Читать книгу Первозданные - Дэвид Линн Гоулмон - Страница 3

Пролог

Оглавление

Берингия[1] (перешеек между Восточной Сибирью и Западной Аляской), 20000 лет до н. э.

Трава была высокой и буйной. Люди наблюдали за стадом гигантов, пасущихся на свежей, просоленной поросли у берега теплого моря. Вода плескалась на севере и на юге у краев узкой полоски земли, уходящей к новому, незнакомому миру, где каждый день возрождается солнце. Дальше, на востоке, полоска расширялась и превращалась в обширную, поросшую травой равнину. На севере маячила гигантская ледяная стена – ее было очень хорошо видно из низины. Вскоре эта стена начнет медленно двигаться на север, и тогда льды вернутся в мир людей.

Стадо животных, намного превосходивших величиной и силой мохнатых созданий с бивнями, обитавших на западе, на родине этих людей, оставалось на месте. Звери слишком мало знали о людях, чтобы бояться их даже после того, как один из старых самцов пал, сраженный копьем и камнем.

Старший из кочевого племени внезапно выпрямился, оторвавшись от сегодняшней добычи. Вечерний ветер принес запах, с которым этот человек успел хорошо познакомиться с тех пор, как больше трех месяцев назад его племя покинуло азиатские степи. То был запах Следующих Позади. Они всегда держались на одном и том же расстоянии от их группы из сорока мужчин, женщин и детей: до них можно было добежать или дойти, не останавливаясь на отдых. Они никогда не приближались настолько, чтобы их можно было увидеть. Единственным доказательством того, что Следующие Позади где-то поблизости, служили массивные следы, оставленные их альфа-самцом: отпечатки настолько огромные, что двое младших охотников могли бы поставить ноги одну за другой в каждую такую впадину глубиной в пол-локтя.

Сильный молодой охотник, встав рядом с дедом, проследил за его взглядом, устремленным на запад, в сторону родной земли, которую им пришлось покинуть. Там больше не осталось ничего, кроме голода и ненасытных животных, обезумевших от той же беды, какая обрушилась и на людей. Молодой охотник принюхался, но красноречивый запах исчез, его унес сменивший направление вечерний ветер.

Старик жестом велел внуку вернуться к разделыванию гигантской добычи. Внимание старейшины все еще было сосредоточено на западном горизонте. Он знал: огромный человекозверь наблюдает, выжидая шанса, на который надеется любой падальщик, – поживиться остатками. Глава племени не знал наверняка, сколько месяцев альфа-самец кормился благодаря их кочевому племени, но помнил: всякий раз, когда они с внуком возвращались по собственным следам, остатки их добычи оказывались обглоданы до костей, из которых был высосан мозг.

Молодые охотники завернули мясо старого самца в жесткую мохнатую шкуру бивненосца, и старик протянул руку, не дав внуку поднять свою долю мяса из высокой травы. Он покачал головой, и ветер разметал его длинные волосы. Парнишка лет шестнадцати перевел взгляд со знакомого морщинистого, с четкими чертами, коричневого лица на запад – и тут же все понял. Они оставят один сверток Следующим Позади как жест доброй воли, адресованный племени зверолюдей. Зверолюди легко могли бы убить их всех, если бы того пожелали, но до сих пор оставляли маленькую странствующую группу в покое. Пока что единственным проступком зверолюдей было любопытство. Старика озадачивало такое диковинное поведение – на своих прежних землях люди никогда не сталкивались с подобным племенем и пришли к выводу, что, возможно, эти твари всего лишь желают подружиться с существами, которые знали и умели ненамного больше их самих.

Внук старика швырнул мясо на траву, кивнув в знак того, что понял его намерения. Повернувшись к остальным мужчинам, вожак племени движением копья дал понять, что следует вернуться в лагерь до того, как солнце нырнет за холмы на западе. Парнишка мгновение подумал и, прежде чем пуститься в путь, сунул руку в кожаный мешочек, висевший у него на плече. Он достал награду, полученную за то, что уложил шерстистую тварь, и завернутая в скользкий желудок печень легла рядом с мясом. Такой деликатес был самым почетным приношением тем, кто следовал за людьми.

Старейшина кивнул, одобряя дар мальчика, повернулся и стал наблюдать за высокой травой. Он знал: гигант не спускает с них глаз. Старик чувствовал его – чувствовал присутствие существа, пустившегося по следу людей в северных высокогорных просторах больше года тому назад и с тех пор всегда следовавшего за ними, всегда наблюдавшего.

Вожак воздел к небу заостренное деревянное копье с перьями огромного орла, а после опустил руки, показывая великану на приношение, зная, что тот не сводит с людей глаз. Потом он указал копьем на север, и отряд охотников двинулся в путь, оставив после себя лишь кости добычи и дар огромному зверю.

* * *

Гигантское создание было почти вдвое выше обычного человека, а весило столько же, сколько восемь людей, за которыми оно следовало. У него была массивная голова и широкий лоб, указывавший на то, что под ним может скрываться мозг, не уступающий мозгу человека. Животное обладало способностью к прямохождению, что позволяло ему быстро передвигаться по неровной местности и хорошо держать равновесие. В глазах его таились искры разума, не свойственного прежде ни одному из приматов. В пасти великана имелось множество зубов – как плоских и широких, способных прожевать грубую траву, веточки и кусты западного континента, так и длинных острых резцов плотоядного животного.

Обычно гигант не был падальщиком. В своей естественной стихии – джунглях или лесу – этот вид отлично справлялся с добыванием пищи для своих самок и детенышей. Волосатое создание от рождения умело маскироваться, сливаясь с любой местностью благодаря густому меху, способному топорщиться так, что очертания великана представляли собой множество изломанных линий и никогда не превращались в четкий силуэт.

Сидевшее на корточках огромное существо наблюдало, как старик показал в его сторону, туда, где оно пряталось от людей. Карие глаза сощурились при виде палки, которой человек указал на что-то, лежащее на земле. Гигант издал низкое горловое фырканье. Поджав большие толстые губы, он и так и сяк вертел в голове эту головоломку. Но потом он расслабился, увидев, что старик вслед за молодым человеком двинулся прочь от того места, где они убили свою добычу.

Люди давно скрылись из виду, уйдя в сторону дюн южного моря, и лишь тогда существо выпрямилось во весь рост. Черно-коричневая шерсть зашелестела, когда гигант склонил голову набок. Огромный зверь любил вечер и вечернюю прохладу. Протянув большие руки, он коснулся высокой вкусной травы, провел могучими толстыми пальцами по верхушкам травяных зарослей, заморгал и принюхался, словно наслаждаясь моментом одиночества в ласковом вечере нового мира.

Потом, как и старик несколькими мгновениями раньше, гигант застыл и принюхался. Ничего подобного он прежде не чуял – тяжелый, мускусный запах походил на запах огромных котов, водившихся в местах его исконного обитания… И все же был слегка другим. Зверочеловек присел на корточки и снова принюхался, хотя уже понял, что унесенный ветром запах бесследно исчез.

Великан почувствовал приближение трех самцов и шести самок своего рода, и вскоре они вышли из растущей неподалеку более высокой травы, где прятались от отряда людей. Двое детенышей, родившихся последними, переступали нетвердыми ногами, глядя на повернувшегося к ним самого большого самца их стаи. Самец посмотрел на малыша и малышку, отвернулся, снова принюхался – и медленно повернулся кругом, ворча и втягивая ноздрями воздух. Удостоверившись, что малюткам ничего не грозит, он фыркнул и пошел туда, где в дар им оставили свежее мясо.

Вожак зверолюдей наблюдал, как второй по росту самец вытащил печень на траву, разорвав желудок, в который она была завернута. Молодежь подбежала к огромному изломанному скелету и принялась сражаться с гигантскими ребрами, тряся и отрывая кости, а старшие наблюдали за ними. Глаза зверолюдей были добрыми, но настороженными, и они ни на миг не теряли бдительности. Альфа знал: остальные чувствовали то же, что и он. Нечто притаилось неподалеку в густеющих сумерках… Что-то кралось в зарослях, ища пропитания.

Огромное создание снова посмотрело на юг. Запах исчез, но гигант успел уловить, откуда он исходит: с той стороны, где люди решили расположиться на ночь.

Альфа несколько раз надсадно заворчал. Остальные взрослые перестали кормиться и, сидя на корточках, посмотрели на него. Сверток уже был вспорот, а мясо распределено между всеми без драк и рычания. Все наблюдали, как предводитель снова заворчал, повернулся и двинулся на юг; гигантские следы протянулись вслед за казавшимися детскими отпечатками ног старика и его охотников. Все поняли: альфа учуял нечто большое и опасное, выслеживающее ничего не подозревающих людей.

* * *

Пламя было высоким. Старик то и дело посылал людей за хворостом для костра, по четыре человека за раз. Ему все время казалось, что разведенный в яме костер был недостаточно высоким и жарким для сгущающейся темной ночи.

Группа мужчин и женщин радостно предвкушали хорошую трапезу, какой у них не бывало с прошлого полнолуния. Больше двадцати солнц они питались только сушеным мясом, травой и ягодами. Все это перетиралось, превращаясь в мягкую пасту, которая твердела, полежав несколько часов на солнце. Ожидание жареного мяса заставило группу расслабиться, и люди не обращали внимания на беспокойство старика, который думал о том, что могло притаиться в ночи. Мужчины и женщины клана встречались лицом к лицу с созданиями своего мира и всех победили. Какого противника могла послать эта новая земля, чтобы он одолел их в бою или превзошел в хитрости? Члены племени чувствовали себя в безопасности у ночного костра, которого боялись все создания, кроме человека.

Старейшина почесал щеку и, когда с моря до лагеря долетел порыв ветра, запахнул легкий меховой плащ. Этот плащ был старым, изношенным до дыр. Маленького волка, чья шкура пошла на эту одежду, добыли в летние месяцы, и его меху было далеко до густых шкур, из которых шьют теплые зимние накидки. С каждым днем ощутимо холодало, но огромные бивненосцы сулили тяжелые шкуры, так что у людей вряд ли должны были возникнуть трудности с зимней одеждой и теплым кровом.

Старейшина кивнул, когда внук положил рядом с ним три больших запеченных ребра. По ним стекал густой горячий жир, и костный мозг пузырился, вытекая из кости – как раз то, что нужно ноющему животу!

Вожак взял одно из больших ребер, но услышал позади шуршание и застыл. Он понял, что внук тоже это слышит: мальчик провел взглядом по верхушкам высокой травы. При свете огня было видно, как трава отражается в темных глазах парнишки… И тут травяные заросли полегли под массивным весом. Тяжелый, дикий запах кошки ударил в ноздри, и старик, уронив ребро, потянулся за деревянным копьем.

Мальчик повернулся и хотел выкрикнуть предупреждение, но трава уже раздалась и земля задрожала: самый огромный, самый кошмарный кот, которого когда-либо видел старик в западных землях, прыгнул в середину группы людей, перед самым приземлением развернувшись в воздухе. Его грозный рык наполнил ночь ужасом. Клыки громадного зверя были длиной с мужское предплечье и изгибались смертельными остроконечными ножами, торчащими из верхней челюсти зияющей пасти. Глаза кота сияли золотистым жаром в свете огня. Прежде чем мужчины успели схватиться за копья и камни, кот ударил лапой женщину, распоров ей живот. Потом зверь, весивший больше четырех взрослых мужчин, повернулся и зарычал на охотников, которые возвращались, неся хворост для костра. Его острые когти длиной в полруки рассекли воздух.

Старик попытался подвести женщин и детей ближе к огню, которого кот явно боялся, но когда десятилетняя девочка кинулась к матери, огромный хищник среагировал с молниеносной быстротой. Отпрыгнув от мужчин с копьями, он схватил вопящего ребенка своей огромной пастью. Кот встряхнул девочку, пытаясь сломать ей спину, но та продолжала вопить, ясно сознавая, какая ужасная участь ее ждет. Мужчины принялись тыкать и колоть гигантского хищника копьями, а обезумевшие от страха женщины орали при виде этой кошмарной сцены. Толстая шкура зверя была прочна, словно дубленая, и наконечники копий не могли глубоко воткнуться в его бок и плечи. Но эти удары причиняли коту невиданную прежде боль, и он начинал яриться.

Кот с длинными клыками уже собирался отпрыгнуть от большого костра и исчезнуть вместе с вырывающейся девочкой, как вдруг все задрожало от еще более громкого, вызывающе яростного рева, который заставил замереть не только паникующих мужчин и женщин, но и зверя. Такого низкого звука никто из них еще никогда не слышал. Громадная тварь, которую люди увидели впервые за те долгие месяцы, что она следовала за ними, прыгнула в центр группы. Мужчины отвели копья, готовые атаковать, но старик начал вопить, дикими жестами призывая их сосредоточиться на коте.

Саблезубый хищник припал к земле, защищая свою добычу от странного создания, появившегося перед его кровожадными глазами. Гигант, обличьем напоминающий человека, низко пригнулся, подражая защитной позе кота. Большие карие глаза уставились на девочку, зажатую в зубах хищника: ребенок слабел, воздух больше не проникал в маленькую грудь, сжатую не длинными изогнутыми кошачьими зубами, а обычными, более короткими. Великан отчаянно выискивал шанс напасть. Он сделал вид, что бросается вправо, потом метнулся влево – инстинкты, призывающие спасти ребенка, оказались сильнее осознания опасности, грозившей ему самому.

И вот странное создание ринулось на кота; его огромные ноги, зарывшись в землю в поисках прочной опоры, взметнули песок и грязь. В то же миг зверь тоже метнулся вперед, все еще держа в пасти умирающего ребенка. Хищник ударил гиганта всем телом, они столкнулись, словно два громадных валуна во время горного обвала.

