вот этими белыми руками, лиловыми ногтями касалась отца, щекотала ему щёки шоколадными локонами, когда целовались…

– Я ему говорила: не сможешь отдать. Не сможешь,– твердила Наталья, будто пыталась меня убедить. – А он… Отец твой… Ох и чудик отец твой, Олег. Он говорит: зато куклу куплю. Я ему: тебя убьют, на кой тебе кукла? А он: сыну, мол, достанется. Олег моё дело продолжит. Тоже будет кукол собирать…

– Сдались мне эти куклы! Да пошли они все на…

Вырвалось помимо воли. Я сцепил зубы. Неужто батя такой идиот, что вправду считал, что я тоже буду как он, дурак дураком, в куколки играть?

– А Петя думал, ты на кукловода пойдёшь учиться, – подняла брови Наталья. Кивнула, подзывая официанта: – Флэт уайт и шоколадный кекс. Олег?..

– Нет, ничего.

На кукловода? Он в своём уме? А я в своём уме – разговаривать с его любовницей чинно-мирно за кофеём? Хотя кофея-то у меня и не было. А от её чашки пахло так, что я упал бы, если бы не сидел.

– Он тебе велел отдать вот это. – Наталья кинула на стол заляпанный белый конверт. – Там его карточка, пинкод и письмо от него.

Карточка – это кстати. Это очень кстати. А что ещё за письмо?

Наталья, поболтав в чашке гнутой ложечкой, глянула испытующе, с прищуром:

– Мне кажется, там про кукол. Про коллекционных. Тех, что в чемодане.

– Чемодан у вас?

Опять вырвалось прежде, чем я успел подумать. Не стоило показывать Наталье, что это какая-то ценность. Впрочем, отец ей, наверное, и так сказал.

– Ещё чего! – замотала головой Наталья. Зашептала: – Мне этого добра не надо! Чтоб, как Петю, грохнули… Хотя Изольда, конечно, хороша…

Наталья замолчала, уставилась в окно; взгляд у неё расфокусировался, расплылся, словно она видела там что-то, чего не видел я. Низко, мечтательно произнесла:

– Вот, знаешь, говорят – страшная красота, неземная. Это про неё. Про Изольду.

Не знаю, не знаю. Как по мне, Изольда просто гордячка со вздёрнутым носом и косящими глазами.

Наталья помолчала с пару секунд, встряхнулась и продолжила прежним тревожным шёпотом:

– Хорошо, что мать твоя не трепалась, никому про нас не говорила. Давай, бери письмо и сам уже думай…

Трепыхнулось в груди.

– Так вы с мамой знакомы?

– А как же, – проворчала Наталья, подталкивая ко мне конверт. – Прячь уже, не сверкай им.

– А как? Когда?

– Тебе какое дело, Олег? Знакомы и знакомы… Ты о себе лучше думай, не о маме.

Я сунул конверт в рюкзак, долго возился с молнией. Наталья смотрела выжидающе, будто последняя фраза была не риторической. Я буркнул:

– Чё думать. Думал уже.

– И что надумал?

– Грузчиком пойду.

– А дальше?

– Не знаю!

– Олег, я тебе серьёзно говорю. Подумай!

Внутри уже не просто трепыхалось. Внутри клокотало.

– О чём ещё думать?

– Куда идти учиться, какую профессию…

– Ещё не хватало, чтоб вы меня учили! Если б не вы, отец бы, может, не такой был! Может, всё нормально бы было!

– Отец бы, – прошипела Наталья, придвигаясь ко мне, обдавая резким кофейно-шоколадным духом, – ещё раньше ушёл, и мать бы твою прибил, и тебя бы разорил вконец, если бы не я.

– Да что вы такое говорите!

Она откинулась на спинку диванчика, взяла чашку. Неожиданно спокойно произнесла:

– Ты бы, чем плеваться, послушал бы и реально подумал. Ну, пойдёшь грузчиком. А дальше? Сколько проработаешь? Посмотри на себя. Дрыщ! Сколько протянешь? А потом на что будешь жить?

– У меня квартира есть.

– Есть. Только за неё платить надо. И еду покупать. И одежду. И другие вещи тоже нужны. Всю жизнь будешь грузить? Да завтра же надорвёшься. Вон, конституцией весь в папаню. Ещё сопьёшься, как он, пузо отрастишь, и будет точь-в-точь.

– Что ж, если он такой противный, вы с ним цацкались?

– Не твоего ума дело, – глянула поверх чашки Наталья. – Твоего ума – найти сейчас жильцов и сдавать квартиру, а самому где-нибудь притулиться. И получать профессию. А пройдёт года два-три, утихнет, – и попробуешь кукол продать…

– Почему не сейчас?

– Потому что. – Наталья снова приблизилась, навалилась на стол, смела широкой грудью хрупкую салфетницу. – Потому что, если сейчас на аукцион выставишь, налетят, как коршуны, и заставят продать за бесценок. Ты сначала разберись, что почём…

– А вы в курсе?

– Надо оно мне! Одни беды от этих кукол. Снаружи локоны, фарфор, внутри дерьмо. Да ещё эти страшилища с третьим глазом…

– Вам отец Орешету показывал?.. – изумлённо спросил я.

– И Орешету, и второго рыжего… этого… Орнжея? Онжея? У меня язык ломается это выговаривать…

– Так вы знаете, за какую цену их можно продать?

– Нет! Зато я знаю институт, при котором можно пристроиться в общагу, не будучи студентом. Найдёшь жильцов – позвони.

– А… как искать?

– В интернете! Солнышко, ты вообще к жизни не приученный? В школу-то хоть ходил?

Эта баба меня выбесила. Я готов был ей врезать. И всё-таки она подсказала дельную мысль. И про ту общагу… Наталья была мне нужна. Так что я встал из-за стола, подтянул рюкзак и учтиво-приторно выдохнул:

– Ходил. До свиданья. Наталья Алексанна.

– Позвони! – крикнула она вдогонку. – И не думай, что я тут перед тобой выстилаюсь, мне Петя за это заплатил!

– За что он ещё тебе заплатил? – пробормотал я, шатаясь, шагая к выходу. – Змея подколодная… Шоколадный заяц…

***

Я нашёл жильцов на местном сайте объявлений. На Авито идти не решился: всё-таки крупновато. Наш, местечковый, Крапива-хата, как-то надёжней, что ли… Правда, увидев семью арендаторов, я опешил. Мать – огромная, в кожаной куртке, едва сходившейся на свитере (мне показалось, она беременна), с высоко нарисованными бровями. Отец – худющий, весь в чёрной коже, в очках-консервах и с продранными коленками. Сын – с длинными пепельными волосами, в борцухе и мотоциклетной куртке в заклёпках. Те ещё типажи. Но выбирать не приходилось: залог они внесли как положено, за первый и последний месяц расплатились, акт сдачи-приёма подписали. Про акт меня надоумила Наталья; и на том спасибо. Глава семейства, чёрный человек, попросил меня показать, где тут счётчики, научить перекрывать воду. Я пошёл в ванную, с умным видом отодвинул пластмассовую дверку в стене и уставился на краны. Выбрал тот, что потеплей, ткнул:

– Вот. Горячая. Та холодная.

Надеюсь, это действительно так. И, надеюсь, квартиру не зальёт, пока они будут тут жить. До чего тупое, тоскливое чувство – уходить из дома. Никак не укладывалось, что я не приду сюда вечером, не вернусь завтра. Не укладывалась, что мамы нет. Что отец умер. Как будто я уснул, а проснуться забыл или никак не мог. Иногда я правда верил в это, щипал себя за пальцы, вонзал ногти в ладони. Бред.

…За грязным, в потёках, окном автобуса плыли серые гаражи, осевшие сугробы. Потеплело, с самого утра шёл мелкий дождь. Вскоре подул ветер, и дождь превратился в ливень. Сугробы теряли в росте и весе; под ногами чавкало, ботинки промокли, хотя прошёл-то я метров сто – от крыльца до остановки. Обычно я всегда ходил до метро пешком; мама говорила: больше пёхом, а то отрастишь пузо, как у отца. Но сегодня, в такую погоду, с такими котомками тащиться вдоль мокрой обочины не было никакого желания. Из мира выжали краски, остались только бескрайние, с заиндевелой корочкой лужи, белёсое небо, чёрные кривые стволы деревьев. Взяли, накапали сверху горьких мутных чернил, вот вам и февраль.

Я, не глядя, возил ногами по автобусному полу, растаскивал грязь. Приближалась кондукторша, приближалось метро, приближалось что-то новое – нависало, как небоскрёбы за рекой. Ремень гитары врезался в плечо сквозь куртку; карман на чехле оттопыривался – я напихал туда, сколько мог. Рюкзак, тоже забитый до отказа, торчал в проход; замок не закрылся, разъехался, пришлось перевязать отцовым ремнём. Батя вообще с собой совсем немного вещей взял – правильно говорят, в могилу много не унесёшь. Кукол и тех не забрал. Наталья сказала, он их оставил в сейфе в каком-то банке; в письме батя указал все реквизиты, умолял спрятать кукол понадёжней. Не знаю, что может быть надёжней банковского сейфа. Но, может, заберу их оттуда, когда разгребусь немного.

Автобус подпрыгнул на повороте к метро, в стекло плюхнуло пригоршней дождя, на коленях подскочила сумка от коньков. Вместо коньков там бултыхались шмотки, не до коньков было. Лыжи тоже пришлось оставить, и ролики, и кучу другого барахла… Я убегал из дома, как батя, схватив самое дорогое и что под руку попало. Тряпьё, ноутбук, зарядки, какие-то мамины украшения. Очень бестолково собрался, это я уже сейчас понимал. Все вещи, какие остались в квартире, запер в кладовку. Посуду, кроме сковороды, не взял – на что мне посуда. Мелочёвку всякую в ванной тоже оставил. Только билеты из-за зеркала вытащил, суну в конверт к отцовскому письму.

…Наталья договорилась с комендантом общаги, и за тысячу в месяц мне выделили отдельную комнату – несмотря на то, что к Инженерному институту, за которым была закреплена общага, я не имел никакого отношения. Комендантша, крашеная тетёха в синем фартуке, разулыбалась мне, дала мятый пропуск с мутной фотографией и велела с охранниками и жильцами особо не болтать. Так и сказала – с жильцами. Не со студентами. Выходит, тут, кроме меня, и другие нестуденты имеются…

– Ладно, ладно. Ладно.

Говорил, видимо, сам себе, сам себя уговаривал.

Помещение мне выделили на втором этаже с краю – пока шёл, с любопытством заглянул и в кухню, и в холл. Я никогда не бывал в общагах, слышал только, как батя рассказывал про свою учёбу. Мама местная, всё студенчество прожила дома, а вот отец приехал из Ситцева и, пока учился, не одну общагу сменил…

Но даже на первый взгляд это общежитие показалась мне куда колоритней его рассказов. Приземистое четырёхэтажное здание, безликие окна, мрачный вход. На первом этаже – бирюк-охранник, пустота и Сайлент Хилл. На втором – ещё от лестницы запах горячей пиццы, грязного белья и свежей краски. Несколько ламп в длинном коридоре перегорели, и в полумраке я споткнулся о железяку. Полетел, выставив ладони, приземлился на панцирную кроватную сетку. Когда сверху пришмякнулся пудовый рюкзак, сетка жалобно заскрипела. Дверь напротив открылась, и в освещённом проёме показалась лохматая девка в длинных штанах. Крикнула:

– Хорош шуметь, люди спят!

Люди, видимо, действительно спали: кроме этой девки на всём этаже я не встретил больше никого. А может, все были на парах. Часы показывали начало второго, но за окнами висела плотная войлочная мгла, по-прежнему шёл дождь, и казалось, что на дворе девять вечера. Я навалился на крайнюю дверь коридора; хрупнув, повернулся ключ, и я оказался в своём новом доме – узком, длинном, как старый советский пенал. Всё ещё стоя на пороге, зашарил по стене в поисках выключателя. Внутри стояла жуткая духота; я пошёл к окну и шагал, шагал, минуя кровать, тумбочку, шкаф, стол, а комната всё не кончалась. Я шёл, как в матрице; зарешёченное окно, в которое, пробиваясь сквозь прутья, тыкались ветки, никак не приближалось. Я схватился за столбик двухъярусной кровати, подтянулся, перехватил другой рукой подоконник и наконец вцепился в ручку окна. Повернул, распахнул – в комнату ворвался стылый уличный воздух с капельками дождя. Я затащил внутрь сумки, сел на матрас, брошенный поверх такого же панциря, на какой я наткнулся в коридоре.

Яркий свет длинной офисной лампы слепил глаза, но отсюда, с нижнего яруса, было получше, посумрачней. Я посидел, зажмурившись. Потом из-под ладони оглядел комнату: белые стены с розетками, пустой стол, под ним тумба. Подоконник весь в каких-то пятнах, хотя окна свеженькие, ещё в заводских наклейках.

Тут резче, чем в коридоре, пахло краской и штукатуркой. Судя по клокам пыли в углах, после ремонта в этой комнате вообще никто не жил. Ладно. Буду первым.

– Ладно, ладно. Ладно…

Не знаю, сколько я просидел. Когда встал – по ногам разбежались мелкие иголки, рука занемела. Надо было что-то делать, разложить сумки хотя бы. Пойти в банк, разобраться с куклами. Записаться к юристу, узнать, что насчёт тех маминых счетов. Добраться до магазина купить чайник – я даже не додумался взять из дома. Не возвращаться же теперь – там, поди, семейство уж вовсю обосновалось…

В общем, дел было – уйма. Я сделал круг по комнате, погасил свет и снова сел на кровать. Встал. Закрыл окно. Лёг. От подушки пахло сухим и затхлым. Я подмял её кулаком, вытянул из рюкзака футболку и накинул сверху. Стало терпимо. Отвернулся к стене и закрыл глаза.

Какой бесконечный, бесконечный день…

…Проснулся от урчания в животе; в комнате стоял мрак, только далеко за окном мелькали, расплываясь, огоньки светофоров. Очень хотелось жрать. С утра я только чаю выпил, потом, пока общался с арендаторами, было не до того. Пришёл в общагу и уснул. И проспал… сколько… ба-атюшки мои, пять часов проспал…

Где-то в рюкзаке лежало печенье, я достал, съел, но оно только ещё больше раззадорило аппетит. Я потряс рюкзак над кроватью, вываливая содержимое, обулся, накинул куртку и вышел в коридор. Надо разведать, где тут продуктовый…

В голове по-прежнему царил хаос; умом я понимал: начиналась другая жизнь, и пути назад не то чтобы нет – самого назад больше не существует. Но сердце требовало сейчас же выйти вон, сесть на метро и гнать домой. Я прямо видел – сквозь общажный коридор, сквозь пар, вырывавшийся из дверей кухни – наши окна. Видел машущую мне маму – расплывчатый силуэт в стекле семнадцатого этажа. Какой-то частью себя искренне верил, что если вернусь, если сейчас рвану домой, если успею до полуночи – обязательно всё вернётся, обязательно всё будет, как прежде…

Пустое это дело – плакать на холоде.

Я сбежал по кривым бетонным ступеням и через пустырь направился к скоплению огней – на противоположной стороне шоссе мигали вывески кафе и шаурмичных. Среди забегаловок я отыскал круглосуточный минимаркет и встал у витрины с готовой едой. С одной стороны, это точно будет съедобно. С другой – цены больно кусачие… Первое время придётся, наверное, экономить. Слишком плохо я представляю, что будет дальше, на что придётся тратить… Может быть, и поступать придётся платно в сентябре.

Я вздохнул, отвернулся от прилавка с сэндвичами и пюре и пошёл к лоткам с овощами. С борщом, конечно, вышло не очень, но пожарить картошку-то я смогу: у меня даже сковородка имеется. В чехле из-под коньков.


Глава 5. Катя

Олег выглянул из комнаты, когда сумерки за окном уже окончательно сменились чёрной тяжестью ночи. Судя по всему, в общаге в это время жизнь только начиналась. В коридоре появились люди, распахнулись, показывая нутро комнат, двери, донеслись откуда-то гитарные переборы, а из кухни запахло нормальной, домашней едой. Коридорные лампочки вкрутили, и на кровати, об которую он запнулся днём, обнаружилась целая орда студентов. Лиц было не различить, но они липли гроздьями; кто-то сидел на матрасе, кто-то – прямо на полу. Тут же валялись тетради, пеналы, провода наушников и зарядок…

Со сковородкой под мышкой, кульком картошки в руке и телефоном в кармане Олег заглянул в кухню и тут же отскочил: мимо, задев его по щеке, пролетела влажная куриная шкурка. Ударившись в стену, шкурка мягко сползла по кафелю в огромный мусорный бак. Олег выдохнул, обернулся и врезался в толстяка, который тут же принялся извиняться:

– Прости, братан, я курицей не целился… В мусорку хотел… Прости.

Олег помотал головой, решил, что в первый день затевать ссору не стоит, и, быстро оглядев толстяка (вроде не опасен), махнул рукой:

– Да ладно… Слушай, а помоги, пожалуйста, газ зажечь. Я не…

Хотел сказать «я не местный», но на язык подвернулось:

– Не умею.

– С другого этажа, что ли?

– Д-да. С другого.

Ну, формально так и есть. С семнадцатого.

– Давай. Какую тебе зажигать? Пьезушка есть?

– Пьезушка?..

– Пьезозажигалка. Пистолетик такой, чтобы зажигать. Спичками не очень.

– А… Нет.

– И у меня нет, – расплылся в улыбке толстяк. – Я на кухне не готовлю. Ты попроси у Кати, вон она. Она нормальная, научит. Ка-ать!

Девушка, стоявшая у заваленного кастрюлями и пакетами окна, обернулась. Олег подался вперёд и, забыв о собеседнике, как верблюд уставился на Катю. Та близоруко сощурилась, откинула со лба чёлку и глянула на толстяка:

– Чего, Ярик?

– Тут с другого этажа чел пришёл, помоги с плитой разобраться. У тебя же есть пьеза?

Катя вздохнула, вытерла ладони о штаны и кивнула Олегу.

– Давай. Что там тебе ставить надо?

– Ка…картошку пожарить.

– Нарезал уже?

Олег вытащил из-под мышки сковородку, тряхнул кульком, демонстрируя – мол, нет, не нарезал, – тонкий полиэтилен порвался, и грязные картофелины раскатились по светлому кафельному полу.

Он бросился подбирать.

– Нарезал… – донеслось сверху. Катя снова вздохнула, забрала у него сковородку и водрузила на плиту. – Чистить-то умеешь?

Олег дёрнулся, но девушка спрашивала вроде бы без издёвки, хотя и смотрела на него без всякого интереса. При ближайшем рассмотрении она выглядела уставшей, бледной и почти что тощей в огромных штанах и длинной кофте. Но красота и из-под хламиды просвечивает, говаривал отец, и Олег в кои-то веки был с ним согласен. Собрав картошку, он поднялся и ещё раз искоса глянул на Катю. В резком кухонном свете она казалась рыжеватой; большие тёмные глаза цветом походили на ореховый пряник.

Катя в третий раз вздохнула, велела:

– Почистишь – скажешь.

И вернулась к подоконнику, загремела там чем-то.

Олег осмотрел свои руки, испачканные в земле, покосился на большую зелёную кастрюлю в углу и опомнился, что ножа-то и нет.

– А… Катя… Извини, можно нож?

Катя без удивления, не оборачиваясь, кивнула на стол, где среди пачек яиц, обёрток и тарелок блестел узкий синий нож. Олег взял ножик, ухватил картошину и вонзил лезвие в брызнувшую соком мякоть.

– Забавно. Это где тебя так учили картошку чистить?

От неожиданности рука дрогнула, лезвие соскользнуло и прыгнуло на палец; к счастью, неглубоко.

– Ты можешь мне помочь? – выпалил он, думая, что день вместил в себя уже слишком много: натянулся до самого предела, вот-вот лопнет.

Катя поморщилась, и ему в голову пришло, что просто так она время на него тратить не будет.

– Давай в обмен. Я могу тебе часть картошки отдать…

Он имел в виду сырую, но Катя, видимо, подумала про готовую, фыркнула, отобрала нож, стремительно вычистила три картофелины и кинула в раковину. Они ударились о жесть с грохотом и вселенским звоном на всю кухню. Катя и ухом не повела, сунула нож обратно Олегу.

– Мой, режь, доска на столе. Всё, у меня тесто подошло.

И опять загремела у окна, размешивая что-то в огромной чашке. Пока Олег неловко кромсал картошку, Катя поставила на плиту тонкую сковороду, и вскоре в кухне одуряюще запахло горячими, поджаристыми блинами. Олег язык проглотил, да и не он один: народ то и дело оборачивался к плите, заглядывали из коридора…

Стопка блинов быстро росла, а вот дела с картохой были плохи: Олег еле-еле дорезал вторую, порезался и на третью картофелину плюнул: сунул её в кулёк к нечищенной.

– Готово? – окликнула Катя.

– Да.

– Клади в сковородку.

Он сбросил картошку в сковородку и застыл, не зная, что дальше.

– Да что с тобой? Масло-то кто наливать будет? Лопатка есть?

Олег уже десять раз пожалел, что дома не сгрёб всю посуду в мешок и не взял с собой. Дома. Дома. Да чтоб эти слёзы… Он резко утёр глаза рукавом, буркнул:

– Нет.

Катя помолчала. Глянула удивлённо.

– Ты откуда такой? – И сама налила на поверх картошки масло. – Мешай теперь лопаткой вот этой. Посоли. И следи, чтобы не подгорело. На газу быстро.

Уткнувшись взглядом в пол, Олег механически елозил лопаткой по сковороде. Катя, картошка, голод отошли на второй план. Опять показалось, что, если рвануть прямо сейчас – успеет, вернётся.

Терпеть не было сил; он подхватил сковородку, рывком, до скрипа повернул переключатель и погасил газ.

– Не дожарилось же ещё! – воскликнула Катя.

– Ничё… Спасибо…

Держа сковородку на вытянутой руке, забыв на общем столе остатки картошки, почти не видя перед собой, он выбрался в коридор и побрёл к своей комнате.