Оба противника упали и прокатились через огонь. Волосатое существо ревело, молотило по спине и бокам кота, пытаясь заставить его выплюнуть добычу, но тот из чисто животной злобы не выпускал ребенка. Хищник замахнулся лапой на врага и оставил глубокие кровавые отметины вдоль его спины, а зверочеловек, извернувшись, отчаянно попытался обхватить могучей рукой толстую кошачью шею. В конце концов великан сумел крепко ухватить кота и сжал его изо всех сил, вложив в это движение всю свою костоломную мощь.

И тогда хищник наконец-то сделал то, чего добивался гигант: завизжал и разжал челюсти настолько, чтобы спаситель сумел вытащить из них ребенка. Уронив девочку на песок, зверочеловек откатился вместе с гигантской кошкой в высокую траву.

Мужчины ринулись вперед, но старейшина удержал их, поскольку звуки боя еще не стихли. Рык и вопли кошки, глубокий гулкий рев гиганта слышались еще минут двадцать: скрытые от глаз людей, два величественных существа сражались за господство в высокой траве новой земли.

Девочка едва дышала. Зубы кота оставили на ее груди глубокие раны, при каждом вздохе ребенок выдыхал кровь. Один ее глаз был вырван, сломанные рука и нога бессильно распростерлись на песке, но старик подумал, что, если девочка будет сражаться за жизнь, она сможет выкарабкаться.

И вдруг все стихло – так же внезапно, как до этого ночь взорвалась шумом. Мужчины, подняв копья и камни, наблюдали за тем местом, где исчезли два сражающихся существа, но не могли уловить ни звука, ни движения. Внук старика двинулся было вперед, держа наготове копье, но старик снова удержал его. Даже если огромное создание не погибло от ужасных зубов кота, оно могло быть так жестоко изранено, что нанесло бы удар любому, кто приблизился к нему. Нет, они останутся у костра!

Старейшина наблюдал, как в небе появился ноготок луны… И тут вдали раздались стенания. Похожий на человеческий высокий голос – похоже, женский – пустил по спине старика холодок. Вожак распознал в этих криках страдание.

Он склонил голову. Племя двинется в путь утром за неторопливо бредущим стадом, уходя все дальше от древней родины и оставляя позади голод. По какой-то причине, постичь которую вожак был не в состоянии, он чувствовал, что дни Следующих Позади клонятся к закату. Почему гигантское существо спасло одну из его рода? Он знал, что никогда не поймет этого, и не желал об этом думать.

Старик наблюдал, как мужчины разожгли огонь, а женщины занялись раненой девочкой. Повернувшись на запад, он прислушался к печальному плачу смерти, продолжавшему звучать в ночи. К завываниям присоединился странный шум: множество толстых палок колотило по земле и по немногим деревьям, растущим на этой маленькой вытянутой равнине. Удары звучали не прекращаясь, словно стадо бежало сквозь ночь, и этот стук с криками не давали людям покоя.


Племя гигантов потеряло еще одного члена. Оно быстро сокращалось, и ему грозило полное вымирание. Твари, не похожие на всех прочих животных, инстинктивно чувствовали (а инстинкты их не так уж сильно отличались от человеческих) неизбежность своего исчезновения. А поскольку у них было мало надежд, что новый мир к востоку окажется лучше покинутой ими бесплодной земли, человекоподобные огромные создания, самые умные после эволюционирующего человека, вскоре могли полностью исчезнуть. Однако старейшина ошибся в одном: племя гигантов было теперь связано с его отрядом переселенцев, и отныне великаны всегда будут искать компании и тепла людей.

16 июля 1918 года. Екатеринбург, Россия

Царской семье разрешили выйти из дома, служившего им тюрьмой, чтобы подышать утренним воздухом. Наследного принца Алексея плотно закутали, чтобы уберечь от озноба; с него не спускал глаз постоянно докучавший ему заботами семейный доктор.

Отец Алексея наблюдал за всем этим со стороны. Двор был большим, а он никогда не любил находиться вдали от своих детей. Царь видел, как два охранника-большевика лениво прошли мимо четырех его дочерей, бросая на них быстрые оценивающие взгляды. Потом, зная, что императорская семья наблюдает за ними, охранники продолжили путь с глумливыми ухмылками и смешками, каких и следовало ожидать от подобных простолюдинов. Ровно год назад этих людей за подобную наглость пристрелили бы на месте.

Николай Второй смирился с судьбой последнего царя великой династии Романовых – однако не обязан был смиряться с таким же бесславным уделом своих детей.

Он ждал у высокой стены и еле удерживался от того, чтобы не начать нервно переминаться с ноги на ногу. В конце концов император заставил себя стоять неподвижно. Не оборачиваясь, он чувствовал: маленькие темные глазки комиссара Юровского наблюдают за его семьей из окна нижнего этажа большого сельского дома. В первую очередь коротышка обращал внимание на царя, и неудивительно. Глазки-бусинки, похожие на глаза хорька, неотрывно наблюдали и изучали.

Потом Николай увидел высокого мужчину, который направлялся к нему, в одиночестве стоящему на садовой дорожке. Этот высокий человек тоже понимал, что от комиссара не ускользают никакие приходы, уходы и передвижения во дворе, – и поэтому помедлил, чтобы побеседовать с девушками. Он кивнул им, и они начали с ним разговаривать, как всегда, кокетливо улыбаясь. Царские дочери считали светловолосого большевика неотразимым. В его обществе любой чувствовал себя легко и непринужденно – и благородный, и низкорожденный. То был талант, которым сам Николай так и не овладел за долгие годы управления Россией.

Увидев, что Яков Юровский отвернулся от окна, царь в конце концов расслабился – до некоторой степени. Он знал, что несколько других пар глаз продолжают наблюдение из мест, о которых он даже не догадывался.

Высокого человека, полковника Иосифа Петрова, уважали даже безжалостные охранники, во многом из-за его положения. Он был членом ужасной ЧК, тайной полиции новой Коммунистической партии. Однако большевики не знали, что одновременно красавец полковник состоит на жалованье самого императора Николая.

Великан, весьма импозантный в высоких, до колена, блестящих сапогах и великолепной зеленой форме, легкой походкой приблизился к царю, кивнул и отвесил полупоклон. Этот простой жест, в котором охранники усмотрели насмешку над членом царской семьи, на самом деле был искренним приветствием: ему полковника научили старшие товарищи, когда он отбывал ссылку вместе с Владимиром Лениным. Поклон не помешал большевику перевести голубые глаза на дальнее окно в поисках худого лица комиссара.

– Да, молодой человек, – поприветствовал его царь.

Такой простой жест был для Николая внове, а ведь он должен был уяснить подобные мелочи задолго до своего отречения. Если бы он смог разобраться в вещах, подобных этому короткому приветствию, с которым к нему обращались во время его царствования, это помогло бы ему понять классы, стоявшие по положению гораздо ниже его. Путь к пониманию собственного народа – вот в чем Николай Романов отчаянно проиграл.

– Ваше величество, – сказал великан, поправляя шапку, – нынче утром у вашей семьи цветущий вид.

Николай Александрович откашлялся, поднес ко рту затянутую в перчатку руку и кивнул.

– Спасибо, товарищ… Э-э, ведь так теперь принято обращаться? Товарищ полковник?

Петров улыбнулся:

– Да, но пока сойдет и просто «полковник», как в старые дни.

Царь повернулся и зашагал по дорожке, а полковник в зеленой форме тут же пошел рядом, возвышаясь над Николаем, словно башня. Оба заложили руки за спину. Не поворачиваясь к царю, полковник негромко изложил то, что должен был сказать:

– Я смог привезти из Тетровска только одну девочку. Семья вашего кузена, в том числе его дочери, уже покинула страну. Они отбыли из порта Владивостока три недели тому назад. Ту девочку, которую я нашел, оставили в местной больнице; она была слишком больна, чтобы путешествовать вместе с остальной семьей. Она только-только начинала поправляться после пневмонии. Теперь она полностью здорова, и я объяснил ей, какая задача на нее возложена. Ради вас она согласилась помочь. Наверное, это мило, что до сих пор кто-то остался вам верен, даже из ваших младших родственников.

Царь промолчал, не обратив внимания на тонко завуалированный намек на его царственных племянников и племянниц. Вместо того чтобы ответить полковнику, он закрыл глаза в попытке сдержать отчаяние, которое нахлынуло на него, когда он выслушал привезенные Петровым новости. Царь сглотнул и постарался как можно лучше изобразить улыбку, чтобы не походить на удрученного, отчаявшегося отца. Новости означали, что лишь одна из его драгоценных дочерей избежит возможной черной судьбы. Каким бы безжалостным ни являлся этот план – погубить родственников, чтобы спасти собственных детей, – то была единственная надежда, что прямые потомки царя переживут безумие, охватившее его страну.

– А мальчик? – в конце концов спросил Николай, краешком глаза глядя на двух охранников, наблюдающих за ним от главных ворот сада.

Он изо всех сил старался ничем не выдать своего волнения, ожидая, когда объявят судьбу его сына.

– Тут я могу сообщить кое-какие хорошие новости. При большой помощи британской разведки удалось разыскать сына любовницы вашего кузена – у мальчика даже тип крови совпадает с типом крови наследного принца.

– Он похож на моего сына? – задал Николай сквозь сжатые зубы почти безумный вопрос.

Великан улыбнулся, оглянулся на охранников и опустил голову, чтобы не было видно, как шевелятся его губы.

– Я как будто смотрел на незаконнорожденного сына вашей любовницы, ваше величество.

Император закрыл глаза, отчаянно сражаясь с приступом гнева: ему снова пришлось стерпеть оскорбление своего царского достоинства.

– Приношу извинения. Это было очень грубо с моей стороны… Да, мальчик похож на Алексея. Они вполне могли бы быть братьями-близнецами.

– Всего лишь двое детей? Ни малейшего шанса найти других девочек, похожих на моих дочерей?

Здоровяк остановился и посмотрел в спину ушедшего вперед некогда могущественного правителя.

– Двое из ваших детей наверняка переживут эту ночь. Вот как вы должны на это смотреть. Думать иначе глупо, это заставит вас дрогнуть в самый неподходящий момент. А это приведет к тому, что убьют их всех. Нынче ночью вы, как никогда, должны быть храбрее, чем о вас думают.

Царь Николай круто остановился, ощутив, что со двора на него устремлен еще чей-то взгляд. Потом он снова повернулся лицом к большевистскому полковнику.

– Нынче ночью? – спросил Романов.

Его губы и левая щека дернулись под коротко стриженной бородкой.

– Чешский контингент белой армии подошел слишком близко. Комиссар Юровский получил приказы. Я сам доставил их этим утром. Мне жаль… Убийство – презренное дело.

– Нынче ночью, – повторил Николай, повернув голову, чтобы увидеть свою семью, которая восхищалась цветами, выросшими на разбитой стене.

Он посмотрел на жену, а та взглянула на него. При виде выражения лица мужа царица отвернулась, взглянув на дочерей и единственного сына. Одна из девочек задала ей какой-то вопрос, и царица, отогнав черные мысли, жизнерадостно улыбнулась. Николай знал, что храбрая Александра все поняла.

– Которая из дочерей останется жить?

– Та девочка чертами, возрастом и весом похожа на Анастасию.

Николай промолчал. Он только кивал, устремив взгляд на улыбающуюся дочь, которую видел сквозь наворачивающиеся на глаза слезы. Смышленая и жизнерадостная Анастасия.

«Да, – подумал он, – так и должно быть. Именно она сможет продолжить род, когда семьи ее не станет».

– Комиссар подождет, пока время подойдет к полуночи и большинство жалких созданий здесь и в деревне заснут. Тогда он пошлет за вами, за вашей семьей, семейным доктором и даже за слугами.

– Никого из них не пощадят?

Высокий большевик промолчал. Он хотел спросить царя, сколько семей будила посреди ночи тайная царская полиция и забирала без разговоров, после чего о них никто никогда больше не слышал. Но какой толк теперь говорить об этом?

– Все приготовления закончены? – спросил Николай, не сводя глаз со своих родных.

– Мне и двоим детям предстоит многодневное путешествие по суше. При нас будут охранные свидетельства, подписанные самим товарищем Лениным. Мы отправимся в Налычево: там, у восточного побережья, уже ожидает корабль.

– Мое состояние тоже там, в безопасности?

– Часть царских сокровищ мы сумели конвертировать в американские золотые «двойные орлы»[2]. Их смогли контрабандой вывезти из Москвы, и они прибудут на место на три дня раньше нас. О ваших детях очень хорошо позаботятся – даю слово. Даже после того, как мои товарищи возьмут свою часть награды, вашим детям вполне хватит на двоих шести миллионов долларов в американской валюте.

Николай повернулся и зашагал обратно, возвращаясь к семье по той же самой дорожке. Петров остался стоять, глядя в сторону.

– Это благородно с вашей стороны, товарищ Петров, – остановившись, сказал Николай. – И куда вы направитесь?

– Америка – вот где вашим царственным родственникам передадут ваших детей. Большего я сказать не могу.

– Полковник Петров, если бы это по-прежнему было в моей власти, я бы вас вознаградил…

– Но это не в вашей власти. Я отдам своим сообщникам прибереженную для них часть сокровищ и передам то, что предназначено для воспитания ваших детей. Полагаю, Близнецы в целости и сохранности? Ваши люди смогли уберечь их, и они поджидают нас вместе с золотом?