– Всё в порядке? – окликнули из кухни, кажется, Катя, а может, кто-то другой. Олег мотнул головой и ускорил шаг. Навалившись на дверь, почти упал внутрь комнаты. Сковородка накренилась, половина кривых, недожаренных долек просыпалась на пол. От запаха масла затошнило. Он сунул сковородку в пустой шкаф, захлопнул дверцу, нараспашку открыл окно и встал, вцепившись в подоконник. Где-то на горизонте сверкали те самые небоскрёбы, на которые он ещё утром смотрел из своей родной квартиры. Правда, вид отсюда открывался совсем иной.

– Дауншифтинг, – пробормотал Олег, чувствуя, как горячо и щекотно становится за переносицей. Огоньки за решёткой поплыли вбок, и он понял, что кружится голова. Держась за мебель, добрался до кровати. Сел. Лёг. Закрыл глаза и провалился в темноту – плотную, вязкую, неизмеримо глубокую. Падал и падал, никак не достигая дна, устав лететь. На уши давило, белые всполохи под веками вертелись волчком, тьма сгущалась, а падение всё длилось и длилось. Когда оно кончилось, Олег открыл глаза и понял, что наступило утро.

***

В школу не надо. Квартира пристроена. В банк – нужно, но не горит. В институт – то же самое, да и что там делать? Устраиваться надо летом, во время приёмной кампании. Можно, конечно, сходить, посмотреть, разведать – может быть, Наталья права, не стоит искать лучшего от хорошего, сюда же и поступать. Но Олег даже представления не имел, на кого учат в этом инженерном. Да и к математике с физикой никогда не тяготел.

– Ладно. Посмотрим…

В любом случае, на дворе стоял февраль, и думать о поступлении не то чтобы слишком рано… Но и не впритык. Дело терпит.

Мамины счета… Тоже терпят; после того, как арендаторы дали залог и за душой появилась наличка, стало спокойней. За ночь навалилась тупая тоска, приглушившая и звуки, и краски, и запахи. Что-то хорошее всё-таки было во вчерашнем дне – теплилось такое чувство; но что именно – Олег вспомнить не мог, будто перед глазами задёрнули матовую занавесу.

Проснувшись, он долго пялился в сетку верхней кровати и просвечивавший меж прутьев матрас, пытаясь отыскать себе дело. Причины встать прямо сейчас, сей же миг, не было.

Снаружи клубились тучи. Кто-то сновал по коридору, но шумели несильно.

– Спать. Спать.

Но больше не спалось; ёжась, Олег натянул одеяло до носа, но холод пробирал до костей. Сел, дотянулся до куртки, накинул на себя, лёг снова. От куртки почему-то пахло дымом, и манжеты были противно-влажные. Где он вчера был? Что делал?.. С кем?..

Вспомнилось про картошку. Тут же набежала слюна. Он ведь так и не поел вчера. Где был? Что делал? Тут же пришла на ум Катя, с усталыми глазами и рыжими локонами. Как он с ней познакомился, где видел, при чём тут картошка? Но сковородку из шкафа Олег всё-таки вытащил, водрузил на стол, спохватился: есть-то нечем. Наломал руками купленный вчера хлеб. Управляясь двумя горбушками как китайскими палочками, принялся за холодную, несолёную, полусырую и кое-как нарезанную картошку.

– Слезами посоли.

Он бы испугался, если бы голос был мамин или отцов. Но произнёс это голос совершенно незнакомый, механический, звонкий. Олег даже не повернулся; тысячу раз читал о том, что при сильных стрессах возможны галлюцинации. Спасибо, не зрительные…

– Будет, будет.

Голос был скорее девичий, но уж слишком звонкий, почти ребячий. Олег всё-таки обернулся. Разумеется, никого не было. Пыльная, необжитая комната. Молочная туманная пустота за окном. Никаких гостей; никаких голосов. Десятый час. Как же медленно идёт время, когда ничего не ждёшь, да и ждать нечего.

Олег промаялся до двенадцати, то зарываясь в одеяло, то без толку бродя по комнате от окна к дверям. В первом часу не выдержал, оделся, запихал поглубже под кровать сумку с отцовым письмом насчёт кукол, сунул в паспорт несколько купюр и пошёл в институт – коменда сказала, что на территорию его с общажным пропуском пустят без проблем.

Да уж. Хороша безопасность этого инженерного института. Тем не менее, побывать там наверняка будет интересно. Мама всё капала на мозги, что надо ходить на дни открытых дверей, смотреть вузы, думать, куда хочется поступить… Вот и случай представился.

Олег прикусил губу, закинул на плечо рюкзак и вышел. Коридоры снова пустовали. Быстрым шагом преодолев заваленный бумажками, фантиками и прочим мусором холл, он выбрался на лестницу, спустился на первый этаж и вышел на крыльцо.

– Морозно, – хмыкнул кто-то.

Олег опять заподозрил бесплотный голос, но на лавке у крыльца сидел вполне реальный человек из плоти крови: в джинсах, в чёрной толстовке с закатанными рукавами и с сигаретой в руках.

– Будет, будет, – растерянно ответил Олег, словно это был какой-то пароль. Поглядел на сигарету. – Наверное, греет?

– А то. – Новый знакомый задрал голову, выдохнул дым в рыжевато-серое небо. – Заодно мозги прочищает. Ладненько, потопаю.

Спрыгнул со спинки скамейки и, перемахнув через перила, оказался на крыльце.

– Эй! Эй, погоди! Слушай, как до института дойти?

– Вон сюда между домами, – махнул парень. – Там вдоль шоссе налево до развязки и потом вперёд, сразу увидишь главный корпус.

Надо же. И не подумал удивиться, что Олег не в курсе, как попасть в институт.

– Спасибо…


Глава 6. Институт

Шоссе, вдоль которого торчали институтские корпуса, выглядело настолько унылым, что хотелось развернуться и броситься вон. Погустевший с утра туман скрыл всё по ту сторону дороги; не факт, что я вернусь, не заблудившись.

Вернусь. Не так уж сильно и хотелось. Я подумал о комнате в общаге, плюнул под ноги и пошёл вперёд. Оранжевые корпуса вздымались всё выше, давя громадой. Где-то между зданий мелькали бледные огни. Что за секретное производство тут такое?

Снег под ногами чавкал так громко, что закладывало уши. Ботинки опять промокли. Мама ещё осенью всё звала в магазин, но то то, то это, то ещё какие дела… Вот и остался в дырявых ботах.

С каким-то отчуждением я подумал, что хорошо бы заболеть; в болезни время пройдёт быстрее.

– До чего – быстрее?

Последние дни я брёл, как в вязком, по щиколотку, болоте – от вешки к вешке. От звонка отцу до звонка Натальи. От встречи с ней до разговора об арендаторах. От утра с той странной семейкой до слов комендантши. От стен комнаты до толстяка и Кати. От пустой ночи до кирпичных оранжевых ворот проходной. И опять я чего-то ждал. Что-то маячило впереди. Что-то там было впереди. А я не знал.

Столько дверей… Пропуск у меня был не электронный, обычная бумажка. Наверно, надо кому-то показывать.

Но и показывать никому не пришлось: я дёрнул первую попавшуюся дверь, миновал тёмный и низенький коридор и вынырнул на другом конце узкого здания проходной. Вышел – и, словно Алиса, провалился в кроличью нору. Тут была та же зима, те же коричневые, усыпанные песком дорожки и кривые чёрные стволы. Но… Веселей, что ли. Белей. Чище. Перед входом росли разлапистые ёлки – вкрапления изумрудов, на которых отдыхал глаз. Яркие кирпичные стены, красные лавки, цветные стёкла прямо над входом… Будто на праздник попал.

– Тёма! – навалились сзади, заорали в ухо, с налёту шлёпнули по спине так, что я чуть не полетел носом в снег. – Тёмыч! Договорились же у столовки встретиться. Ещё лабу доделать, ты чего копаешься? Ой… Прости. Прости… За другого принял…

– Да ничё.

Позади меня стоял мелкий парень в шапке набекрень и расстёгнутой куртке. В руках он держал рулон бумаги – видать, чертёж, – переступал с ноги на ногу.

– Всё в порядке? Точно?

– Да, да.

– Прости ещё раз. Обознался. Тёма придурок…

Парень поскакал прочь, а я решил проделать тот же фокус, что и у крыльца общаги.

– Эй! Слушай… А как… ну, расписание посмотреть?

Вот дурак. Надо было хоть легенду придумать, почему я ничего не знаю. Этот парень оказался не так прост, как тот чувак у общаги: у него от удивления брови полезли под чёлку.

– Я из другого универа перевёлся, – растерянно оправдался я.

– А-а, – затряс головой парень. – Скачай приложение, там есть и расписание, и преподы. А бумажное напротив столовки висит. Я в столовую сейчас, хочешь, пошли.

– Спасибо…

– Андрей.

Он протянул руку. Я с некоторой паузой подал свою. Ладонь у Андрея оказалась мягкой, влажной.

– Артё… Тьфу ты! Олег!

– А из какого универа?

– Питерский политех, – без заминки назвал я. Политех был единственным техническим вузом, который я знал.

– Круто! У меня там братюня учился. А чего перешёл? Переехали?..

– Да. Можно и так сказать, – буркнул я, уже желая, что пошёл с этим Андреем. Братюня у него там учился… Ещё выведет на чистую воду, болтушка. Не собираюсь я всем встречным-поперечным рассказывать про свои дела.

– У нас тоже круто, – обнадёжил Андрей. – Декан норм. Ректор тоже нормальный. На сайте недавно поставили кнопку «Вопрос ректору», и, прикинь, он даже отвечает! Я на радио работал, однажды не запись пустили, а прямо эфир. И просочилось… Ну… Мы думали, всё, всех отчислят. А ты прикинь, ограничилось тем, что в итоге на собрании нам сказала замректора: впредь чтоб слова «ректор» и «попа» в одном предложении не стояли! И всё! Мы сидим в радиорубке, ни живы, ни мертвы. Она ушла. День проходит, два, три… Ничего. Сессия прошла, никого не завалили. Потому что ректор – нормальный мужик!

– А декан кто такой? – только чтобы прервать болтовню, без всякого интереса спросил я.

Андрей остановился. Настороженно спросил:

– В Политехе разве деканов нет?

– Есть. Просто…

– Просто ты не из универа, да?

– Ну… Я только на подготовительные курсы ходил, – вывернулся я. – Так декан-то кто такой?

– Глава факультета.

– А какие у вас есть факультеты?

– Теоретическая физика, экспериментальная физика, кибернетика. Что-то там ещё про информационные технологии.

– И как? По ЕГЭ берут?

– По ЕГЭ и по олимпиадам.

– Ага…

– Ну, вон столовая. —Андрей указал на длинное одноэтажное здание с такими же, как при входе, цветными окнами. – Там напротив дверей расписание всех факультетов. А деканаты все в главном корпусе.

Он уставился выжидающе. Я мотнул головой.

– Спасибо. Разберусь.

Андрей исчез. А я ни фига не разобрался: в чёрно-белом плакате на всю стену, разграфлённом, полном сокращений и диких названий, не было даже толком написано, чему учат на каждом из факультетов. Я решил, что позже посмотрю отзывы в интернете или просто выловлю кого-нибудь у проходной и расспрошу под видом абитуриента. А пока пойду в столовую. Со вчерашнего утра, кроме этой картошки несчастной, крошки во рту не было.