– Близнецы там, оба Близнеца весом в сорок средних бриллиантов. Они находятся в позолоченном изукрашенном ларце с тремя замками.

– Значит, легенда о Близнецах Петра Великого – правда? Представляю: похожие как две капли воды бриллианты величиной со страусиное яйцо! Понять не могу, как ваша семья ухитрилась держать их в секрете так долго…

Николай не был заинтересован в том, чтобы рассказывать полковнику о великих царских Близнецах. Какая ему теперь польза от бриллиантов? Только одна: они станут наградой для человека, который спасет Алексея и Анастасию.

– Когда вы заберете моих детей из…

– Это вас не касается. Палачи разбудят вас около полуночи, и вместе с остальными членами вашей семьи рядом с вами будут находиться сын и младшая дочь. Тем не менее помните – вы, ваша жена и дочери не должны обращаться с этими двумя подставными детьми как-то по-другому. Если все получится, я, надо надеяться, буду уже за много километров отсюда вместе с…

– С двумя моими детьми, – перебил Николай полковника, повернувшись, чтобы посмотреть на него.

Тот кивнул, отвесил полупоклон и быстро зашагал прочь.

Царица поприветствовала супруга, не успел тот приблизиться. Она взяла его за согнутый локоть обеими затянутыми в белые перчатки руками. Ее широкополая шляпка была сдвинута так, чтобы защитить ее от свежеющего ветра и притворно веселого солнца.

– Есть новости, Ники? – спросила она.

– Сегодня ночью, моя любовь, – ответил Николай, не поднимая головы.

Козырек фуражки скрывал его полное смятения лицо.

Александра отреагировала лишь быстрым подергиванием губ. Потом она попыталась беспечно улыбнуться.

– Дети. Наш план? – спросила она с той же фальшивой улыбкой, отчаянно сглотнув, чтобы удержаться от всхлипа, который, как она чувствовала, пытается вырваться из глубины ее сердца.

– Двое.

– Ники, о нет! – простонала она.

– Наш сын и Анастасия, – ответил царь, еле шевельнув губами. – Лишь для них нашли подходящих…

Они пошли рука об руку к детям. Каждый молчал, погрузившись в мысли о надвигающемся ужасе.

– Когда? – спросила Александра, раскрыв зонтик.

Она боялась, что не сумеет удержаться от вопля, готового сорваться с губ при мысли о грядущем убийстве ее детей.

– Сегодня ночью, – ответил Николай, быстро смахнув слезу затянутой в белую перчатку рукой.

* * *

Ровно через тридцать минут после полуночи комиссар Юровский стоял над одиннадцатью телами в сыром голом подвале. Опустившись на колени, он убрал руку царя, которой тот обхватил голову наследного принца. Быстро отодвинув руку, Яков Юровский увидел, как мальчик дернулся и сделал порывистый неглубокий вдох.

– Наследник все еще жив, – сердито сказал он, вглядевшись в лицо мальчика.

Почему-то – старик не мог понять, почему именно, – принц Алексей выглядел как-то иначе. Несмотря на пулю, вонзившуюся ему в голову сбоку, его черты все еще были ясно видны.

Внезапно охранник, один из людей Петрова, которому поручено было позаботиться о том, чтобы все прошло по плану после того, как полковник и его юные подопечные покинут дом, шагнул вперед и трижды быстро выстрелил в запрокинутое лицо наследного принца.

Этот внезапный поступок застал Юровского врасплох, и он шлепнулся на задницу. Быстро оправившись, Яков Михайлович встал и повернулся к стрелявшему из револьвера человеку.

– Идиот! – выкрикнул он.

– Вы же сами сказали, что мальчик не мертв. Теперь он мертв, – быстро и твердо ответил тот местному коммунистическому чиновнику – самому презренному из чиновников, которого когда-либо знал любой из этих охранников.

– Я хотел осмотреть его по долгу службы!

Охранник взглянул вниз:

– Мертв, четыре пулевых ранения в голову и лицо. В своем рапорте в Москву можете указать, что смерть наступила от естественных причин. В дни славы коммунистов какая разница, от чего кто умер, а, товарищ?

Юровский повернулся и уставился на охранника с убийственной яростью, после чего вылетел из подвала, угрожая внести имя этого человека в рапорт. Охранник улыбнулся, сунул револьвер в кобуру и жестом велел остальным начать выносить двух слуг, служанку и доктора. Потом он осмотрел тела четырех девочек и убедился, что все они мертвы. Замысел чуть было не сорвался – девочка, выдававшая себя за Анастасию, громко назвала царя «дядей». Хвала небесам, Юровский не расслышал ее оговорки!

Охранник опустился на колени и увидел, что царица Александра ухитрилась в последний миг перед смертью протянуть руку и коснуться головы мужа.

«Какая преданность, – подумал он, – цепляться за него даже после смерти…»

Наследного принца Алексея, вернее, ребенка, которого выдали за него, совершенно невозможно было узнать. Девочка, «Анастасия», заботила охранника меньше всего, так как ей выстрелили в лицо – довольно жестокий способ расправиться с таким хорошеньким ребенком.

Охранник встал и жестом велел людям вынести тела царской семьи.

– Наследного принца и эту, – он показал на «Анастасию», – положите в последний грузовик. Нам приказано сжечь и похоронить их отдельно.

Он наблюдал, как последних представителей династии Романовых вынесли из подвала. Прощай, роскошь и царское положение на великолепных городских сборищах, к которым они привыкли! Покачав головой, охранник вытащил карманные часы. Ему стоило поспешить, не то его доля царских сокровищ, чего доброго, отбудет в Америку без него.

Восточная часть Глейшер-Бей[3], Аляска, семь недель спустя

20 сентября 1918 года

Я делаю эту запись в дневнике спустя две недели после того, как торговое судно «Леонид Комеровский» село на мель на юге от Глейшер-Бей. Сперва нам везло – мы уцелели во время шторма и приобрели десять столь нужных нам повозок в американском разведывательном лагере, а потом сняли необходимые припасы с потерпевшего крушение корабля. После этого мои люди – все тридцать пять – и в придачу семнадцать членов экипажа «Комеровского» вместе с двумя детьми двинулись к столице Аляски, городу Джуно.

Экипаж корабля был, мягко говоря, недружелюбен, и моим людям пришлось разобраться с тремя самыми грубыми, самыми агрессивными моряками в назидание другим. Похоже, морякам не слишком понравилось, что мы избавились от капитана и его самых верных людей, – то была вынужденная мера, поскольку нам нужны были их запасы еды. Надо сказать, остальные сразу встали по струнке, едва узнали, как действует новая русская секретная служба. Печальный факт состоит в том, что я презираю собственных людей больше, чем коммунистического морского капитана и его экипаж. Я был глупцом, когда думал, что смогу подняться над грязью, в которую зарылся.

Однако провидение отпускало нам удачу лишь скудными, скупыми порциями. Теперь мы поняли, что основательно заблудились. Я считаю, что американский город Джуно находится далеко к юго-западу от нас. Ночи становятся холодными, и люди начинают беспокоиться насчет того, что нас ожидает. И они не понимают, почему мы не пускаемся немедленно на поиски пути от Глейшер-Бей к городу Сиэтлу на юге. Мне пришлось растолковывать им, и не раз: то, что мы натворили в России, может выплыть наружу, и в каждом поселении на морском побережье в ожидании нашего появления могут притаиться шпионы партии. Товарищ Ленин не скоро о нас забудет, поскольку речь идет о краже огромной части царских сокровищ, не говоря уж о двух детях царя.

Насущная проблема, если не считать того, что мы заблудились и у нас кончаются запасы еды, заключается именно в детях. Люди хотят избавиться от необходимости заботиться о них. Я не сентиментальный человек, но, если нас поймают американские или канадские власти, дети станут ценным товаром для сделки, ведь мы находимся в этой стране без приглашения. Однако на сей раз даже мои собратья из тайной полиции не внемлют моим словам. Я боюсь потерять контроль над ситуацией.

Золото, его огромный вес вкупе с труднопроходимой местностью начинают очень скверно сказываться на повозках. Они не рассчитаны на такую тяжесть и на путешествие по бездорожью. Их все время приходится чинить, и, боюсь, мы будем вынуждены бросить несколько повозок с золотом, как только оставим позади горный проход, в котором теперь очутились.

Постскриптум:

Последние несколько вечеров, разбив лагерь на ночь, мы замечали какое-то движение в темноте. Мы не знаем, живут ли на этих обширных северо-западных территориях индейцы, потому что, кто бы там ни был, они хорошо прячутся и по большей части молчат. Но порой слышится стук дубинок или палок по деревьям и неслыханные мною прежде животные вопли. Должен признаться самому себе, если не другим, – это очень действует на нервы. Если там и вправду индейцы, я еще никогда не слышал, чтобы они так себя вели: ни в одном из прочитанных мною приключенческих романов, ни в одном из встречавшихся мне описаний американских индейцев о таком не упоминалось.


(Тут не хватает страниц. Записи возобновляются со страницы 231…)


9 октября 1918 года

Сегодняшний рассвет принес дурные вести. Мы увидели перед собой широкую реку. Моя веселая банда головорезов, как и я сам, прошлой ночью так смертельно устала, что повалилась спать, не обратив внимания на звуки бурлящей воды. Я боюсь (если верить очень неточной царской карте), что перед нами река Стикин. Это далеко к северу от того, где нам положено находиться, следовательно, мы очутились в суровой неисследованной глуши Британской Колумбии.

Когда я пишу эти строки, мои люди смотрят на двух детей, и в глазах мужчин я вижу чистейшее безумие. Четырех мулов, тащивших теперь уже пустые и брошенные повозки, убили и съели. Я боюсь за детей, потому что они стали объектами ненависти и предрассудков из-за нашего проступка. Люди хотят, чтобы детей отдали им. Я боюсь, что очень скоро утрачу контроль над отрядом, но не могу позволить пятидесяти головорезам сделать то, на что они как пить дать способны.


10 октября 1918 года

Теперь я должен написать о своей грубейшей ошибке. Три ночи тому назад я рассматривал Близнецов Петра Великого при угасающем свете лагерного костра. Полагая, что все караульные спят, я не заметил, что издалека за мной наблюдает один из них. Вернувшись на следующее утро к Близнецам, я обнаружил, что один бриллиант валяется на земле рядом с повозкой и другого в позолоченном ларце тоже нет. Наверное, вор уронил камень ночью, не сумел отыскать в темноте и сбежал со вторым Близнецом. Теперь похитителя и след простыл – он скрылся с половиной моей награды за это фиаско.

Я теряю надежду пережить это испытание, но все же у меня есть половина награды и растущая привязанность единственных двух людей, которым я могу верить, – девочки и мальчика. Я выяснил, что вором был Василий Серта – один из самых умных охранников и человек, которому я доверял.

Постскриптум:

Вопли и удары деревяшек по стволам не только продолжаются, но в последние несколько дней становятся все громче. Вслед за вором пропали еще пятеро людей: просто растворились в ночи. Если они дезертировали – это я еще могу пережить; однако иное возможное объяснение их исчезновения пугает меня куда сильнее, чем смерть от холода или голода. Я чувствую: кто-то выслеживает нас в ночи.


(Последняя уцелевшая страница дневника…)


1 ноября 1918 года

Все повозки сломаны. Мы спрятали их и золото в просторной пещере на краю небольшого плато и завалили вход деревьями, камнями и снегом.

Был ли кто-нибудь когда-нибудь так же потерян, как мы?

Рассматривая огромную пещеру, мы обнаружили рисунки первобытных людей. Диковинные сцены охоты, повседневной жизни – и одна картина с детальным изображением животного, перепугавшая всех, кто видел ее при мерцающем свете факелов. Громадный зверь шел на двух ногах, как и охотники, над которыми он возвышался. Почему этот древний рисунок так меня испугал? Из-за звуков, которые мы слышим ночью? Или из-за того, что почти каждое утро мы обнаруживаем исчезновение очередного члена нашего отряда? Или из-за того, что все мы первобытным чутьем ощущаем: на нас охотятся, выслеживают и водят нас за нос в ночи?

Лес вокруг непролазен, река начинает затягиваться льдом. Рано ударила настоящая зима. Люди вскоре нападут на детей, поэтому я решил – лучше умереть здесь и сейчас, чем оттягивать судьбу, поджидающую больного мальчика и гордую девочку. Я понял, что со злыми людьми творятся злые вещи, поэтому не буду роптать на подобный исход… Но дети такого не заслужили. Особенно девочка. Я стал полагаться на ее храбрость и ум – она отнюдь не глупа.

Я тщательно осматривал древний лес и местность по дороге сюда и пришел к заключению, что раньше этим путем не проходил ни один человек.

Ночью деревья теснятся вокруг и действуют на умы и на сердца людей как удушающее вещество. Все обычные голоса зверей после заката стихают – раздается лишь диковинный стук деревяшек по стволам. Я пришел к странному умозаключению, что это своего рода сигналы. Некий разум издевается над самыми безжалостными в мире людьми. Здешний лес не похож ни на один лес из тех, где я когда-либо бывал.

Я верю, что в дебрях, за пределами сияния костров нашего безопасного лагеря, существует разумная жизнь, упорная и лишающая людей покоя. Я считаю себя храбрым человеком, но меня легко выводит из равновесия то, чего я не понимаю. Я разговаривал с Настей (так я зову теперь девочку) о странных вещах, которые нас окружают, и оба мы согласились, что чувство «знания» проникает в наши мысли, даже в наши сны. Знание того, что находится там, в лесу (что бы это ни было), таилось в нашей коллективной памяти, чтобы как по волшебству возродиться в нашей теперешней жизни. Мы словно уже прошли это путешествие миллион лет назад, сохранив коллективную память об опасности в ночи, пережитой нашим предком.