В столовой было малолюдно и пахло невкусно: мокрыми тряпками, чем-то солёным. К горлу привычно подкатила тошнота, но аппетит это не перебило. Я шагнул за перегородку к линии раздачи и быстро осмотрел предложенные блюда. Увидал запеканку со сгущёнкой и побежал к кассе:

– Запеканку с чаем будьте добры…

– Пятьдесят три.

Положил на блюдечко с голубой каёмкой пятьдесят рублей бумажкой и ещё три металлическими по рублю. И встал, в ожидании, пока мне дадут тарелку. Кассирша меж тем не торопилась, считала у себя в ящичке деньги, на меня не смотрела.

– А… Запеканку-то?..

Она воззрилась на меня, как на идиота:

– Так возьми!

– С прилавка прямо?..

– А откуда ещё?

Я пожал плечами, скрывая смущение, отошёл от кассирши подальше и потянул к себе ближайшую тарелку с запеканкой, на которой щедрой лужицей желтела сгущёнка. Взял с верхней полки стакан чаю. Балансируя, отошёл от линии раздачи, приглядел себе в углу пустой стол и уселся там. Сообразил, что опять без вилки. Пришлось вернуться к лотку у кассы, где лежали столовые приборы. Кассирша мазнула по мне взглядом, но без всякого узнавания. Я поскорей отошёл к своему столу. Воткнул вилку в запеканку, и есть резко расхотелось. Пелена, разошедшаяся было перед глазами, снова сошлась, на хребет, пригибая к блестящему синему столу, рухнула тяжесть. Резко заболела голова. Перед глазами замелькали студенты, задвигалось, затрещало, в уши полезли звон, голоса. Я откусил запеканку, и она показалась несолёной. Я посолил из белого стаканчика, просыпал. Заныли вчерашние ранки от картошки – будто обожгло. Я помотал головой. Ворот душил, хватало воздуха. Всё вокруг завертелось, смешалось в карусель. В левое ухо всё лез, ввинчиваясь, механический голосок… Что я здесь делаю? Почему я тут? Как всё это произошло, что случилось? Мама… Мам!..

Вспомнилась школа. Что к чему школа? А к тому, что без ЕГЭ ведь не поступишь… Денег на платное у меня хватит, только если только отцовых кукол продать. Но Наталья же сказала: подожди пока, не лезь. Она, по ходу, в теме: отец, видать, рассказывал… Ладно, ладно… Что-то надо делать со школой. С деньгами. С куклами. Со всем этим…

В поле зрения ворвалась чья-то рука, на стол опустилась пёстрая афиша. Звонкий бесполый голос позвал:

– Приглашаем на поэтический вечер!

Я вскинул голову, но тот, кто положил афишку, уже болтал с ребятами у соседнего стола. Я так и не понял, пацан это был или девушка: некто коротковолосый, в снежно-белой безразмерной толстовке.

Такая же ослепительно белая афиша резала глаз. Я смял её. Потом разгладил.

Клуб поэзии. Надо же… Тут и клуб поэзии, и радио. Хорошая самодеятельность. Когда там у них этот поэтический вечер? Надо же, сегодня! Аж через полчаса, в главной библиотеке. Оперативно реклама работает, однако…

Пойти, что ли. Всё равно делать нечего.

Голова всё ещё кружилась. Я поднялся, через силу отнёс тарелку с расковырянной запеканкой на стол с грязной посудой и побрёл к выходу. Силы как будто выжали; я чувствовал себя шариком, из которого сцедили воздух. Чпок-чпок – шарик вылетел из столовой. Чпок – забыв шапку, оказался на улице. Чпок – побрёл в сторону главного корпуса, за которым, судя по карте, располагалась библиотека, где и собирался поэтический клуб.

Что я там забыл? Какая такая поэзия?

Что угодно, лишь бы забить тоску.

***

Пока я отыскал вход в библиотеку (какая-то пристройка на задах здания, спереди и с боков – одни окна, дверей нет), пока сдал вещи в гардероб, пока нашёл абонемент художественной литературы – полчаса уже и прошло.

В афишке было указано «пом. двести восемь». «Пом.» – это что? Помойка? Помывочная? Оказалось – помещение: крохотный закуток в компьютерном зале, отгороженный от читальни стеллажами с советской энциклопедией.

Здесь вообще всё было по-советски: ковёр, столы, шторы с узорами, сухие цветы в вазе. Сначала я думал, что заблудился, явился не туда. Подошёл к кафедре, за которой сидела молоденькая очкастая библиотекарша, но только открыл рот, как услышал из-за угла:

– Ну, дорогие друзья, начинаем ежегодный поэтический вечер! Поблагодарим гостеприимный художественный абонемент, принимающий наш клуб уже который год… Обычно мы собираемся намного скромнее, постоянные члены клуба подтвердят. Но на традиционный Призрачный Февромарт всегда устраиваемся здесь, вот уже девятнадцать лет. На будущий год будет юбилей, и, может быть, мы договоримся с ректором, сможет провести вечер в актовом зале… Пока заглядывать наперёд не будем и начнём наш с вами вечер стихов.

Голос был старческий, дребезжащий, но такой… глубокий. Мерный. Я заслушался. Вздрогнул, когда библиотекарша окликнула:

– Вам что, молодой человек?

– Вечер поэзии – это там, да?..

– Да, да. Идите. Они только начали. Сядьте там с краешку…

Девушка махнула за стеллажи, я обогнул длинный, низкий шкаф и вынырнул из полумрака библиотеки на ярко освещённый островок столов, сдвинутых среди компьютерного зала. Компьютерным его можно было назвать с большой натяжкой: штук пять пожелтевших мониторов с выпуклыми экранами, пучки проводов, аккуратно схваченные синей проволокой, старинные коврики для проводных мышек… Немудрено, что за этими мамонтами никто не работал. Зато за столом народу было полно: больше девушек, но парни тоже сидели. Все они скучились вокруг пожилой женщины с высокой седой причёской – она-то и говорила так понравившимся мне мелодичным, глухим голосом.

Стараясь не привлекать внимания, я сел за крайний стол, слегка отодвинул монитор, чтобы лучше видеть происходящее, и уселся уж было поудобней, когда пожилая председательница, пересказывавшая историю клуба, закончила и заявила:

– А теперь хватит болтать, друзья мои дорогие. Будем читать стихи! Я – как мешок, доверху набитый стихами! На любую тему найдётся стихотворение. Вот и мы с вами сегодня будем читать на любые темы… Начнём, конечно, с собственных. Напоминаю, что в конце мы выберем победителей в состязании авторов и чтецов. Если что-то читаете – участвуете в конкурсе по умолчанию. Если не хотите участвовать, объявляйте это перед чтением… Ну… Кто желает первым?

Я усмехнулся про себя. Какой идиот вызовется первым? Кому вообще не стрёмно свои стихи читать вслух? Состязание ещё устроили… Но, к моему огромному удивлению, круг закопошился. Студенты запереглядывались. Интересно, они все настоящие студенты, или есть как я, бродяжки залётные?.. Надо же, стихи ещё сочиняют. Шепчутся, подталкивают друг дружку, а первый-то так и не вызывается…

– Друзья?.. – подбодрила председательница.

Ну-ну, жди, как же, вызовется кто-то, как бы не…

– Катенька? Конечно, давай, давай. Что ты нам прочитаешь?

Катя – та самая, вчерашняя Катя! – сидела ко мне ближе всех, но спиной – потому-то я её не узнал. Лихорадочно, стремясь успеть, пока она не начнёт читать, я перебежал за стол напротив, чтобы видеть её лицо. Кажется, она краем глаза заметила движение – покосилась, нахмурилась, но вернулась к разложенными на столе бумажкам.

– Катюша?..

Народ почтительно примолк. Я тоже замер. Кто-то шепнул:

– Про рыб прочитай…

Про рыб? Тут, выходит, и поклонники есть, знатоки творчества?..

– Эдда Оттовна, я про театр кукол. Неконкурсное.

Я вздрогнул. Закружилась голова, дёрнулась тень от настольной лампы. Все звуки остановились; стих шорох страниц, щёлканье мышкой; выключили голоса.

– Я не пойду в театр кукол.

Там что-то… что-то неживое.

Там брошен тюль на чёрный угол,

Там пляшут тени под рукою.


Там алебастровые люстры,

Там фееричные сонаты.

Там танцы, окрики и бюсты,

Там где-то вход в чертоги ада.


Катя читала, седая Эдда Оттовна мерно покачивала головой, а у меня с каждой строчкой переворачивалось что-то внутри. Перед глазами поднималось знакомое закулисье. Оживал отец. Оживали в его руках пыльные куклы.


Щелчок, и судорожно леска

Взлетит, а следом вспрыгнет локоть,

И куклы встанут в арабески,

И куклы живы, кривы, ловки.


Стены библиотеки расступились, столы и люди отошли в тень. Их заменили картины из такого глубокого детства, что до этой секунды я не был уверен, что помню их. Я ощутил свою руку сжатой в огромной ладони отца. Запахло воском, клеем, папье-маше, нагретой на софитах пылью. Я снова был там, с батей, в том театре марионеток, где он нашёл Кабалета.


Покажут нити: мы ведомы.

Нить отзовётся резким смехом.

Завалит окна пудрой снега.

Я не пойду. Там тьма в том доме.


Катя замолчала. Прежде, чем раздались первые хлопки, я бросился вон, выскочил из библиотеки и, задыхаясь, побежал к проходной. До закрытия банка, из сейфа которого отец умолял забрать кукол, оставалось полтора часа. Я успею.


Глава 7. Банк

Олег бежал, как не бегал кросс перед военными сборами в десятом. Задыхаясь, оскальзываясь, яростно дыша ртом. В голове, подгоняя, звучал Катин голос: покажут нити: мы ведомы. Нить отзовётся резким смехом… Ему тоже хотелось смеяться; может быть, сказывались недели напряжения и тоски.

Когда-то покидают нас любые печали. Олег знал, печаль об утраченной жизни не рассеется ещё долго. Но, подвластная услышанному стихотворению, она словно сдала одну из позиций, с хрустом отступила… Он чувствовал: тоска вернётся. Но пока есть передышка, несколько часов, может быть, дней покоя. Кто-то взмахнул рукой, и его временно отпустило. Щелчок, и судорожно леска взлетит, а следом вспрыгнет локоть… Кто-то и его дёрнул за ниточку: накипь на душе разошлась, а тело послушно шевелилось, бежало, впитывало новую жизнь…

Кое-где на улицах ещё остались новогодние украшения; Олег летел мимо обмотанных гирляндами деревьев, мимо залепленных бумажными снежинками витрин, мимо цветных флажков на фонарях. В ушах грохотала кровь, а слова стихотворения, на удивление запомнившиеся с одного раза, ложились на звуки вечерних улиц: сигналы машин, свист ветра, пиликанье светофоров на перекрёстках, шум тысяч шагов…

Подходя к банку, Олег испытал мимолётную жалость: возможно, имело смысл дождаться Катю с поэтического вечера, свести более близкое знакомство. Но… Он ещё успеет; в конце концов, кто мешает подойти к ней в общаге? В следующий раз он не станет вести себя как болван. В крайнем случае, разыщет того толстячка из комнаты напротив кухни и попросит нормально познакомить его с Катей.

Отряхивая ботинки в предбаннике, Олег даже слегка стыдился, что вот так, из-за каких-то строчек и горящих Катиных глаз позабыл о маме, об отце.

– Но ведь не забыл же.

Охранник подозрительно обернулся, и Олег закончил, уже про себя: не забыл же. Вот, идут за твоими куклами, батя.

К счастью, паспорт был с собой: мама заставляла всегда носить его в рюкзаке, на всякий случай. Вот и настал случай… А кроме паспорта не понадобилось никаких документов. Олег даже удивился. Вспомнился эпизод из «Кода да Винчи»1 – как из сейфа забирали ценный криптекс2. Там нужен был какой-то код…

Впрочем, как оказалось, и тут тоже. Только объявили об этом уже в самый последний момент, когда сотрудница банка в вырвиглазно-синем галстуке провела его в тесную комнатку в полуподвале.

– Набирайте.

– Что?.. – воззрился на неё Олег, всё ещё высунув язык, как гончая после охоты.

– А, да… Простите, Олег Валерьевич, у вас же не цифровой код. Одну минуту…

Девушка исчезла, оставив его среди решёток и белых стен. По натянутым нервам стегануло страхом: сейчас стены сдвинутся, полоток пойдёт вниз… Олег мотнул головой, отгоняя дурацкие мысли. Что там она сказала? Не цифровой код? Если не цифровой, то какой?

– Назовите кодовое слово, пожалуйста, – снова появляясь в дверях, попросила девушка.

Олег нахмурился. В письме отца о кодовом слове не было ни намёка.

– Оно точно есть? – глупо спросил он.

– Разумеется, – с лёгким удивлением учтиво ответила сотрудница банка.

Если отец не дал подсказки, значит, это что-то очень, очень очевидное. Куклы? Слишком просто. Хотя, может быть, как раз оно.

– Сколько у меня попыток?..

– Две.

– Куклы.

– Неверное кодовое слово.

Олег закусил губу. Не хватало проморгать отцово наследство из-за тупости.

– Одну минуту… – попросил он, приваливаясь к стене. Сердце грохотало, ноги гудели после бега. Мысли путались. Что такого мог загадать отец? Их фамилию? Мамино имя? Тоже слишком просто, Крыловых пруд пруди, и Ангелин тоже. Что тогда? Что-то, что легко придёт в голову, что обязательно связано с куклами – в этом Олег не сомневался, у бати все пароли были связаны с театром, – что-то, что он знает так же хорошо, как отец… Что-то самое частое… О чём отец говорил больше всего? Кукольный театр – это понятно… Но слишком обще… Что-то у́же…

Девушка деликатно кашлянула.

Ну что, что? Что они оба знали? О чём отец говорил чаще всего? Куклы. Театр. Головы, руки, механизмы, корпуса, кукольная анимация… Открывающиеся рты, хлопающие веки, блёстки на глазах… Ну что ещё? Лески, локти, арабески? Опять эти стихи прыгают в голове, заклинило, как карусель, как лопасти вечного ветряка в кабинете физики…

– Мельница. Мельница, – проговорил Олег, задыхаясь, проделав в мыслях маршрут куда более стремительный, чем совсем недавно пробежал наяву.

– Всё верно, – кивнула девушка и загремела связкой ключей на сером облезлом шнурке, похожем на сантехнический лён или крысиный хвост. Прошла, наверное, целая минута, прежде чем решётка распахнулась, и перед Олегом предстала крохотная дверка сейфа – ещё меньше, чем шкафчик в школьной раздевалке. Волнение исчезло; совершенно хладнокровно проворачивая ручку сейфа, он удивлялся, как это кодовое слово не пришло в голову сразу. Мельница. Этой пьесой, «Серой мельницей», отец проел плешь и ему, и маме… Куклы, которых он с таким упоением и ослиным упрямством собирал так долго, – это ведь персонажи именно «Серой мельницы». Как же просто…

Дверь отошла, внутри сейфа вспыхнула яркая лампа, и Олег сразу же разглядел знакомый ребристый чемодан – в похожем у матери хранились нитки и швейные побрякушки. Но этот напоминал обыкновенный только снаружи: внутри он был разделён на гнёзда, устланные опилками и бархатной бумагой. В каждом гнёздышке лежала кукла; три были заполнены, четыре пустовали, – по крайней мере, так он помнил.

Олег протянул руки к чемодану.

Пальцы дрогнули. Полыхнуло, ослепило до плотной белизны перед глазами: я хочу его взять. Быстрей! Могут украсть, забрать, сказать, что не верно кодовое слово, что нет права, не хватает каких-то документов… Нет! Я возьму его! Сейчас!

Девушка отшатнулась. Он сквозь вату услышал, но не разобрал:

– Вам нехорошо?

Не обращая внимания, потянулся, вдохнул спёртый воздух, хлынувший из ячейки, и наконец ощутил кончиками пальцев, ладонями, щекой тёплый, ребристый, такой знакомый бок чемодана. Только когда руки ощутили тяжесть, сравнимую, пожалуй, с годовой кипой учебников и ноутбуком в придачу, сердце перестало, как бешеное, выпрыгивать из груди. Гул затих. Олег глубоко, судорожно вдохнул, выдохнул и обернулся к сотруднице банка:

– Я хочу забрать чемодан. Сейчас.

– Да, конечно, – с некоторой тревогой в голосе тут же ответила она. – Будете проверять содержимое?

Окатил страх: что, если там не то? Вдруг это мамин чемодан с шитьём? Вдруг обокрали, забрали, успели вперёд него?! Пальцы потеряли чувствительность, подцепить застёжку удалось только с третьего раза. Зажмурившись, Олег откинул крышку. Несколько раз сглотнул, открыл глаза и прямо-таки почувствовал, как облегчение придавило его к земле. Вцепился в край хлипенького стола, на который, даже не заметив этого, опустил чемодан. Быстро, тщательно осмотрел кукол. Надо же… Он и не думал, что помнит их так подробно. Незабвенные третьи глаза и медные кольца в бородах Онджея и Орешеты, начищенная сверкающая пряжка на пузе толстяка Кабалета и…

Четыре гнезда были заполнены. Три пустовали. В среднем, в котором всегда просвечивал красный бархат, лежала она – та, на которую отец променял маму.

Нет, не Наталья, конечно. Изольда.

«Вот, знаешь, говорят – страшная красота. Неземная. Это про неё», – вспомнились слова отцовой любовницы.

У Олега в голове всплыло – космическая. Если бы его попросили описать Изольду точнее, он бы не смог – даже в куда более спокойном состоянии, нежели теперь. Космическая – с молочно-белыми в лучах стерильных банковских ламп волосами, с белой до прозрачной голубизны кожей, с жемчужно-розовыми, но тоже почти белыми губами. Тёмные, опушённые смолисто-чёрными ресницами глаза. Хрупкие запястья. Тонкая шея, отливающее голубым и розовым воздушное платье…

Кукла смотрела совершенно живыми глазами. Из чего там они были сделаны? Стекло, акрил, краски – бесчисленные лекции отца не прошли даром. Я вгляделся в Изольду, посмотрел прямо ей в глаза – она была как человек, ей можно было смотреть в глаза, и она как будто что-то выражала, отвечала своим взглядом. Нет, тут, конечно, не просто стекляшки. Немецкое выдувное стекло ручной работы – как минимум. Волосы… Олег ногтем коснулся светлых, слегка вьющихся прядей. Определённо, натуральные. Никакой канекалон3 не даст такого матового блеска, такого естественного завитка…

Он поймал себя на том, что голос в голове, выстраивающий все эти фразы, оценивающий куклу, определённо принадлежит отцу. Кажется, впервые в жизни это не навеяло скуку, не взбесило. Это казалось не просто интересным; это казалось жизненно, необходимо важным в данную минуту.

Не удержавшись, Олег, едва касаясь, провёл подушечкой по белой руке куклы. Тёплая и бархатная, словно живая. Не полиуретан, не ткань, не пластик – тьфу, тьфу! Возможно, мягкий винил; это он выяснит позже, да и надо ли..

– Всё в порядке, – не узнавая своего голоса, прохрипел Олег. – Я забираю их сейчас же.

Уже на ступенях банка ветер прогнал кукольный хмель. Дурман слетел с глаз; Олег, словно и не было последних сорока минут, с удивление поглядел на чемодан в руках. Вдруг вспомнил, чего этот чемодан стоил матери. Порыв – швырнуть его, разбить кукол вдребезги – был мощен, но миновал мгновенно. Разрываясь между нежностью и ненавистью, неся кукол, как самый драгоценный и опасный груз, Олег пошёл в общагу. О том, чтобы перенести их в другой сейф, спрятать, расстаться с ними – не было и речи.

Он спрашивал себя, что толкнуло его на этот внезапный бег – банк, сейф, чемодан. Неужели всего лишь стихотворение? Всего лишь память?

Неужели отцовское сумасшествие пустило корни и в нём?

А ещё – как же так вышло, что за всеми этими событиями, за всеми хлопотами он даже не узнал, не вспомнил, как, когда, где похоронили отца?..


Глава 8. Общага

Чемодан оттягивал руки.

Добравшись до студгородка, я так вымотался, что и не подумал зайти в продуктовый. Но голода не было; внутри царила удивительная, воздушная пустота. По ходу, как говорил батя, сегодня я питался эмоциями. Я взобрался на крыльцо (на этот раз лавка пустовала, и никто не курил), задрал голову, рассматривая окна. Кое-где, как и в городских домах, ещё сияли новогодние фонарики, кое-где сквозь цветные шторы просвечивали такие же цветные лампы: окна горели зелёным, синим, жёлтым, бордовым, оранжевым. Кое-где штор не было вообще. Я попробовал найти глазами свой закуток на втором этаже, но даже не смог сообразить, в какую сторону от крыльца смотреть: вправо или влево. Ладно, шут с ним… Отдышавшись, я вошёл в холл. Охранника не было, и я беспрепятственно завернул к лестнице. По коридорам вяло прогуливались жильцы – бормотали что-то, шаркали, словно все разом чего-то обкурились. Или это со мной творилось что-то не то… Однако при виде меня народ оживлялся, поднимал головы, пялился на чемодан. Я покрепче прижал его к груди и прибавил шаг.

Ввалился в комнату. Внутри было душно, противно пахло тухлой едой. Вспомнил, что не доел и не выкинул картошку. Осторожно положил чемодан на разворошенную кровать, не удержался и принялся открывать.

Щёлкнули застёжки. Бархатное нутро мягко светилось: в сиянии потолочных ламп этот бордовый, тёплый ореол казался уютным и ласковым. Напоминал плюшевое кресло в родительской комнате – под абажуром, рядом с книжным шкафом.

Я склонился над чемоданом, вдохнул сладковатый, портновский запах пыли, тканей, мела. Быстро осмотрел кукол: как они перенесли дорогу? Вроде бы ничего. Широкие резинки-крепления, благодаря которым куклы держались в своих гнёздах, сработали на славу, только у Орешеты чуть сбилась борода. Кабалет так и сиял здоровьем и весельем; Онджей натужно улыбался толстыми, мясистыми губами – наверное, из фоамирана4: уж слишком скульптурные, с трещинками, со складками – совсем как человечьи…

Осмотр Изольды я нарочно оставил под конец – старался не глядеть на неё, пока оглядывал других кукол. Но, удостоверившись, что с остальными всё хорошо, наконец отдался её зову. А Изольда звала – как иначе можно назвать салатово-голубое, пульсирующее свечение её волос, взгляд из-под полуприкрытых ресниц, всю исходившую от неё белизну?.. Я улыбнулся и посмотрел на куклу.