Мы не спрашивали мнения людей в лагере об этой теории, но за последние две ночи недосчитались еще двоих караульных. Поскольку перед нами река Стикин, а со всех сторон нас окружают леса, мы чувствуем себя, как в ловушке. Дичь почти исчезла, и в дневные часы мы слышим и видим, как она убегает, всегда в одном и том же направлении – прочь от реки и здешней чащи, всегда вне досягаемости выстрелов наших ружей.

В конце концов люди начали разговаривать о темном, почти непроходимом лесе и о том, что постоянно окружает наш лагерь ночью. Наслушавшись этих историй, больной мальчик теперь не спит. За горы опускается жалкое, тусклое солнце, с каждым восходом которого он становится слабее, чем предыдущим днем. Честно говоря, от меня сон тоже бежит. Я боюсь, что тварь, которая охотится за нами, скоро придет.

* * *

Высокий полковник проверил, как заряжен его пистолет, закрыл шарнирный затвор, со щелчком вернул дуло на место и сунул пистолет в карман тяжелого пальто. Подойдя к огню, он опустился на колени рядом с мальчиком и пощупал его лоб. Затем, с улыбкой убрав руку, он натянул шерстяное одеяло на подбородок Алексея.

– Что ж, жар спал, вы только что справились с ним, – негромко проговорил Петров, переведя взгляд с тусклых глаз царевича на печальные глаза его сестры Анастасии.

Он встал и подошел к девочке, которая вдали от родителей быстро повзрослела.

Убедившись, что брат не может ее услышать, она подалась к высокому человеку рядом.

– Полковник, Алексей болен, он не поправится. Не нужно говорить нам то, что является лишь плодом вашей фантазии, пусть вам от этого и становится легче. Боюсь, наше детство осталось позади в том ужасном поместье в России.

Царевна посмотрела по сторонам, взглянула на застывшие белые лица людей, прислонявшихся к сломанным повозкам и поваленным, запорошенным снегом деревьям. Отряд сократился до тридцати четырех человек, и они умирали с голоду. Анастасия помнила, как ей читали на ночь сказки о темных заповедных лесах, и самая страшная из этих сказок, история про Гензеля и Гретель, не выходила у нее из головы при виде наблюдавших за ней и братом жестоких бездушных людей.

– Нет, он не умрет. Я верю, что кровь его сильнее, чем вы думаете, барышня.

– Повторяю, полковник Петров, он болен. У него гемофилия, он предрасположен к инфекции. Лучшие доктора мира из Франции, Англии и Америки лечили моего брата и поставили этот диагноз. А еще у него начинается пневмония.

Анастасия снова посмотрела на мужчин вокруг костра, стянула на шее воротник пальто и поднесла свои маленькие изящные ручки к огню. Слегка повернув голову к полковнику, так что ее красивое лицо оказалось обрамленным отсветами костра, она посмотрела в голубые глаза большевика:

– Думаю, лучше будет, если вы вгоните пули нам в головы. Мы не трусливее матери, отца и сестер. Смерть от пули куда милосерднее судьбы, которую готовят нам эти люди. Это будет одолжением нам, полковник.

Петров сглотнул:

– Вы развиты не по годам для…

Он удержался от покровительственного тона, зная, что девочка поставит подобное обращение ему в вину.

– У вас разыгралось воображение, – продолжил он после паузы. – Вы почувствуете себя лучше, когда отведаете горячей пищи.

– Мы хотим снова быть с мамой и папой. Мы не боимся воссоединения с ними, нас пугает лишь то, каким именно образом начнется наше последнее путешествие.

– Анастасия, такие речи до добра не доведут.

Девочка, не обращая внимания на полковника, наклонилась над наследником Российской империи. Веки его затрепетали, темные глаза открылись, и он попытался улыбнуться сестре.

– Папа… он очень гордился тобой, – слабым голосом прошептал Алексей. – Ты такая сильная.

– Нет, – покачала головой его сестра, и в его глазах ярко засияли его гордость и веселье. – Ты, Алексей, был всей его жизнью – его и мамы. Ох, они бы так…

– Полковник, мы пришли за детьми.

Петров поднял глаза на лицо сержанта Георгиева, того самого охранника, которого он оставил в поместье в ночь убийства царской семьи. Он единственный из заблудившейся экспедиции принимал непосредственное участие в уничтожении Романовых.

Полковник приподнял брови и встал. Его высокие, до колена, сапоги потрескивали, задубев на морозе. Он с улыбкой приложил руку к шапке и поправил головной убор, словно готовясь к смотру.

– Вот как, товарищ?

– Да, – ответил Георгиев.

Он отвернулся от детей, взял Петрова под локоть и повел прочь от огня, подальше от ушей юных подопечных полковника.

– Я убедил людей, что ситуация, в которой мы оказались, – не ваша вина. Я сумел склонить их к мысли, что наше проклятие – дети Романова, что мы заблудились из-за них.

Сержант улыбнулся, продемонстрировав золотые передние зубы.

– Вы знаете, что я сам из аристократического рода, – сказал полковник. – Почему же я удостоился подобного снисхождения, товарищ?

– Потому что вы, Иосиф, оставили свою семью ради революционных идеалов, как и все мы.

Петров сердечно и открыто рассмеялся – он почувствовал себя таким сильным, как будто этим утром вволю позавтракал и завтрак придал ему энергии, как лошади – щедрая порция овса.

– Идеалы революции, – усмехнулся он. – Так вот чем вы и те дураки оправдывают корыстолюбивые поступки, совершенные за последние месяцы, – идеалами революции?

– Товарищ, нам нужны только дети. Вам ни к чему…

– Лицемеры! Все вы лицемеры! Вы предали свои революционные идеалы в тот миг, когда услышали об этом плане и не доложили о нем! – сказал Петров.

Перестав безумно ухмыляться, он с отвращением закончил:

– В точности как и я.

Невысокий Георгиев глумливо улыбнулся и указал на что-то за спиной полковника. Десять человек приближались к детям. Анастасия положила руку на грудь Алексея и молитвенно закрыла глаза.

Петров ни мгновения не колебался. Выхватив пистолет из кобуры, он разрядил его в приближающихся мужчин. Пятеро рухнули в неглубокий снег, остальные повалились на землю за высокой стеной лагерного костра. Как только щелкнул пустой патронник, Иосиф дико обрушил пистолет на ошеломленного Георгиева, попав ему прямо в лицо. Тот упал. Полковник быстро подхватил на руки мальчика и побежал с ним в густой лес, а смышленая Анастасия последовала за ним.

Трое ринулись вперед, чтобы помочь истекающему кровью сержанту встать на ноги. Он сердито оттолкнул людей и сплюнул кровь и два золотых зуба на замерзающий снег.

– За ними!

Восемь человек выбежали из лагеря и рассыпались по густой древней чаще. Другие задержались, чтобы схватить ружья со скользящими затворами и длинные ножи, после чего устремились в противоположном направлении. Они знали Петрова как мастера уловок и умелого солдата, поэтому не исключали возможности, что тот попытается сделать круг, вернуться к оставшимся четырем мулам и сбежать.

Сержант Георгиев вынул пистолет из кобуры, гневно стряхнул руки пытавшихся помочь людей и показал в ту сторону, где исчез полковник.

Когда трое преследователей добежали до первых толстых деревьев, снова раздался стук палок о стволы. Георгиев замер и прислушался. Стук был куда громче, чем прошлой ночью. Холодный ветер задул сильнее, но не ветер заставил его почувствовать, как по спине пробежал холодок, а другие близкие странные звуки.

– Они вокруг нас, – сказал один из трех оставшихся в лагере людей, передернул затвор ружья и дослал пулю в патронник.

При этом мужчина даже не понял, что только что выбросил из ружья еще не отстрелянный патрон. Он дико водил из стороны в сторону стволом винтовки британского образца.

Если не считать стука палок по деревьям и шума ветра в ветвях, лес словно вымер. Треск, с которым люди продирались сквозь подлесок, становился все глуше. Георгиев попытался разглядеть, что же творится в ночном лесу. Стоявший перед ним человек попятился к жаркому костру, все еще по-дурацки целясь на любой звук, направляя оружие то в одну, то в другую сторону. Сержант схватил ствол его ружья, заставив держать его ровно.

– Осторожней, дурак! – рявкнул он. – Ты пристрелишь…

Ужасный человеческий вопль превратил кровь Георгиева в лед. Рука его медленно соскользнула со ствола оружия. Вопль длился секунды три и резко оборвался. Несмолкающий стук палок по исполинским древним стволам как будто стал ближе и гораздо громче, удваивая страх, и без того готовый изувечить разум людей.

Несколько человек из первой группы выбежали из леса и ринулись обратно в большой круг света от костра; оглядываясь, они направляли ружья на деревья, из-за которых выскочили.

– Вы видели его? Вы его видели?! – завопил один из них.

Еще несколько мужчин из первой группы, пятясь, вернулись в лагерь; они тоже целились куда-то в лес.

Сержант Георгиев быстро подошел к кричавшему человеку – перепуганному, с дикими глазами:

– Почему вы вернулись?

Солдат не расслышал вопроса. Он стряхнул руку сержанта со своего рукава, продолжая таращиться на деревья. Страх перед начальником исчез, вытесненный осознанием другой, куда более грозной опасности.

– Эй, ты! – сказал Георгиев, потянув за руку другого своего перепуганного сообщника. – Что с тобой такое?

– Там что-то есть! И, кажется, их много! – простонал тот.

– В каком смысле – «что-то»?

Не успел солдат ответить, как в ночи снова зазвучали вопли боли и ужаса. Те, кто еще оставался в темном лесу, начали палить, а вернувшиеся в лагерь низко пригнулись и принялись целиться во все, что выглядело угрожающим, – то есть во все подряд.

Внезапно большой костер будто взорвался: некий предмет вылетел из леса и рухнул в огонь. Пламя и горящие угли взметнулись высоко в воздух, и люди увидели, что упало в огонь: это было искалеченное тело одного из отправившихся в погоню. Его форма и волосы мгновенно занялись пламенем, все уставились на это в диком ужасе.

Удары палок по стволам стали громче. Били вразнобой, но казалось, что существо, скрывающееся в лесу, собирает своих собратьев вместе.

И вот, наконец, кроме воплей людей и странных ударов по деревьям, впервые раздался новый звук: ужасающий нечеловеческий рев. На него из других мест отозвались такие же звериные крики и рычание.

Еще несколько человек выбежали с разных сторон из-за деревьев, в дикой панике озираясь назад. Ночь вокруг ожила, удары по деревьям звучали так, будто били за каждым стволом, стоящим у самого лагеря, сразу за большим кругом отсвета костра.

– Ради бога, что там такое? – завопил один из людей, и в тот же миг прогремел выстрел.

Выстрелило еще одно ружье, потом еще одно, и Георгиев вздрогнул: последний выстрел грянул прямо у него над ухом. Все люди не сводили глаз с леса, с деревьев, по которым колотили невидимые существа, с запорошенного снегом подлеска.

В лагерь швырнули еще два тела. Первое ударилось о дерево, на мгновение словно прилипло к стволу, а потом безжизненно соскользнуло на засыпанную снегом землю. Второе приземлилось у ног Георгиева.

Сержант потрясенно вскинул глаза…

И тут в лагерь ринулось множество гигантских тварей.

Георгиев прицелился в тень, которая была чернее ночи: она передвигалась от одного большого дерева к другому. Но чья-то теплая кровь окатила лицо сержанта, лишив его остатков самообладания. Он повернулся и побежал, сбив с ног одного из своих товарищей и опрокинув его в костер. Сержант решил спастись, вырвавшись из задней части лагеря. За ним кричали и отстреливались его люди. Ночной кошмар нескольких последних недель наконец-то объявился во плоти, и, когда ночь превратилась в смерть, стало ясно, почему человек боится темных лесов.

* * *

Полковник Петров прижал детей к себе, слыша, как твари, уже давно выслеживавшие их, с убийственной яростью обрушились на солдат в лагере. Вопли ужаса и боли продолжались как будто целую ночь – люди пытались спастись бегством, но их догоняли и безжалостно убивали… Так вот как погибли часовые, напрасно пытавшиеся найти и прикончить невидимых чужаков!

– Полковник, что там такое, в лесу? – спросила Анастасия, крепко прижимая брата к мужчине.

Они укрылись за двумя большими деревьями, которые росли, перекрутившись друг с другом стволами.

– Возможно, нынче ночью за нами пришел сатана, – пробормотал Иосиф, показав пистолетом в темноту.

Он невольно мысленно вернулся в детские годы – в те дни, когда его заставляли молиться в соборе вместе со всей семьей. Эти воспоминания заставили его мечтать о возвращении тех времен: сейчас ему пригодилось бы утешение, которое человек находит в вере.

– Настя, я боюсь! – воскликнул Алексей.

Внезапно вопли прекратились. Раздался выстрел, за ним – еще один… И – тишина.

Петров взвел курок и стал ждать, уверенный, что тварь, убившая остальных людей, вскоре сделает его и детей своими следующими жертвами.

В лесу послышался треск, и полковник понял – он должен попытаться спасти детей. Если они останутся с ним, у них не будет ни малейшего шанса выжить. Быстро опустив Алексея на землю, он толкнул его в руки Анастасии. Раздался более громкий и тревожный звук: кто-то ломился сквозь подлесок. Не сводя глаз с леса, Иосиф вытащил свой дневник, убедился, что он завернут в промасленную ткань, и сунул его в руки Анастасии.