– Неземная.

Мне показалось, на её щеках проступил румянец. Я усмехнулся над собой и аккуратно закрыл чемодан. На миг захотелось взять её в руки; впрочем, не только Изольду, их всех: все эти крохотные оборки, пряжки и башмаки, выверенные лица, нарядно подробные одёжки, трепетавшие на сквозняке волосы… Но не грязными же пальцами, не пыльными ладонями, трогавшими невесть что в столовой, библиотеке, банке, было их трогать!

И да. Эта, космическая, Изольда не имела ничего общего с той, что я видел у отца раньше. Оригинал и подделка. Фальшивка против сверкающего бриллианта. Я уже не испытывал к этой кукле прежней ненависти; скорее, она казалась больным, но очень красивым зверьком – что-то внутри требовало помочь ему, укрыть и спрятать. Беря такого зверька в руки, ощущаешь брезгливость и нежность.

Я накинул на чемодан казённое покрывало и метнулся в сторону кухни. Наверное, где-то должна быть и умывалка, душ, но разыскивать не хотелось. Хотелось поскорее вымыть руки, умыться, смыть с себя эти улицы, эти стихи, эти кодовые слова… Впрочем, стихи – незачем. Стихи, наоборот, хороши…

Ополоснув лицо в жестяном кухонном корыте, я вернулся в комнату. Её неухоженность, пустота, бардачность резанули по глазам. Не скажу, что я особый чистюля, но нашу квартиру мама всегда держала в порядке. А здесь… Необжитость накладывалась на устроенный мной хаос, и это казалось не просто неправильным – невозможным. Я представил себя на месте Изольды: притащили в какую-то дыру, в какой-то колодец за решёткой… Поморщился. Аккуратно переставил чемодан на стол, заправил кровать, вернул чемодан на место. Достал влажные салфетки и тщательно протёр пыль – подоконник, столешница, спинка стула, тумбочка, ручки шкафа и двери. Салфеток ушла целая пачка, но стало ощутимо лучше. Раскрыл окно, чтоб проветрить. Попытался сообразить, смогу ли вымыть пол. Смогу-то, конечно, смогу, но ни ведра, ни тряпки… Всё-таки нужно найти здесь туалет или какую-то каморку, подсобку… Кажется, вчера я видел уборщицу в синем халате – должна же она где-то хранить свои швабры.

Я запер дверь и отправился на поиски. По коридорам гулял весёлый матерок, из кухни несло подгоревшим мясом. Отметив, что мне по-прежнему не особо хочется есть, я обнаружил, что мужской душ расположился прямо напротив моей комнаты: узкое, влажное помещение, обделанное тошнотворно-персиковым кафелем. Пахло, к счастью, приемлемо. Я толкнул скромную боковую дверь – она не поддалась, но трухляво всхлипнула. Я поддал сильней, дверь распахнулась внутрь, и я оказался в той самой каморке, о какой мечтал: вёдра, швабры, веники и тряпки на любой вкус. Надеюсь, местная уборщица не рассердится, если я воспользуюсь казённым имуществом.

Я набрал в ведро горячей воды, плеснул жёлтой жидкости для мытья полов, взял тряпку, направился в свою комнату и сразу же ливанул на линолеум пенной жижи. Чуть погодя пожалел: начинать надо было с сухой уборки. Весь пол, а особенно углы, покрывал слой строительной, чуть солоноватой на вкус пыли. Похоже, в комнате до меня и вправду никто не жил… Тряпка развозила по полу широкие белые разводы, пыль поднималась, оседая на волосах, лице, что противней – в носу. Но я не сдавался, вылизал тряпкой все углы, согнал пыль в центр – получилась мрачная пирамидка, – и смачно смахнул её в ведро. Вылил, навёл чистой воды и помыл заново. Запыхался, взмок, извозюкался (надо было хотя бы джинсы поменять на спортивные штаны), но был доволен. Рассовал сумки по полкам шкафа, сходил помыть сковородку, сунул ведро и тряпку обратно в чулан…

Пока прибирал, не заметил в азарте работы, а теперь почувствовал: в комнате настоящий дубак. Когда вошёл – влажный, вспотевший, с мокрыми волосами, – в первый миг подумал, что этот Дед Мороз дует на меня из окна и прямо сейчас заморозит. Покрасневшими пальцами закрыл окно, повернул ручку. Плюхнулся на стул.

Руки тряслись, во всём теле ощущалась слабость, но в голове было пусто, а на душе – легко. Впрочем, не только в голове и на душе; в желудке тоже было легко и пусто. Не то чтобы я проголодался, но, по крайней мере, перекусить захотелось.

Фыркнул, вспомнив про батин антипохмельный рецепт. Так часто бывало: он вваливался среди ночи, они с мамой ругались, мама уходила спать ко мне в комнату, а отец сидел на кухне до утра, курил, дожидался, пока мама спозаранку убежит в колледж, а потом принимался драить квартиру. Врубал музыку, натягивал перчатки до локтя, начищал сантехнику, засовывал в стиралку все коврики, шторки, намывал полы… Потом сидел, довольный, как слон, наблюдая своё отражение в сверкающем, ещё не просохшем ламинате. Говорил, после бессонных ночей и выпивки – самое то.

У меня ночь была сонная, и пить я вроде не пил, но тоже помогло. Как будто не комнату вымыл – себя. Кстати, себя бы тоже не помешало. Я покопался в сумках, нашёл полотенце, штаны, футболку и отправился в душ. Выяснилось, что не хватает мыла. Что ж, прощай, моё земляничное мыльце, тебя, наверное, уже измылили арендаторы… Пришлось довольствоваться обмылком, оставленным кем-то в раскисшей картонной пачке. Надеюсь, его хозяин тоже не будет на меня в обиде.

В комнате по-прежнему было холодно. Я выключил колючий белый свет – остались только огоньки из окна, – сел на кровать, подтянул к себе чемодан. Уж теперь я мог рассмотреть кукол не спеша; теперь за хламовник не стыдно.

Я открыл чемодан, и из-под крышки снова брызнул лёгкий голубоватый свет —неуловимый, нежный оттенок. Такой бывает в радуге, и ещё когда ныряешь с открытыми глазами. Если бы Изольда была русалкой, её родные воды были бы вот такого цвета…

Из чистого обязательства я мазнул взглядом по близнецам и Кабалету и наконец, затаив дыхание, отряхнув ладони, взял в руки Изольду. Какой она была хрупкой… И совсем невесомой. Какой-то необычный материал, всё-таки, кажется, не винил. Как и в банке, мне показалось, что кожа её тёплая, совсем не пластмассово-нейтральная, как подобает куклам. Но только теперь она стала ещё теплее; я обхватил замёрзшей рукой её голень и почти согрелся. Улыбнулся, глядя в опущенные, спрятанные под ресницами глаза. Она как будто рисовалась, эта кукла, будто играла в скромность: ну как можно молчать, потупив глаза, когда обладаешь такой красотой?

Я помотал головой, прогнав мысль, что думаю о ней, как о живой. Наверное, это от недостатка общения. Надо бы пойти, поискать хотя бы того толстяка, выйти в кухню, порасспрашивать людей о факультетах. Да, я же и Катю ещё хотел разыскать.

И хорошо бы сообразить поесть.

Изольда в моих руках благосклонно улыбнулась. Я расправил складки её голубого, пышного платья из фаты и шёлка, поправил светлые локоны и вернул в бархатное гнездо, к собратьям по спектаклю. Закрыл чемодан; в комнате резко стемнело. Улыбнулся, сам не зная, чему, вышел, затворил дверь и запер на ключ – два с половиной оборота, замочный максимум.

***

В коридоре пахло сладко, едко и совершенно незнакомо. Ближе к кухне запах усиливался, но он точно не был ароматом еды. Я заглянул в кухню – свет выключен, мрачный силуэт курит в окошко, – повертел головой. Вчера толстяк метнул куриную шкурку из двери напротив – вероятно, там он и живёт. Ничего не случится, если я постучу?..

– Открыто, – крикнули из комнаты. Я помялся на пороге, не решаясь войти так сразу, толкнул дверь… Меня встретил сумрак, прореженный сиреневыми звёздами, и тот самый запах, что шёл с кухни, только ещё более густой.

– Заходи, заходи, – позвали из глубины. – Чё, с плитой-то вчера справился?

О. Надо же, помнит.

– Привет. Слушай, я хотел…

Чего я хотел, сказать не получилось: заиграла музыка. По комнате волнами разошлись протяжные, звонкие удары, словно медной лапкой шлёпали по панцирю черепахи. Медитативная, гипнотизирующая мелодия заливалась в уши, глаза привыкали к темноте. Секунду спустя, сквозь волны музыки и мрака, я различил у окна того самого толстяка – он полулежал на стуле и плавно, в такт мелодии, водил рукой. Другой рукой он держал у рта узкий шланг.

– Эм-м… Прости, что не вовремя…

– Нормально, – успокоил толстяк. – Садись. Ярослав.

– Я не Ярос…

Хотел сказать: я не Ярослав, я Олег. Потом дошло: это он так представился; это он – Ярослав.

– Олег.

– Угостишься?

Я не понял, чем. Подошёл ближе. Толстяк протянул мне тот самый шланг, что держал в руке.

– М-м?.. Хорош.

– Это… что?

– Кальян, – сытым, довольным голосом ответствовал Ярослав. – Ежевичные угли. Будешь?

Так вот чем так сладко воняло!

– Не, спасибо. Слушай, я хотел спросить – ты вчера девочку окликнул, Катю. Она тут живёт?

Ярослав кашлянул, покосился на меня.

– Ещё один кавалер?

– При чём тут кавалер? Просто забыл ей вчера нож отдать.

– Есть древняя восточная традиция: если один другому дарит холодное оружие, то как бы признаётся в чувствах…

– Чушь какая. Никогда не слышал, – чувствуя себя крайне неуютно в этой космической, с лиловыми всполохами и черепашьим шлёпаньем комнате, буркнул я. Ярослав (судя по всему, он был слегка в подпитии; или, вернее, в подкурии) не обиделся. Вздохнул, сунул конец шланга в рот и замолчал. Я тоже молчал, не зная, что предпринять. Вроде как человек расслабляется, отдыхает, чего я полезу со своим. Вроде как меня пригласили: заходи. Угоститься предложили. Вроде как уже ясно, что у Кати кавалеров пруд пруди, и мне с этой толпой, со своей пустотой и сумятицей в голове, точно не тягаться. С другой стороны…

– Так где она всё-таки? – грубовато спросил я. – Она здесь живёт?

– Да кто её знает. – Ярослав выпустил изо рта дым, благодушно пожал плечами. – Когда здесь. А когда не здесь.

– В смысле? А учится-то она хотя бы в этом институте?

– Да кто её знает, – повторил Ярослав. – Вроде да, в нашей группе… Но тоже то учится, а то не появляется месяцами.

– И вы не спрашивали? Не узнавали ничего? – поразился я.

– А ты попробуй у ней узнай, – усмехнулся толстяк.