– Возьмите… Вы с братом должны бежать. Спрячьтесь до утра, а после отправляйтесь на юг, вниз по реке, которая течет к морю. Найдите остальных – они будут знать, что делать. Покажите им мой дневник, и они позаботятся, чтобы вы воссоединились с вашей семьей в Америке.

– Полковник, я боюсь, – сказала Анастасия, притянув к себе Алексея.

– Я тоже, дитя, а теперь – ступайте! В последнее время бог не был с вашей семьей, но, может, теперь он смилостивится… Бегите же, бегите!

Девочка потянула брата за руку, и они исчезли в лесу как раз в тот миг, когда выскочивший из-за деревьев Георгиев споткнулся и врезался в Петрова. Он поймал высокого полковника за рукав пальто, не дав ему упасть.

– Господи, о господи, они идут, товарищ Петров, они идут! – тяжело выдохнул сержант, с трудом выговорив эти слова окровавленным ртом.

Иосиф посмотрел на съежившегося труса, стряхнул с рукава его руку, приставил пистолет к его голове и нажал на спусковой крючок. Тот без звука рухнул на землю.

Полковник удовлетворенно кивнул. Он выполнил свой долг по отношению к детям. Если им суждено будет умереть, они не умрут от руки этого человека.

Сглотнув, он поднял глаза и увидел, что между двумя громадными деревьями стоит и смотрит на него гигант. Массивная, с выпуклыми мускулами, рука опиралась на два толстых ствола. Глаза его светились внутренним огнем, придававшим им желто-красный оттенок. Создание, глядевшее на Петрова, было не меньше одиннадцати футов ростом. Оно склонило огромную голову к правому плечу, словно пытаясь догадаться, что замышляет человек. Иосиф услышал испуганные крики убегающих брата с сестрой и увидел, как гигант, сощурив глаза, посмотрел в ту сторону, куда они умчались. Существо принюхалось, поворачивая голову туда-сюда, и издало низкий звук, отозвавшийся глубоко в его массивной груди.

Потом огромная тварь склонила голову, коснувшись подбородком ключицы: это было нечто вроде кивка…

И тут небольшой камень ударил полковника сзади, и он рухнул без чувств.

Великан сделал два больших шага, встал над двумя лежащими людьми и внимательно присмотрелся к ним, стараясь уловить малейшее движение. Мужчины лежали неподвижно, и гигант снова заворчал. Легко переступив через мертвеца и потерявшего сознание Петрова, он двинулся в том направлении, куда убежали дети. Огромное существо различало на снегу маленькие отпечатки ног так ясно, словно они светились ярко-зеленым светом. Вскоре гигантское создание исчезло, растворившись в темноте, и тогда несколько других великанов вышли из своих укрытий и двинулись в ночь по следам первого, утащив с собой Петрова и мертвого сержанта.

* * *

Анастасия всеми силами старалась заставить Алексея не останавливаться. Мальчик еле держался на ногах, когда они оставили позади последние деревья и вырвались на каменистый берег реки Стикин. Запах воды заставил девочку сильнее потянуть брата за руку. Она подумала, что, возможно, им удастся перебраться по самым толстым ледяным наплывам на противоположный берег. Затея была глупой, но она знала: это их единственная надежда спастись от ужаса, который наверняка следует за ними по пятам.

Но как только они дошли до реки, Анастасии пришлось остановиться. Алексей рухнул и прислонился к ее ногам, а сама она воскликнула:

– О нет, нет!

За день лед у края реки кое-где растаял, а в других местах сделался таким тонким, что при свете луны девочка видела под ним струящуюся воду. Если они попытаются спастись по льду, то наверняка провалятся.

Анастасия попыталась заставить мальчика встать, но тот отказался подниматься. Тогда она сердито отшвырнула дневник Петрова. Тетрадь упала на тонкий лед, заскользила и ударилась о воду в большой трещине в десяти футах от детей. На мгновение дневник задержался у края льда, потом его быстро понесло течением и, наконец, утащило под воду: записи о последней царской семье отправились в долгое путешествие на юг.

Алексей все еще отказывался двигаться, поэтому сестра уступила ему и медленно опустилась рядом с мальчиком на запорошенные снегом камни, усеивавшие берега реки Стикин.

– Наше путешествие вдали от мамы и папы подошло к концу, – сказала девочка, приложив руку к щеке младшего брата.

В тот же миг она увидела гиганта, показавшегося из-за деревьев. Он остановился и стал наблюдать за детьми.

– Как хорошо будет снова увидеть родителей и сестер, правда, Алексей?

Она позаботилась о том, чтобы лицо мальчика было прикрыто и он не мог видеть того, чему они не в силах были сопротивляться.

– Прости, что я слабее тебя, Настя, – прошептал юный Романов.

Его большие глаза, устремленные вверх, встретились с ее глазами.

Он хотел отвернуться, но Анастасия удержала его голову, заставив смотреть только вверх, на себя. Она отчаянно старалась сделать так, чтобы брат не увидел гигантского ужаса, наблюдавшего за ними с расстояния в двадцать шагов.

– Ты самый сильный мальчик, которого я когда-либо знала. Ты так болен, и все равно сделал удивительнейшую вещь – пропутешествовал через полмира! Даже полковник Петров сказал, что в любую минуту с гордостью принял бы тебя в свой полк.

– Правда? – переспросил наследник.

Его глаза медленно закрылись: он был в полном изнеможении.

– Правда, – ответила девочка.

Она посмотрела вверх и увидела, что теперь тварь идет к ним, медленно и угрожающе. Анастасия провела затянутой в перчатку рукой по лицу мальчика, наблюдая, как приближается к ним судьба… Вскоре их окружили единственные двуногие существа, населявшие эту часть мира последние двадцать тысяч лет.

Анастасия Романова закрыла глаза и стала ждать.

* * *

В маленькой расщелине, спрятанной в укрытой снегом пещере, стояли четыре большие повозки, полные золота. Груда провезенных контрабандой сокровищ последних царя и царицы России пробудут в этом тайнике почти целый век, пока их не найдут жадные люди будущего, и тогда тайный мир прошлого снова будет залит кровью.

Первозданный лес не изменился за двадцать тысяч лет – он всегда хорошо хранил свои тайны, защищая всех живущих в его чащах и у его ручьев.

В ночи раздавался крик Следующих Позади: они тоже ждали, пока их земли снова посетят люди из внешнего мира. Леса поглотили этих существ, и они стали единым целым с миром, который их кормил и защищал.

База военно-воздушных сил Маккорд, Вашингтон, 7 октября 1962 года. Операция «Протуберанец»

Тридцать пять вооруженных воздушных полицейских ВВС США загнали бо́льшую часть технического обслуживающего персонала базы в угол гигантского ангара, предназначенного для одного из многочисленных транспортных «Глоубмастеров»[4] Маккорда. Многие заметили, что автоматические винтовки «М14», которыми был вооружен полицейский отряд, сняты с предохранителей. Но еще более диковинным было то, что снаружи у дверей гигантского ангара ожидали тридцать техников из военно-морской авиации США. Никто ничего не объяснил: людей просто окружили и выставили из ангара.

После двадцати минут ожидания прозвучал громкий звук горна. Морской офицер США в бело-голубой фуражке класса «А» кивнул капитану, который командовал воздушной полицией, а тот, в свою очередь, махнул своим людям, дав приказ приступать. За тридцать секунд ангар был полностью очищен от технического персонала ВВС – остались лишь командир базы и десять человек из военно-воздушной полиции. К ним вскоре присоединились двадцать человек в штатском.

Все прямиком направились к каким-то очень большим ящикам, которые выгрузили тридцать часов назад, доставив их сюда из Марч Эйр Резерв Бейс в Калифорнии. Люди принялись быстро вынимать содержимое ящиков.

Группа стоящих в ожидании командиров базы и военно-воздушной полиции услышала громкий вой снижающих обороты двойных реактивных двигателей. Вой был достаточно громким, чтобы все в ангаре поняли: бестия требует впустить ее в темное логово. Когда гигантские двойные двери ангара начали раздвигаться, находившихся в нем людей ослепили посадочные огни могучего реактивного самолета. Он едва дождался, когда двери откроются настолько, чтобы необычного дизайна крылья вписались в проем. Самолет разминулся со створками дверей на какую-нибудь пару-другую дюймов. С обоих боков, спереди и сзади самолет сопровождали солдаты сил специального назначения США, ожидавшие его прибытия на взлетно-посадочной полосе. Президент Соединенных Штатов лично ввел новую концепцию «зеленых беретов», и эта группа явилась из Форт-Брэгга, расположенного в Северной Каролине. Они рысцой вбежали внутрь, сопровождая самолет и держа оружие наготове.

Техники и охрана молча наблюдали за этим. Пронзительный рев двойных турбореактивных двигателей «J79-GE-8» эхом разносился по огромному ангару. Пилот новенького, с иголочки, военно-морского «Фантома» F-4[5] совершил быстрый маневр, выполнив полный и точный поворот на 180 градусов, так что самолет оказался повернутым носом к успевшим закрыться дверям ангара.

Новейшая и единственная модель военно-морского F-4 была снабжена новым радаром AN/APQ-72. В передней части истребителя гордо торчал выпуклый нос. Все техники заметили контейнер под узлами подвески вооружения на центральной линии «Фантома». Закрытый пластиком, обрамленный сталью предмет был скрыт от глаз, но каждый из присутствующих знал, что это за замаскированный монстр, и каждый в глубине души страшился того, что видит его всего в нескольких футах от себя. Людям было известно название предмета и само́й военной миссии; название это придумали военно-воздушные силы и морская разведка – «Протуберанец». То было ядерное оружие в пятьсот мегатонн, самое мощное из когда-либо созданного оружия. В данный момент бомба была безвредна, но всех до глубины души потряс потенциал этого созданного людьми ада на земле.

Когда самолет наконец затормозил и гигантские двигатели «Дженерал Электрик» остановились, купол кабины пилота начал подниматься. Верхние огни отражались в блестящей темно-голубой раскраске «Фантома», и все видели, что на алюминиевой обшивке самолета нет опознавательных знаков. Там не было ни военно-морского серийного номера, ни каких-либо других номеров. «Звезды и полосы»[6] тоже были убраны, как и все до единого выгравированные знаки, по которым можно было бы определить производителя самолета. Когда купол поднялся, пилот ВМС не стал ждать, пока наземная команда поможет ему выбраться из кабины. Он встал, едва огромный «Фантом» перестал двигаться, и быстро шагнул на крыло. Не воспользовавшись подогнанным для него трапом, летчик проворно спрыгнул с гладкого крыла и махнул рукой, веля нескольким членам наземной команды отойти.

– Туалет! – крикнул он и побежал, как он надеялся, в нужном направлении.

Один из людей, подскочив, перехватил пилота, со шлема которого все еще свисала кислородная трубка, и направил в нужную дверь, за которой они оба и исчезли.

Наземная команда из военно-морских сил и несколько штатских техников подбежали к «Фантому» и начали убирать небольшие пластиковые покрышки вдоль крыльев самолета. Не прошло и четырех секунд после того, как они были сняты, как члены наземной команды вкатили семь экспериментальных топливных баков, сконструированных специально для «Фантома». Эти баки из стекловолокна и пластика были наилегчайшими, каждый имел в длину пятнадцать футов и мог вместить тысячу галлонов топлива JP-5. Седьмой топливный бак, рассчитанный на то, чтобы поместиться под брюхом «Фантома» позади «Протуберанца», имел всего десять футов в длину. Поскольку все свободное место на истребителе было занято топливными емкостями, самолет не нес никакого защитного или наступательного оружия – если не считать странного предмета, висящего под «Фантомом». Была убрана даже защитная система ДПРО[7]. Если бы все это оборудование осталось на массивном двухдвигательном истребителе, ему пришлось бы отчаянно бороться с силами притяжения лишь для того, чтобы просто оторваться от земли.

Вскоре пилот вернулся из комнаты отдыха, и его встретили военный врач и санитар. Его направили в отдельное помещение, где в его мочевой пузырь должны были ввести катетер, потому что после следующей остановки для дозаправки его ожидал особенно длительный перелет. Во время той остановки баки в конце концов заправят полностью и с «Протуберанца» снимут загадочный покров.

Следующая остановка самой секретной миссии октября 1962 года должна была состояться на авиабазе Элемендорф на Аляске. Там «Протуберанец» активируют по приказу президента Джона Ф. Кеннеди, после чего «Фантом» с «Протуберанцем» исчезнет в ночном небе. Пунктом его назначения станет Советский Союз, а его миссией будет превысить пределы собственной безопасности и уничтожить высшее руководство не только советских вооруженных сил, но и КГБ; уничтожить высшее командование всех русских стратегических ракетных войск.

Когда пилота отпустили из медпункта, он почувствовал себя неловко, оказавшись в центре всеобщего внимания: люди следили за каждым его движением. Он не знал, ведут ли они себя так из-за того, что его избрали для выполнения данной миссии, или по той причине, что в его пенис только что ввели две пластиковые трубочки… Летчик надеялся на последнее.

Коммандер[8] Джон Ч. Филлипс, только что явившийся с абердинского испытательного полигона в Мэриленде, готовился нанести самый большой удар за всю историю военно-морского флота США. Мощь этого оружия далеко превосходила мощь всех взрывчатых веществ, доставленных к месту военных действий военно-воздушными силами США к концу Второй мировой войны. Экспериментальное устройство было погружено на самый новый сверхзвуковой истребитель, каким располагала Америка. Самолет так напичкали секретными техническими приспособлениями, что Филлипс знал: он скорее разнесет на части себя и половину штата Вашингтон или Аляска, чем намеченную цель – «голову цыпленка», как неофициально называли советское высшее командование.