Под окном проехала машина, свет фар веером прокатился по полотку, и на миг мне показалось, что Ярослав похож на Кабалета. Я фыркнул: ещё чего не хватало! Разве что толщиной… Ярослав принял фырканье на свой счёт, кажется, даже слегка обиделся:

– Это она только с виду такая простая. А так…

Он поманил меня пальцем. Я почему-то нагнулся, подошёл на цыпочках, пробираясь сквозь клубы дыма. Ярослав обдал меня ежевичной кальянной вонью и шепнул:

– Вот ты тоже откель взялся? Не рассказываешь… Вот и она не хочет. Но вообще, говорят, она куда-то в киношный собиралась, да не поступила. То ли на артистку, то ли на оператора. Пошла сюда. Знаешь же, как про наш инстик говорят? Кому некуда идти, приходите все в КИТИ. Вот она и пришла. Вроде бы учится, но вообще не парится, где-то там себе портфолио набирает, чтоб на будущий год снова поступать…

– А на кого, говоришь, она хотела? – с тревогой спросил я. – На оператора?

– Ну, на оператора. Или на артистку. То ли на видеографа какого-то… В их-то вуз, в отличие от КИТИ, просто так не придёшь.

– Да уж.

– Угостись, – снова предложил Ярослав, обретая прежнее добродушное настроение. – Хорошие угли, хорошо успел раскалить. А то, бывает, только положишь на плитку, и сигнализация завоет или коменда прибежит.

– Так ты их на плитке греешь? – ужаснулся я. – А… Пожара не будет?..

Ярослав махнул рукой и чуть не сбил стеклянную, булькающую и слабо светящуюся тушу кальяна.

– Ка-акой пожар! – ловя кальян, пробормотал он. – Тут такая система… Всё зальёт. И нас с тобой зальёт…

Так. Похоже, тут сегодня ловить уже нечего.

Я предпринял последнюю попытку:

– Я её сегодня видел в библиотеке. Значит, она сейчас тут? В смысле, живёт, учится?

– Кого? Систему? – не въехал Ярослав.

– Катю!

– А-а… Да кто её знает, – в третий раз с досадой буркнул он. – Чай, от ножа не обеднеет…

– А как же все истории о голодных студентах?

Ярослав обвёл рукой свои лиловые покои – судя по единственной в комнате кровати, соседей тут не водилось, – и заявил:

– Это не про нас. Не про Катюху точно. Она моделью знаешь сколько поднимает?

Она ещё и модель. Ну точно не про нас.

– Слушай, друг… Коля?..

– Олег.

– Слушай, Олежек… Ты или присоединяйся, или, будь добр, топай в свою пещеру. Ко мне староста придёт, и, понимаешь, ты со своей постной миной… будешь лишноват.

«Будешь лишноват». Интересный оборот. Надо запомнить.

– Спасибо за гостеприимство. Я пойду, наверное.

Ярослав, не пожелав тратить слов, махнул. На пальце сверкнул крупный, с печаткой перстень. Просто мафиози.

Уже на пороге я добавил:

– И за информацию спасибо. Если Катя появится, ты маякни, ладно? Я в крайней комнате.

– Оки, – согласно кивнул Ярослав. – Дверь там закрой, чтоб в коридор не духарило…

Я плотно прикрыл дверь и с облегчением вдохнул общажный воздух, после логова Ярослава показавшийся свежим и благоуханным. Вернулся в комнату, вытащил остатки картофеля. Снова занял у кого-то нож, масло и уже с бо́льшим знанием дела сварганил себе ужин. От сытного запаха подвело живот, но есть почему-то опять расхотелось. Я всё-таки поковырялся: не дело совсем себя запускать, стану ещё доходягой. Вымыл жирные руки, заперся в комнате и снова открыл чемодан. Ровно и радостно засветилось голубоватым подводным светом. Я взял в руки Изольду – она улыбалась, склонив голову.

В конце концов, маме не помогло столько лекарств. Кто сказал, что помог бы Неопассол. А Изольда… Может, батя был прав: эта кукла стоила того, чтоб её купили. Если бы мама её увидела, то, наверное, поняла бы.


Глава 9. Школа

Олег проснулся на удивление бодрым. Некоторое время не мог сообразить, почему над головой белая сетка, сквозь которую просвечивает синий матрас. Потом резко вспомнил, приготовился к тому, что снова окатит тоской… Не окатило. Тяжёлые мысли ворочались где-то на задворках сознания, но в фокусе стояли уже совсем другие дела. Для начала – решить насущную проблему еды, потому что жрать опять хотелось, хотелось так, что на всю пустую комнату, чуть ли не отдаваясь эхом, урчал живот.

Картошки не осталось, да и желудок требовал чего-нибудь нового. Олег полежал с минуту, раздумывая, покосился за окно, где метель расчертила всё косыми серебристыми нитками, с кряхтением спустил ноги с кровати. Слегка закружилась голова, и только. Когда встал, по телу прокатилась слабость, но ощущение не было плохим; наоборот – словно выздоравливал после долгой, непростой болезни.

Умывшись, Олег заперся в комнате («Надоело уже ключом, надо будет как-то пристроить щеколду…») и достал наличку. Да, за душой теперь лежало прилично… Надо бы только растянуть это. Мало ли, что будет дальше.

Пересчитав деньги, Олег решительно разделил их на две кучки. Одну, потолще, спрятал обратно: в кулёк, потом в старые шорты – и сунул на самое дно спортивной сумки. Подумав, достал обратно и пристроил между бархатных гнёзд кукольного чемодана. Изольда приветливо улыбнулась.

– Извини, – быстро шепнул Олег. – Дела. Позже…

Что будет позже, он толком не знал, но внутри жило предвкушение радости. Должно же случиться что-то хорошее в этой череде черноты.

Остатки денег Олег сунул в рюкзак. Надо бы обзавестись кошельком. Восстановить карту, потерянную ещё во время маминой болезни. Как-то втягиваться, соображать, решаться…

Он усмехнулся собственному настроению, оделся. Вышел, невольно поглядывая по сторонам, заглядывая в двери приоткрытых комнат. Кое-где виднелся бардак, где-то – аккуратные скромные жилища. Берлога Ярослава была закрыта, но оттуда доносились громкие голоса и ритмичные барабаны. Неужто со вчерашнего дня вечеринка?

Толкнув тяжёлую входную дверь и ступив на крыльцо, Олег замер. Всё вокруг покрыла белизна. Из окна это было не так заметно, но с порога… У самого крыльца уже натоптали: цепочки следов путались, темнели в рыхлом свежем снегу. Но вдали и по обочинам тропки лежал сплошной ватный пух. Такой же пух покрывал громадные клубки переплётшихся веток ольхи, черёмухи, ещё каких-то кустов. Краснела, роняя на снег бордово-чёрные ягоды, калина. Стояло безветрие, безмолвие… Только высоко-высоко чертили птицы. Пахло свежестью, да слабо тянуло из мусорного контейнера за углом.

– Тишина, – констатировал Олег, поддёрнул лямки рюкзака и сошёл с крыльца. Следовало разыскать в округе супермаркет; что-нибудь подешевле того пафосного эко-бутичка, в котором он купил картошку…

Ближайший сетевой магазин нашёлся в десяти минутах неспешной ходьбы. Олег шёл, глубоко вдыхая спокойный, безветренный воздух. Снег шёл ровно вниз, не вился, не шатался – и Олег тоже шёл ровно, не падая в воздушные ямы воспоминаний, не думая о прошлом.

– Снег лечит, – снова констатировал он, сам не зная, для кого. Сам себе ответил: – Для себя.

В магазине слегка растерялся, бродя между полок. Вот он – тот момент, когда денег с собой навалом, никакого списка продуктов нет, можно купить, что хочешь… Но, видимо, пора этого желания минула. Может быть, с восемнадцатым днём рождения. Может, со всей этой круговертью событий…

А может, так просто показалось. Увещевания разума о том, что на тысячу можно набрать продуктов на неделю, пошли прахом, Олег сорвался и пошёл кутить. Накидал в корзину йогуртов, тостового хлеба, кетчупа, сосисок, какой-то элитной колбасы в золотой обёртке. Положил огромную шоколадку с орехами и мармеладом и некий ветчинный хлеб. Про нормальные продукты вспомнил только у полки с крупами. Подумав, решил взять гречку и надолго застыл, медитируя над ценами. Брать элитную? Ядрицу? Высший сорт или первый? С нижней полки или с верхней? В прозрачном пакете или в красивой яркой упаковке? Какую брала мама – он, хоть убей, не вспомнил. В итоге выбрал плотный пакетик по самой средней цене.

Выйдя из магазина, выдохнул, перехватил пакеты и задумался, куда бы пойти ещё. Это отсутствие планов, отсутствие контроля, полная пустота оглушали, делали бестолковым. Чем заняться? Редька его знает. Олег усмехнулся сам себе – вот надо же: мамы рядом нет, а всё равно матершинный фильтр на стороже.

Так куда бы пойти?.. Он наметил себе пунктир, чтобы не зашататься в этой белой пустоте: общага, занести продукты. Кухня, приготовить обед. Институт, заглянуть ещё раз, расспросить про видом абитуриента про факультеты… Вот и готов план. План – половина победы, как говорил батя.

С гречкой Олег поступил дальновидно: загуглил, как её варить, промыл, поставил на огонь в маленькой синей кастрюльке, найденной на подоконнике. Вот чем хороша общага – всегда найдётся и кастрюля, и мыло. Пока каша варилась (пришлось ставить на воде, молока купить он не догадался), Олег с телефона зашёл на сайт института и почитал, на кого там учат. Больше всего ему приглянулся факультет МНТиПС, под загадочной аббревиатурой которого скрывалось международное научно-технологическое и промышленное сотрудничество. Сдавать туда, несмотря на технический вуз, нужно было русский, историю и английский. С русским у Олега по наследству всегда было хорошо, история не казалась чем-то особо сложным, а английский… Ну, как бы он учился в английской гимназии…

Школа. Чёрт, школа! За все эти дни он ни разу не вспомнил о школе, не подумал, что там надо появиться, как-то утрясти дела… В конце концов, как сдавать ЕГЭ, если бросишь школу? Да и какой институт возьмёт без аттестата?

Он застонал сквозь зубы. Это надо быть таким остолопом! Знатно же его вышибло из колеи… А ведь прогулял-то уже почти месяц, и за всё это время ни разу не дал о себе знать. Классная звонила поначалу, но когда мама лежала в больнице, было не до того, а потом завертелось, забылось… Чё-орт… Надо же было дать такого маху…

Булькнула и зафонтанировала через борт гречка. Кое-как ухватившись за горячие ручки натянутыми рукавами, Олег стащил кастрюлю с конфорки и принялся судорожно искать в телефоне номер классной. О том, что сейчас идёт урок и лучше бы выбрать время перемены, подумал, уже когда пошли гудки. Чтобы не струсить, сбрасывать не стал – тем более, трубку сняли почти сразу.

– Алло, Алла Геннадьевна… Это Олег Крылов. Извините, что так долго не давал о себе знать…

– Олег! – обалдела классная, будто услышала призрака. – Ты откуда? Жив? Цел?

Прозвучало это так комично, что вырвался смешок. Олег поскорей превратил его в кашель, пробормотал:

– Алла Геннадьевна, я… по семейным обстоятельствам пропускал… Не знаю, как поступить…

– А в чём дело? Я не о маме, Олежек, – тут же спохватилась классная. От этого «Олежек» – не насмешливого отцова, а сочувственного, встревоженного, – защекотало, заложило в носу. – Ты как? Ты где сейчас?..