Пока к коммандеру шагали два адмирала, генерал и три человека в штатском, пилот воспользовался минуткой, чтобы умять сандвич с ветчиной и сыром и выпить стакан апельсинового энергетического напитка.

– Коммандер, вот ваши последние приказы. Вы вскроете их за десять километров до советского воздушного пространства, – сказал один из штатских, одетый в черный костюм.

Джон Филлипс протянул одному из техников пустой стакан, вытер рот рукавом летного комбинезона и твердо встретил взгляд адмирала.

– А члены высшего командования будут там, где предполагается? – спросил он, все еще не протянув руки, чтобы взять приказы.

Он наблюдал за стоящим перед ним начальством. Слухи не лгали: весь тяжелый труд и тренировки не пропадут зря, если переговоры между Вашингтоном и Москвой зайдут в тупик. Филлипс знал, что из четырех всадников апокалипсиса лишь его одного следует брать в расчет, и от этого у него ныло в животе.

– Источник из советского военного аппарата проинформировал нашу разведывательную службу через французский ГДВБ[9], что все, от Хрущева до его прислуги, будут там. Ваша цель – Ялта, коммандер.

– А если их там нет? – настаивал морской офицер.

– Они там, зарылись под пятьюстами футами железобетона и двумястами футами глины, и защищают их, кроме этого, лишь деревья. Они не думают, что мы знаем об этом их маленьком тайнике, но благодаря начальнику французской разведки нам это известно.

Коммандер не сомневался, что боевая часть ракеты, которую он несет, может выполнить такую работу. Он знал, что в результате появится воронка величиной с кратер от метеорита в пустыне Аризона, только глубже. Его тревожило лишь, что его миссия развяжет ядерную войну.

– А если президент заставит тех глупых ублюдков в Москве уступить? – спросил он, протянув руку, но все же не взяв запакованные в пластик приказы.

– Этого не случится, – сказал человек в черном костюме.

– Ваше имя, сэр? – спросил его Джон.

Человек помолчал, переведя взгляд с коммандера на адмирала, развернулся и пошел прочь.

– В таком случае, коммандер, вас отзовут с помощью кодового слова – «Чингис», – сказал адмирал. – Вы поняли? В приказах все объяснено. А теперь… Начиная с этой минуты ваша миссия будет продолжаться без связи с командованием. Остановка в Элмендорфе продлится всего пятнадцать минут, поэтому вы даже не оставите кабину. После нанесения удара, если удастся успешно покинуть советскую территорию, вы поймете, почему вы тренировались в посадках на лед. И зачем вам дали координаты посадочной полосы на ледяных торосах. Простите, что этого нельзя было объяснить во время тренировок.

Филлипс в конце концов кивнул и взял протянутые приказы, чувствуя их даже сквозь перчатки. Невозможно. Он полностью сознавал, что никогда не пройдет мимо обороны Советов после того, как его птица снесет свое ядерное яйцо. Не будет никакой посадки на лед, и он очень сомневался, что в планы командования вообще входила такая посадка.

– Извините, джентльмены. Оставьте, пожалуйста, на минутку меня и коммандера, – попросил невысокий тыловой адмирал.

В ответ на эту просьбу люди, окружавшие летчика, отошли. Никто не запротестовал, никто не сказал, что времени и без того мало.

– Послушайте, коммандер, президента загнали в угол, – заговорил адмирал. – Дьявол, советские торговые и военные суда рвутся к линии кубинского карантина[10], и он не думает, что эти ублюдки остановятся. Если этого не случится, ваша миссия может быть единственным нашим шансом. Если Советы нанесут удар по Германии или, господи прости, по Соединенным Штатам… Вы – лучшая возможность предотвратить все до того, как это начнется.

Адмирал немного помолчал и продолжил:

– Коммандер, если у вас есть какие-то сомнения: на Кубе все обстоит еще хуже, чем мы думали. По меньшей мере четыре штата полностью под прицелом, и радиус поражения снарядов отличается от того, о котором нам докладывали. Они могут ударить даже по Сиэтлу.

Джон Филлипс не ответил на напутственную речь адмирала, потому что знал: сколько бы членов командного состава он ни уничтожил, Советская армия нанесет ответный удар. Сам он поступил бы точно так же и понимал, что русские солдаты и летчики будут испытывать такие же чувства, какие на их месте испытывал бы он.

– Да, сэр, – сказал Джон, отсалютовав адмиралу, решительно и четко.

Опустив руку, он не стал ждать, а шагнул в сторону и присоединился к своей наземной команде.

* * *

Десять минут спустя, под покровом тьмы, без огней (не считая тех, что горели через каждую тысячу ярдов, указывая самолету путь), «Протуберанец» взревел на взлетно-посадочной полосе Маккорда. Когда все колеса оторвались от бетона, Филлипс почувствовал маленький толчок где-то в поднявшемся в небо самолете. Пилот, прошедший лучшую выучку, не знал, что болт, удерживавший нос «Протуберанца» на узлах подвески вооружения, оторвался и полетел в леса близ Форта Льюиса и Маккорда.

Двумя часами позже самолет пересек самый заброшенный и неисследованный район Британской Колумбии, летя зигзагом, чтобы избежать русских траулеров у берегов. Самолет направлялся к авиабазе Элмендорф на Аляске, когда нос самого секретного оружия в американском ядерном арсенале резко опустился на три фута. Теперь оружие держалось только на центральных и задних болтах, мешавших ему рухнуть в широкую реку, что понесла бы его, крутя, мимо северных склонов холмов и гор, над которыми летел самолет.

Коммандер Филлипс понял, что аэродинамика самолета резко нарушилась, когда оружие повисло, держась лишь на половине креплений и заставляя «Фантом» клевать носом. Это случилось во время запланированного этапа операции, проходившего без ведома канадского правительства. Канадцы ничего не знали о перелете американского истребителя над их территорией, в их воздушном пространстве, поэтому коммандеру было приказано «держаться в тени», ниже досягаемости канадских радаров. То был хороший план, но он обрек на гибель и миссию, и самого Джона Филлипса. Ему просто недоставало высоты для нужного маневра.

– Снеговик, Снеговик, это Наконечник Стрелы, мэйдэй, мэйдэй![11] – как можно спокойнее позвал Филлипс, когда «Фантом» тяжело завалился на правый бок.

Летчик изо всех сил боролся со штурвалом, но понимал, что при столь большом грузе быстро потеряет управление «Фантомом». Уникальный самолет имел такую конструкцию, что даже при обычных обстоятельствах его нелегко было удержать в воздухе, и Джон это знал.

– Мои координаты…

Тяжелый «Фантом» F-4 зацепил правым крылом верхушки деревьев, а потом Филлипс почувствовал, как кровь прихлынула к его лицу и сердце застыло. Тяжелый реактивный истребитель с прицепленным к нему «Протуберанцем» врезался в реку Стикин, трижды подпрыгнул и развалился на части, взметнув огонь и обломки, которые рассыпались по безлюдным просторам здешних лесов. Все, что осталось от самолета, разбилось вдребезги о склон небольшого холма около безлюдного плато.

* * *

Кодовое название операции «Протуберанец» было утрачено и никогда не упоминалось в анналах Кубинского кризиса октября 1962 года. Официальная история военно-морского флота и военно-воздушных сил США не поместила в свои архивы никаких доказательств того, что Соединенные Штаты готовились нанести упреждающий удар по Советскому Союзу. Даже после целых сорока лет поисков потерянного супероружия, «Протуберанца», грандиозное событие продолжало держаться в секрете – пока не минуло еще десять лет.

Река Стикин, июль 1968 года

Л.Т. Латтимер был последним из старых старателей, которые разрабатывали золотые месторождения от Нома до Южной Дакоты. Как и большинство других авантюристов, Латтимер впустую потратил двадцать четыре года жизни, все свои сбережения и добрую часть семейного состояния. И, как и большинство других ему подобных, в итоге он абсолютно ничего не добился. Рожденный в Бостоне, выросший в богатой семье, получивший образование в Плюще[12], Латтимер знал, что никогда не вернется домой после такой ужасной жизненной ошибки. Он сжег за собой все мосты; семья отвернулась от него из-за его самонадеянности, поэтому он вел жизнь одиночки.

Временами он опускался до того, чтобы наниматься проводником к людям, которые некогда были его ровней по части богатства. Он работал на богачей, отправляющихся порыбачить и поохотиться на множество озер, питавшихся водами реки Стикин.

В промежутках между этими вылазками в более культурные места бассейна Стикина Латтимер трудился на незаконно разрабатываемых участках, моя золото и копаясь на лесистых склонах долины. Каждые несколько месяцев он натыкался на небольшой золотоносный участок, и этого обычно хватало, чтобы дать ему призрачную надежду на то, что он наконец-то нашел главную жилу – ту самую, что снабжает золотом прииски Нома и остальные огромные месторождения Аляски. Однако маленькие россыпи, которые он находил, всегда оказывались незначительными: то было золото, оставленное потоком Стикина, жалкая тень россыпей, поджидавших нужного человека. Но и таких находок было довольно, чтобы в его сердце продолжала жить мечта.

Недавно Латтимера наняла группа студентов-выпускников из Стэнфордского университета; для него, учившегося в Лиге Плюща, это было второсортное заведение. Большинство студентов изучали живую природу, которая благоденствовала в районе реки Стикин, где почти не бывало людей, другие изучали жизнь индейцев тлинкитов и называли себя антропологами. Студенты двадцать два дня шли по южному берегу Стикина, делая записи, устанавливая оборудование и ночи напролет слушая громкую музыку. Латтимер подозревал, что они балуются наркотиками, но, пока ему платили, ему было на это плевать. Однако рок-н-ролл просто сводил старого проводника с ума, и он подозревал, что эта музыка так же мучает и обитателей дикой природы, которых студентам полагалось бы изучать.

Нынче днем Латтимер был расстроен сверх всякой меры. Он шел по берегу реки рядом с длинноволосым, худощавым студентом, настоящее имя которого было Чарльз Хиндершот Элленшоу Третий, но которого все звали Сумасшедшим Чарли Элленшоу. Чарли был одним из антропологов, не дававших Латтимеру спать по ночам своей музыкой и болтовней о социальной философии. Но этот парень был не робкого десятка. В тот день он со скуки бросил остальных и последовал за Латтимером, решившим по-быстрому осмотреть местность. Студента не испугало даже быстрое течение Стикина.

Золотоискатель пересек реку вброд в самом мелком месте, какое только смог найти, и шедший рядом с ним Элленшоу стал смахивать на утонувшую крысу. Его сумасшедшие длинные волосы намокли и растрепались, но когда проводник ввел мальчишку в воду, он понял: перед ним, как он говаривал, настоящий игрок.

– Итак, после стольких лет вы не нашли ничего, ради чего стоило прожить здесь так долго? – спросил Элленшоу, глядя на север, в сторону обширного склона плато.

Рассматривая некрутой подъем, он стянул свои дикие волосы на затылке кожаным шнурком.

– Я тебе так скажу: малость того, малость другого… Но ничего такого, на что стоило бы кидаться с ликующим воплем, – отозвался Латтимер.

Он наклонился, зачерпнул пригоршню гравия и просеял его меж пальцев.

Чарльз Элленшоу внимательно посмотрел на проводника, потом – на гравий и, увидев какие-то блестящие кусочки, тоже подобрал небольшую пригоршню.

– Тут есть золото, – сказал он, протягивая гравий бородачу Латтимеру.

Но тот даже не посмотрел на студента-выпускника.

– В Стэнфорде вас немногому учат, а, парень? – громко рассмеялся он и наконец повернулся лицом к Элленшоу. – Это пирит, сынок. «Золото дураков», сульфид железа. Его везде полно. Сколько идиотов из-за него вопили, что эта богатейшая жила принадлежит им! Прости, сынок, но найти золото не так-то просто.

Сумасшедший Чарли выпустил гравий вместе с «золотом дураков» и пошел вслед за Латтимером к деревьям. Но внезапно что-то привлекло его внимание. Это «что-то» торчало из-под большого камня, который, судя по его виду, миллионы лет полировался бегущей водой. Чарли подошел и пнул камень, но тот не сдвинулся. Тогда юноша наклонился, откатил тяжелый валун и увидел под ним кусок искореженного металла. Студент поднял обломок и повертел в руках. На темно-серой краске виднелись черные цифры.

– Эй, а я думал, тут никогда раньше не бывали люди? – спросил он, оглянувшись на Латтимера.

– Я не говорил, что в этих местах никто еще не бывал. Я говорил только, что рыбаков и охотников-спортсменов здесь можно сосчитать по пальцам на одной руке, вот и все, – ответил проводник и раздраженно оглянулся на студента. – А что?

– Алюминий, – сказал молодой человек, демонстрируя свою находку. – И смотрите, тут есть еще!

Чарли показал на землю недалеко от того места, где стоял Латтимер.

– Какой-то мусор, – отозвался тот. – Может, его принесло сюда с севера, с далекого севера.

И все-таки проводник подошел и поднял кусок металла, тусклого даже при свете дня. Металл был смят и выглядел так, будто побывал в огне. Переведя взгляд со скрученного куска алюминия в своей руке на протянувшуюся к деревьям полосу гравия, Латтимер увидел еще какую-то штуковину, прибитую к берегу.

– А там что такое, гром и молния? – пробормотал он изумленно.