– Я могу… вернуться в школу?

– Конечно! Мы всё с тобой уладим, не переживай… Приходи, конечно! Олег, ты дома?

– Нет, – резко, чтобы не сорвался голос, ответил он. – Я… я приду завтра.

Не дослушав, что говорит классная, Олег нажал отбой. Несколько секунд стоял, сжимая телефон вспотевшими пальцами. Это всё было как привет из прежней жизни. Оказывается, порвались не все ниточки… Он глубоко, судорожно вдохнул, зажмурился, прижал кулаки к вискам.

– Всё. Всё…

Забыв обо всём, рванул в комнату, отпер чемодан с куклами, схватил Изольду и зарылся лицом в её воздушные волосы. От прядей пахло пудрой, ванилином и слабо-слабо – отцовой туалетной водой.

Чтобы успокоиться, хватило минуты. Олег стыдился слёз; кроме того – испугался, что замочит, испортит дорогущую куклу… Осторожно положил Изольду обратно в бархатное гнездо, защёлкнул чемодан и вернулся в кухню за гречей.

***

– Что ж, вот и нашлось дело.

В какой-то момент он пожалел, что позвонил классной. Можно же и без школы прожить. Пойти грузчиком. Да на хрена грузчиком, когда квартира сдаётся, деньги капают?

Но, видать, слишком крепко въелось мамино воспитание. Шока хватило, только чтобы забыть про школу на несколько дней. Ладно, недель. Ну хорошо, почти месяц.

А теперь вот он возвращался.

В школе сиделось тяжело. Олег чувствовал себя пришельцем из другого мира, сознание двоилось: временами он забывался, смеялся. Потом вспоминал. Давали себя знать пропущенные занятия… Мутно и муторно пришлось объяснять библиотекарше, зачем ему ещё один комплект учебников. Прежний – он вспомнил – остался на этажерке дома («Зараза!»). Но с помощью Аллы Геннадьевны ему всё-таки дали новый.

Олег маялся за партой в одиночестве; народ, видимо, предупреждённый классной, ни о чём не спрашивал, но и относились к нему, как у чумному: разговаривали издалека, осторожно. Да и не хотелось ни с кем разговаривать. Хотелось просто молчать. Не думать. Чтобы не трогали. К счастью, не трогали. Только на физре ни с того ни с сего закружилась голова, и он чуть не грохнулся на маты. Физрук отрядил Егора Кузнецова отвести его к медсестре.

С Егоркой Олег всегда общался неплохо, можно сказать – приятельствовал. Егор молча довёл его до медкабинета. У дверей взял Олега за запястье, хмуро проговорил:

– Если чем могу помочь – скажи.

Борясь с дурнотой, Олег помотал головой и вошёл в стерильный, розовокафельный, пропахший лекарствами кабинет.

Когда к четырём, после уроков, он добрался на другой конец города в общагу и рухнул на кровать, долго не мог понять, состыковать в голове, как так получилось, как так в один день уместилось два разных мира. Кусочки не сшивались, от этого снова разболелась голова. Олег достал из рюкзака таблетку, про запас выданную медсестрой, сунул под язык. Глядел в сетку над головой, потом повернулся, принялся смотреть в потолок. Комнату уже заволокли сумерки, по потолку пролетали бледно-золотистые и синие пятна от проезжающих вдалеке машин. Из коридора нёсся какой-то шум, но невнятный; кажется, возвращалась с пар основная масса жильцов. Перед глазами, поверх реальности, мелькали класс, Егор, Таня Волжанина, географичка, заполненная, душная столовая… Олег закрыл глаза, мельком подумав, что, кажется, понял, как это – веки, налитые свинцом. Полная мелких звуков, шаркающий шагов, далёких гудков тишина баюкала.

Уснул.


Глава 10. Английский театр

За стеной кричал мама – этот звук вырвал из сна, подбросил на кровати. Пока я бежал к дверям, путаясь, не находя на привычном месте тапок, к визгливому женскому голову добавился мужской – батин бас. Визг перешёл во всхлипы, что-то треснуло, зазвенело стекло… Я пнул дверь одновременно ногой и локтем, выскочил в коридор и только тогда догнал, что я не дома. Кричали не родители. Просто кто-то ругался за стеной.

Но шум стоял не шуточный, из-за соседней двери слышались матюги, грохот. Рядом никого не наблюдалось, и я постучал. Потом постучал громче. Стукнул кулаком. Звуки с той стороны стихли, приблизились шаги. Дверь приоткрылась, высунулся небритый, худой, длинный, как палка, дрыщ.

– Чё?

– Чё орёте? Спасть мешаете!

– Простите-простите, – раскланялся дрыщ. – Будем потише…

Я зыркнул на него, подвинул плечом – на такую былинку сил хватило и со сна, – оглядел комнату. Тихий скулящий плач был слишком знаком; я знал, когда так скулят.

– Ты чего терпишь, дура?

Может быть, оттого, что ещё не проснулся толком, может, потому что снился скандал дома, пахну́ло родным, – я сказал это резко, почти проорал, чувствуя, как в горле клокочет злоба. Девушка сидела на кровати, съёжившись, вытирая глаза – классическая будущая жена, которую будет тиранить алкаш-муж.

Чувствуя, как захлёстывает ярость, я схватил её за локоть, вздёрнул на ноги, крикнул:

– Чего ты терпишь? Вали от него! Нашла, нашла, кого терпеть!

Оглянулся на дрыща; со второго взгляда он уже не казался молоденьким студентом. Не дрыщ, а плющ: худой, иссохший, явно уже взрослый. Да и девушка – тоже не девушка, просто маленькая женщина, мышка с жидкими волосами. Точно не студенты… Ну и личности в этой общаге.

Плющ меж тем пошёл на меня, нагнув голову, как бык. Замычал:

– Ты чё? Ты чё?

Я закатил глаза, думая, во что опять вляпался. Закрыл глаза и мягко вдарил Плющу в подбородок. Тот тонко заблеял, и я обернулся к женщине:

– Ты! Хочешь, как моя мама закончить? Я тебе говорю, он все деньги прожрёт, профигачит, доведёт тебя до больничной койки и бросит! Я тебе говорю!

Я так кричал, что саднило в горле, звенело в ушах – но это я осознал уже потом. А пока они оба смотрели на меня бараньими, ошарашенными глазами. Женщина перестала скулить, и Плющ молчал. Я убрался из их провонявшей пивом комнаты, грохнув дверью. Руки дрожали. Ну и соседи достались!

Я стукнул друг об друга кулаками, чтобы хоть как-то выплеснуть злость.

В художке мы как-то рисовали композицию на конкурс «Моя семья». Одна девочка проболела все занятия, и препод предложила ей выставить на конкурс её старую композицию, где парень с девушкой дерутся подушками. Девочка спросила: семья-то тут при чём? А препод такая: назовём «Как познакомились мои мама и папа».

Название-то, может, и отражало суть, но семья тут точно ни при чём.

Я зашёл к себе, сел на кровать. Долго не мог отдышаться. За стеной стояла гробовая тишина. Я знаю, всё это бесполезно; если он бьёт – то будет бить. Если она терпит – то продолжит терпеть. Но мне что прикажете? Тоже терпеть? Внутри горело, вязало противное, как незрелая хурма, бессилие. Если бы я мог вернуться во времени – я вернулся бы не в тот день, когда отец просадил бабло на Изольду. Я вернулся бы в день их с мамой знакомства, развёл бы, не допустил.

В ушах всё ещё стучала кровь, сердце глухо бухало, но от мыслей о маме, об Изольде приходило успокоение. Я потянулся к чемодану. Отпер. Погладил по бороде близнецов, улыбнулся Кабалету – совсем лишать их ласки казалось неправильным. Посмотрел на Изольду. Аж дрожь пробрала – какой она была красивой. Я вздохнул, сдул с ладони поцелуй и закрыл крышку. За стеной по-прежнему стояла тишина, зато на улице, прорываясь в оставленную для проветривания форточку, заиграла какая-то тихая, нежная музыка. Я вздохнул, закрыл глаза, посидел немного, держась за краешек стула. Встал, оделся и пошёл в институт – времени было всего-то шесть часов. По отцовым рассказам, в это время жизнь только начиналась.

Так оно и оказалось! Окна корпусов сияли, на территории мелькали гирлянды, на этот раз светилась и огромная, украшенная огоньками ель перед входом. Я второй раз спокойно прошёл по поддельному общажному пропуску и, решив, что больше всего студентов должно быть в столовой, направился знакомой тропой. Перспектива ловить кого-то на холоде у проходной уже не внушала доверия.

Неужели шёл этой тропой ещё вчера?..

Нет, не вчера. Была череда пустых дней в общаге. Та дыра, пустота, о которой я не мог вспомнить ничего и не верил бы в неё, если бы не календарь в телефоне. В прошлый раз я был в институте почти неделю назад… А тут, кажется, ничего и не изменилось. Только народу как будто больше. И столовка закрыта. А у меня с утра во рту не было ничего, кроме двух таблеток и стаканчика воды.

На декоративной штукатурке рядом с дверями в столовую мотылялся лист с надписью маркером: буфет. И жирной стрелкой вниз.

Я пошёл в буфет. Это оказалось помещеньице в стиле советского лофта: гранитные плиты на полу, та же декоративная штукатурка по стенам, высокая тёмная стойка. Зато столы и приборы новёхонькие.

Единственный пустой стол оказался у самых дверей; я забил его, кинув рюкзак на стул, и пошёл к кассе. С первого взгляда стало ясно: цены тут куда кусачей, чем в столовке. Ассортимент напоминал фастфуд; я выбрал лапшу и пахлаву, ещё взял кофе, чтобы взбодриться, и, осматриваясь, пошёл назад. Заметил Ярослава, но обознался. А когда вернулся к столу, обнаружил, что в подставке не цветные салфетки, а ворох пёстрых афишек, вроде тех, что мне кинули про клуб поэзии. Пока глотал кофе, перебрал стопку: студенческое радио, местная газета, эко-клуб, благотворительное движение… Когда кофе осталось на донышке, а пахлава загадочным образом растаяла на своей коричневой упаковке, на глаза попалась зелёная бумажка с непонятными фиолетовыми словами. Сначала я никак не мог сообразить, в чём дело, а потом допёр: на английском написано. Я перевернул бумажку и не ошибся: текст на русском тоже был. Оказалось, это английский театр. Подумал было, что тоже приглашают на своё представление, но оказалось нет: приглашают в свои ряды. «Постновогодний набор, и твой уровень английского почти не важен». Это, интересно, как?.. Но вообще звучало заманчиво, особенно в свете того, что я собрался сдавать английский. Может, стоит заглянуть? Отбор завтра, в большой перерыв. Большой перерыв – это, интересно, когда?..

1

«Код да Винчи» – роман американского писателя Дэна Брауна.

2

Криптекс – неологизм, придуманный Дэном Брауном. Обозначает переносное хранилище, используемое для сокрытия секретных сообщений.

3

Канекалон – ненатуральное волокно, очень похожее на настоящие волосы.

4

Фоамиран – декоративный пенистый материал, применяемый в различных видах рукоделия.

Куклолов

Подняться наверх