Молодой Элленшоу уронил кусок алюминия, оглянулся и, заметив что-то вдалеке, пошел туда. Эта вещь тоже лежала под камнем, с давних пор омываемым водой Стикина и наполовину занесенным землей. Чарли опустился на колени и нащупал нечто прогнившее и рассыпающееся в руке. Он приподнял камень, не ожидая многого от своей находки, и только тогда понял, что это такое. Это была старая тетрадь в кожаной обложке, завернутая в какую-то тряпку, которая уцелела в борьбе со временем, но расползлась до такой степени, что через разрывы виднелись страницы.

Чарли поднял маленькую записную книжку и повертел в руках. Страниц в ней почти не осталось. Некоторые, похоже, были вырваны, а другие просто превратились в пыль. И даже уцелевшие страницы нельзя было прочитать, потому что чернила множество лет намокали, высыхали и снова намокали, пока тетрадь валялась на открытом воздухе. Студент поднес ее к глазам и увидел, что некоторые строки вроде бы написаны кириллицей… На русском языке.

– Мистер Латтимер, вы читаете по-русски? – спросил он, осторожно перевернув шесть оставшихся страниц. – Похоже, это чей-то дневник.

– Раз уж я тут живу, мне волей-неволей приходится немного говорить и читать по-русски… – ответил старик. – Меня учила Хелена Петрова из рыбацкого поселка. Во всяком случае, я знаю достаточно, чтобы кое-как понимать этот язык.

– Да, мы повстречались с ней и ее высоченным сыном на пути сюда. Не знал, что она русская.

– Русская. Но ненавидит проклятых русских бандитов. Я имею в виду – всей душой их ненавидит, несмотря на то что она одна из них.

Чарли подошел к Латтимеру и протянул дневник. Потом он осмотрелся: внезапно поднялся ветер.

Этот ветер взъерошил высыхающие волосы юноши, и на него накатило некое странное чувство. Как будто он вдруг шагнул обратно в мир, который некогда знал. Чарли не смог бы объяснить, почему на него нахлынули такие мысли – они просто были. А еще он знал (или ощущал), что кто-то наблюдает за ним и Латтимером.

– Что ж, могу сказать, что тетрадь принадлежала русскому по имени Петров, – заявил проводник. – Судя по всему, он был полковником, что ли…

– Вы сможете ее прочитать? – спросил Элленшоу, все еще озираясь по сторонам. В конце концов он сосредоточился на деревьях и на плато за ними.

– Придется потрудиться, но, вероятно, смогу, – решил его собеседник.

– Может, закруглимся? – спросил Чарли, чувствуя себя неуютно.

– Да, лучше вернуться к твоим друзьям, прежде чем они без меня заблудятся, – сказал Латтимер, закрыв дневник. – Послушай, э-э… Чарли?

– Да? – Элленшоу пнул еще один обломок черного алюминия и зашагал к реке.

– Пусть все это останется между нами. Я имею в виду, дай мне шанс проверить, что говорится в этой тетрадке, ладно?

– Да как скажете, – ответил студент, не останавливаясь и нервно оглядываясь по сторонам.

Латтимер наблюдал, как молодой человек вошел в реку Стикин. Потом старатель задрал голову и огляделся. Его посетило то же ощущение, что и Элленшоу минуту тому назад: чувство, что за ним наблюдают. А может, его беспокоили немногие слова, которые он разобрал в дневнике? Он не упомянул о них парнишке.

Следуя за студентом вброд через реку, он повторял одно из слов, которые прочитал на запятнанных водой страницах. Слово это ясно выделялось среди остальных, и Латтимер все время бормотал его себе под нос: «Золото».

Единственное слово, которое согревало его, когда он брел через холодные воды реки.

«Золото».

* * *

Сидя вместе с остальными студентами из Стэнфорда у большого лагерного костра и слушая песню «Incense and Peppermints» группы «Strawberry Alarm Clock»[13], разносившуюся в лунной ночи, Чарли Элленшоу мысленно пребывал совсем в другом месте.

Примостившись на большом камне, он то и дело снимал очки, дочиста протирал толстые стекла и снова надевал. Остальные не очень ценили тихоню Элленшоу, потому что тот всегда как будто витал мыслями невесть где, а после того, как нынче поздно вечером вернулся в лагерь, и вовсе замкнулся в себе.

Чарльз Хиндершот Элленшоу Третий отмахнулся от кожаного мешка с дешевым вином, и девушка, пытавшаяся передать ему мешок, странно на него посмотрела.

– Чарли, что с тобой сегодня такое? – спросила она, сделав глоток горьковатого вина.

Элленшоу как будто не услышал ее. Он разглядывал лес.

Лагерь был разбит в трех милях вниз по течению от того места, где он днем побывал с Л.Т. Латтимером. Не ответив девушке, студент встал: ему показалось, что он видит какое-то движение за ближайшими деревьями – некую тень, более черную, чем множество других теней.

– Чарли! – окликнула девушка очень громко, чтобы ее было слышно сквозь звуки «Incense and Peppermints». Она быстро передала вакуумный мешок с вином следующему в очереди. – Ты начинаешь меня пугать, парень!

Элленшоу понял, что его одурачил ветер в ветвях деревьях. Из-за отбрасываемых ветвями теней казалось, будто рядом с большим деревом кто-то стоит. Каждый раз, когда Чарли пытался вглядеться в черную тень, она скользила прочь, обратно за древние стволы. Всю ночь он видел нечто подобное. Сглотнув, студент в конце концов посмотрел на девушку.

– Ты собрала материалы для своей работы по племени тлинкитов? – спросил он.

Племя тлинкитов обитало на реке Стикин. В ожидании ответа Чарли медленно опустился обратно на большой камень.

– Само собой, ты же сам помогал мне в исследованиях и знаешь мои тезисы не хуже меня самой! – ответила его сокурсница.

– Не все. Что ты скажешь насчет местных легенд? Ты обнаружила что-нибудь такое…

Чарли помолчал, словно почти боялся коснуться этой темы.

– Что-нибудь странное… Ну, знаешь, вроде…

Девушка рассмеялась, заставив его отшатнуться.

– Ты имеешь в виду легенду о бигфуте?[14]

Она пыталась удержаться от смеха, но было очень трудно не смеяться, находясь под действием вина и наркотиков.

– Чарли, ты меня уморил. Пытаешься напугать меня страшилками, которые рассказывают у лагерных костров?

В конце концов девушка взяла себя в руки.

– По-моему, это так мило, – добавила она.

Элленшоу молча отвернулся и покачал головой. Когда он снова взглянул на молоденькую студентку, по лицу его было видно, что он вовсе не шутя задает очередной вопрос.

– Все индейцы твердо верят в эту легенду? – уточнил он.

– Чарли, тлинкиты не единственные, в чьей коллективной истории есть легенды о сасквоче, – стала рассказывать девушка. – Например, у апачей далеко к югу, аж в Аризоне и Северной Мексике, есть такие же легенды. Свидетельства очевидцев передаются из поколения в поколение и племенами равнин. Сиу и северные шайены хранят собственные предания о больших существах, обитающих в гористых частях континента. Но это не значит, что все это – общепризнанный факт. Кроме того, новые поколения индейцев отмахиваются от большинства старых историй; в наши дни такие россказни считаются неполиткорректными. Индейцы ведь пытаются добиться, чтобы к ним относились серьезно…

Чарли собирался резко возразить, как вдруг увидел, что на другом конце лагеря проводник, Л.Т. Латтимер, укладывает свой заплечный мешок. Элленшоу почесал в затылке и встал. Девушка спросила, куда он собрался, но студент, не обратив внимания на вопрос, быстро зашагал к старому проводнику.

– Куда вы? – спросил он Латтимера.

Нахлобучив коричневую фетровую шляпу, старатель поднял глаза на студента и нахмурился.

– Опять ты? – спросил он и, выпрямившись, покачал головой. – Послушай, поскольку завтра вы по большей части будете выполнять свои задания рядом с лагерем, вам не будет грозить опасность. Вот я и подумал: пойду-ка взгляну еще разок на то место, на которое мы вчера набрели. Решил, что стоит начать сегодня же ночью. Зачем зря терять время?

– Но уже за полночь!

– О-ох, – шутливо сказал старик, накидывая на плечи лямки рюкзака. – Боишься, что в лесах меня сцапают призраки?

Латтимер засмеялся, но потом его серые глаза впились в Чарльза, приковав его к месту:

– Сынок, я перестал бояться бугимена[15] много лет тому назад.

– Хорошо, я понял, вы – крутой. Но я пойду с вами, – заявил юноша.

Латтимер посмотрел на Чарли так, словно тот был тараканом, выползающим из кухонного шкафа.

– Какого черта ты несешь? – выпалил он возмущенно.

Чарли повернулся и побежал к своей палатке, оставив ошеломленного Латтимера таращиться ему вслед. Вскоре студент вернулся со своим рюкзаком и встал рядом со старым золотоискателем.

– У тебя никак приступ золотой лихорадки, сынок? – спросил тот.

– Золото тут совершенно ни при чем, – ответил Чарльз, влезая в лямки рюкзака.

– Понятно. Заинтересовался чудовищами?

– Ну так что, мы идем, мистер Латтимер?

Старатель посмотрел на парня и покачал головой:

– Что ж, если тебе приспичило выставить себя круглым дураком, я ничего не могу с этим поделать. Только если мы найдем что-нибудь ценное, не думай, что сможешь захапать находку себе, мальчик.

Чарли сглотнул, посмотрел на качающиеся деревья, а потом снова быстро взглянул на Латтимера:

– Нет, сэр, меня интересует только бугимен.

Попрощавшись с остальными студентами и четырьмя плеерами, орущими «A double shot (of my Baby’s love)» голосами «The Swinging Medallions»[16], Чарльз Хиндершот Элленшоу Третий шагнул в леса, окаймлявшие реку Стикин, и вместе с Л.Т. Латтимером двинулся на север, в сторону невидимого в лунном свете плато.

* * *

Они вернулись на прежнее место к югу от плато, пересекли реку, и Чарли с помощью мощного фонаря сразу нашел такие же куски алюминия. Что бы это ни было, обломки, хоть и выкрашенные в черный цвет, четко выделялись на фоне белых прибрежных камней.

– Не уверен, но, похоже, вся эта алюминиевая ерунда может подсказать нам нужное направление, – сказал Латтимер, когда его фонарь выхватил из темноты знакомую тропу.

Углубившись в лес, Чарли начал подбирать более крупные обломки. Он понятия не имел, сколько ему удастся изучить за три часа, остававшиеся до полного рассвета. Светя вокруг фонариком, он заметил, что прохладный ветер полностью стих и лес вокруг стал угрюмым и гнетущим.

Латтимер шел быстро, заставляя Чарли нервничать и стараться не отстать от проводника. Углубившись в густой лес ярдов на триста, Элленшоу обо что-то споткнулся и зашипел сквозь стиснутые зубы. Он посмотрел вниз, и луч фонарика выхватил нечто похожее на кресло. Чарли сердито пнул эту штуку, пожалев, что о нее не споткнулся проводник. Поделом бы ему было за то, что так глупо ломится через лес! Когда ботинок студента ударил по креслу, оно медленно завалилось набок, почти как при замедленной съемке, потому что его основание оплели перепутанные ползучие растения. Кресло упало, и Чарльза чуть не вывернуло наизнанку.

Отшатнувшись, он упал на спину, а на него уставились пустые глазницы черепа. Даже опрокинувшись назад и грянувшись о землю, студент продолжал освещать фонариком труп и таращиться на свою жуткую находку.

В разбитом шлеме не хватало лицевой части. Вырванный кислородный шланг свисал с изодранной резиновой маски, которая некогда закрывала лицо пилота. Широкая трещина пересекала кость от лба до верхней челюсти, а нижняя челюсть отсутствовала.

– Господи, – пробормотал Элленшоу.

Потом он чуть не наложил в штаны, услышав треск в лесу неподалеку. Студент приготовился увидеть надвигающееся на него воплощение дьявола…

Но из-за деревьев вышел Латтимер и посветил фонариком сперва на Чарли, потом – на его находку, все еще пристегнутую ремнями к катапультируемому креслу.

– Что ж, я так и думал. Столько алюминия, а там, впереди, – обломки самолета, разбившегося о склон холма. Просто ужас.

Золотоискатель перевел луч на Элленшоу.

– Эй, что с тобой? – спросил он и подошел, чтобы помочь парню встать.

– Просто не ожидал все это увидеть, вот и все.

– Да, не каждый день можно наткнуться на такое, отправившись на прогулку в лес!

Юмор старика не дошел до молодого человека. Он потряс головой, нагнулся и потер голень.

– Как думаете, сколько он тут пробыл? – спросил студент.

– Понятия не имею, – вздохнул старатель. – Думаю, немало. Посмотри на летный костюм: кое-где он совсем сгнил. И резина должна была повидать много жарких летних дней и холодных зимних месяцев, чтобы так потрескаться и развалиться.

– Бедняга, – сказал Элленшоу, вновь осветив фонариком искалеченные останки.

– Да, но ему давно уже на все плевать, сынок. Давай-ка посмотрим, что еще тут можно найти.

Чарли сглотнул и, глядя на труп с должным уважением, прошел мимо катапультируемого кресла. Свет фонаря выхватил на плече старого летного комбинезона покойника маленькое пятно, более темное, чем остальная материя. Студент решил, что раньше тут была нашивка или что-то вроде этого, но она давным-давно исчезла. Чарльз повернулся и последовал за Латтимером прочь от места последнего упокоения пилота, разбившегося почти шесть лет тому назад.

На этот раз Латтимер подождал Элленшоу. Он понимал, что парнишка сам не свой после того, как обнаружил труп давно погибшего летчика.

– А теперь подожди, сейчас ты кое-что увидишь, – сказал старатель, когда Элленшоу встал рядом с ним.

Латтимер осветил мощным фонарем упавший самолет. Истребитель развалился на столько частей, что Чарли пришел к выводу – отсюда и выбросило погибшего пилота на катапультируемом кресле. Самый крупный обломок воткнулся в основание плато и, похоже, прикрыл собой какую-то расселину. Золотоискатель провел лучом по корпусу разбитого самолета и улыбнулся. Шагнув вверх, он оттащил от скалы большой обломок, который раньше был фюзеляжем самолета, а потом быстро отступил в сторону, когда фюзеляж упал и ударился о мягкую лесную подстилку.

– Будь я проклят! Гореть мне в аду – а ну-ка, глянь на это, сынок! – позвал он.

Чарли подошел и увидел, что обломок торчал из устья пещеры, за входом в которую простиралась тьма.

Элленшоу увидел, как Латтимер открыл найденный вчера старый дневник и принялся изучать строки, нацарапанные на последней странице. Наконец старатель улыбнулся и захлопнул тетрадь в старой кожаной обложке так, что одна из полуистлевших страниц упала на землю. Чарли потянулся за этой вырванной страницей, но проводник наступил на нее ногой в большом сапоге. Элленшоу поднял глаза – и, встретившись взглядом со своим спутником, застыл, как статуя.

Можно было подумать, что к старому золотоискателю залезли в карман и он поймал воришку с поличным.

Юноша выпрямился, оставив страницу лежать на земле.

Латтимер, продолжая мерить его убийственным взглядом, медленно наклонился и поднял лист бумаги. Когда страница в целости и сохранности очутилась у него в руках, он, похоже, расслабился.

– Не хочу, чтобы ее порвали, вот и все, – сказал проводник в порядке объяснения. – А теперь ты готов пойти и посмотреть, что там, в пещере?

Не успели эти слова сорваться с его губ, как раздался громкий стук палок о дерево. Стук прозвучал совсем рядом и потряс юного студента до глубины души. Чарли дико огляделся по сторонам, решив, что удары раздаются прямо у него за спиной. Он посмотрел направо, потом – налево… Шум раздавался отовсюду. Элленшоу никогда не считал себя трусом, но эти звуки вогнали крепкий клин между тем, кем он хотел быть, и тем, кем он на самом деле являлся.

– Господи боже, что это? – спросил Чарльз, изо всех сил стараясь держать себя в руках.

Судя по виду Латтимера, тот был поражен ничуть не меньше Элленшоу. Но старатель лишь молча повернулся и пошел к входу в пещеру.

Чарли удивленно смотрел ему вслед. Потом студент взглянул на лес и мельком увидел тень, молниеносно метнувшуюся между деревьев. Вот она снова передвинулась, на сей раз вправо. Чей бы это ни был силуэт, существо было большим и передвигалось от дерева к дереву. Вдруг оно замахнулось, и Элленшоу понял, откуда берется странный деревянный стук.

Удар по стволу был так силен, что молодой человек ощутил, как сотрясение отдалось в подошвах его ботинок. Дубинка ударила снова, а вслед за тем Чарли услышал звук, заставивший его задрожать всем телом: тварь за деревьями зарычала. То был глубокий, угрожающий, примитивный рык, заставивший Элленшоу попятиться, спотыкаясь, к пещере. Он очутился в кромешной темноте и тут же врезался в Латтимера.

Юноша не сводил глаз с входа в пещеру, но не видел снаружи никакого движения – там была сплошная темнота. Чарли даже боялся зажигать фонарик – вдруг их увидят? Как ни увлекли его мысли о так и не найденном промежуточном звене между обезьяной и человеком, ему не улыбалось встретиться с этим звеном в чернильной темноте, царившей между закатом луны и восходом солнца.

Латтимер тем временем углубился в пещеру. Чарли повернулся, чтобы пойти за ним, как вдруг снаружи все смолкло. Удары палок о деревья стихли, но даже эта внезапная тишина ужасала.

Когда Элленшоу повернулся, свет его фонарика озарил рисунок на стене. На ней был изображен первобытный человек – охотник и собиратель, живший во времена последнего ледникового периода. Юноша уже видел множество такого рода исторических свидетельств в сотнях мест от Колорадо до Нью-Йорка. Эти картины показывали человека таким, каким он тогда был – умелым охотником на зверей, обитавших в долине реки Стикин.

Чем дальше Чарли шел вдоль стены, тем древнее выглядела наскальная роспись, становясь все более блеклой. Эти картины рисовались на стене многие годы и охватывали промежуток в четыре-пять сотен лет первобытной жизни. Повторяющиеся снова и снова сцены с изображением снега или жаркого солнца говорили о том, что эта пещера и прилегающие к ней земли были, вероятно, домом для большой группы древних людей.

Студент углубился в пещеру, совсем забыв об ужасе, пережитом всего несколько минут назад. Потеряв из виду Латтимера, он шагал все быстрей и уходил все дальше. Ему начали попадаться картины, изображавшие большого зверя, который всегда стоял в стороне от охотников, но никогда не отходил от них слишком далеко. Зверь был человекообразным. Чарльз разглядел, что он стоит на двух ногах и ростом куда выше членов небольшого людского племени. Элленшоу склонил голову к плечу. Он почти не сомневался, что на поблекшей картине нарисовано, как странное крупное создание наблюдает за делами людей.

Молодой человек улыбнулся, заинтригованный тем, что люди и гигантский зверь как будто сосуществовали в полной гармонии. Он провел пальцами по древнему изображению громадного существа… И отдернул руку, когда Латтимер завопил.

Элленшоу повернулся на громкий крик, но быстро понял, что в голосе старателя нет страха: то был крик неистовой радости.

Приблизившись к изгибу пещеры, Элленшоу услышал, как золотоискатель громко разговаривает сам с собой:

– Дьявол, мне ведь даже не надо его выкапывать! Просто взять и потратить!

Глазам Элленшоу предстало изумительное зрелище.

Латтимер стоял в старой, сломанной повозке. Старатель поднял какой-то мешок и высыпал его содержимое. Золотые монеты громко застучали по деревянному дну. И сквозь этот тяжелый стук слышался неудержимый торжествующий смех.

– Посмотри на это, мальчик! Золотые «орлы» Сое-е-единенных Шта-атов – наверное, миллионы «орлов»! – возгласил Латтимер, уронив опустевший холщовый мешок на дно повозки, где уже валялись высыпанные из этого мешка деньги.

Сквозь ослепительный свет фонарика он посмотрел на Элленшоу.

– Ладно-ладно, ты тоже можешь кое-что взять, но главная жила здесь – моя, мальчик. Славная главная жила!

Сам не зная почему, Чарли начал пятиться. Он почувствовал, что в пещере они больше не одни. Какого дьявола это золото валяется так далеко от цивилизованных мест?

Юноша подумал о полуразвалившемся самолете и его давно погибшем пилоте. Есть ли тут какая-то связь с золотом? Когда недавно, потеряв из виду Латтимера, студент рассматривал старую роспись, в дальней части пещеры он мельком видел силуэт второй повозки. Сколько же здесь золота? И почему оно здесь?

Пятясь, Чарльз увидел еще кое-что – продолговатый контейнер (или нечто, смахивающее на контейнер) у дальней стены. Еще он заметил рюкзаки, солдатские фляги, изорванные и износившиеся палатки и всевозможное лагерное оборудование. Каким бы странным это ему ни казалось, он невольно подумал, что кто-то нарочно собирает снаружи всякую всячину и прячет здесь.

– Мальчик, у меня есть для тебя поручение.

– А? – отозвался Чарли, не сводя глаз с барахла на полу пещеры, с собранных кем-то вещей, принадлежавших давно исчезнувшим людям.

– Если ты его выполнишь, больше никогда и ни в чем не будешь нуждаться. Все, что от тебя требуется, – это чтобы ты взял вот это, – Латтимер показал парню дневник, – и переслал моему отцу в Бостон. Дальше он все сделает сам. Я написал инструкции на последней странице рядом с начерченной от руки картой. Для меня это тот самый дар провидения, о котором я так мечтал. Отец позаботится, чтобы мои юристы в Оттаве оформили заявку. Я составил отчет о том, как нашел пещеру, и приложил описание местности.

Старатель снова дико огляделся по сторонам, а потом протянул Чарли десять золотых «двойных орлов».

– Думаю, это покроет почтовые расходы, – сказал он и зашелся в безумном хохоте.

Элленшоу покачал головой. Он уже пришел в себя. Он понял, что годы одиночества и неудач свели старика с ума. Может быть, даже превратили его в кровожадного безумца.

– Я останусь здесь и буду готовить золото к перевозке. Найму несколько местных, чтобы они помогли доставить его вниз по реке. В первую очередь надо позаботиться о том, чтобы они не прознали, что именно перевозят, – продолжал тот размышлять вслух.

– Не сходите с ума, мистер Латтимер. Возвращайтесь в лагерь вместе со мной. Не стоит вам оставаться здесь одному, – возразил молодой человек, нервно оглядывая пещеру. – Не знаю, кто прячется снаружи, по крайней мере не уверен в этом на сто процентов, но вряд ли тем существам нравится, что мы явились сюда.

– Сынок, суеверия меня не пугают. Я слышал истории, которые рассказывают индейцы, – все сочиняют подобные байки, чтобы держать в узде детвору и не давать ей ночью соваться в леса. А теперь иди и захвати с собой это. Вы, ребята, легко сможете найти дорогу обратно.

Латтимер вложил дневник в руки Чарли, и лицо старателя вдруг исказила жестокая гримаса.

– И позаботься о том, чтобы о моей находке никто ничего не услышал. Понял, мальчик? – добавил он угрожающе.

Элленшоу ответил не сразу.

Он сжимал в руках древний дневник, уверенный, что старый Латтимер запросто убьет его на месте, если услышит неправильный ответ.

– Да, сэр, я никому ничего не расскажу. И я перешлю по почте дневник вашему отцу, – сказал он послушно.

На лицо Латтимера как по волшебству вернулось возбужденное ликование. Он улыбнулся и похлопал Элленшоу по спине.

– Удачи, сынок. Перейди через реку, не мешкая, и держись подальше от северного берега, понял?

Чарли промолчал. Он просто повернулся и, сунув дневник в карман рубашки, торопливо зашагал в темноту. Он шел, почти безнадежно надеясь, что никакие твари из легенд не поджидают его снаружи.

* * *

Латтимер смотрел на сваленные в груду мешки с золотыми «двойными орлами». Будет нетрудно пустить в ход американскую валюту, не обратив на себя слишком пристального внимания. Он заявит, что у него имелись золотые вклады, что он купил этих золотых «двойных орлов» много лет тому назад. Покачав головой, старик провел рукой по бороде.

Потом старатель смастерил несколько факелов и укрепил их в трещинах стен. Мерцающий свет озарил наскальную роспись, которая привлекала внимание этого парнишки, Элленшоу, и Латтимер впервые тоже стал рассматривать ее.

Вынув из щели один из факелов, он поднес его к пещерной росписи и начал внимательно ее изучать. Старатель приблизил свет к изображению большой, смахивавшей на ленивца, твари… И застыл. Фырканье, низкое глухое фырканье раздалось позади него. Золотоискатель замер, закрыл глаза – и тут же в ноздри ему ударил дикий, острый запах.

До ушей Латтимера донесся громкий скребущий звук. Старик повернулся в сторону выхода из пещеры как раз в тот миг, когда проникавший в нее лунный свет погас: кто-то или что-то заслонило вход. Старатель двинулся к передней части пещеры и вдруг услышал, как монеты, оставшиеся в одном из многочисленных мешков, медленно посыпались на пол. Позади него перевернули мешок и вываливали его содержимое на землю.

Латтимер сделал резкий выпад факелом, чтобы осветить то место, где хранились мешки с тысячами «двойных орлов», – и увидел, кто издавал все те звуки, которые он слышал в течение многих странных ночей, проведенных в лесах близ Стикина.

Тварь была гораздо выше десяти футов и стояла свесив могучие руки. Пустой мешок выпал из ее громадной ручищи, глаза гиганта смотрели на Латтимера. В свете факела они сияли ярко-желтым и казались разумными. Эти глубоко посаженные глаза лишь слегка повернулись в орбитах, когда золотоискатель поднял факел повыше, чтобы лучше рассмотреть чудовище.

– Не тронь мое золото, – пробормотал Латтимер себе под нос, и безумие собственных слов заставило его широко распахнуть глаза.

Он видел перед собой не загадочное неведомое существо, а всего лишь вора, похищающего приз, который старатель искал всю жизнь.

Огромная обезьяна заворчала и сделала шаг к Латтимеру. Ее громадная левая рука поднялась, словно животное что-то предлагало человеку, но старый золотоискатель отказал вору даже в малейшем доверии. Он замахнулся факелом на гигантское существо и ударил его по массивной руке, заставив животное сердито взреветь.

Огромная голова запрокинулась, и пещера задрожала от громового крика боли и ярости.

Внезапно – старатель даже не успел понять, что происходит, – еще несколько громадных животных появились за спиной первого, и старику окончательно отказал разум. Он завопил и ринулся на тварей из старинных легенд, на животных, которым полагалось исчезнуть за десятки тысяч лет до 1968 года. А хозяева пещеры сомкнулись вокруг Л.Т. Латтимера, и вскоре секрет Стикина остался ждать, когда его откроет кто-нибудь другой.

Следующие Позади поджидали, когда человеческий род вернется в затерянную долину, бывшую их домом в течение двадцати тысяч лет.

* * *

Студенты испугались, что Чарли Элленшоу бесследно пропал. Но далеко за полдень он, спотыкаясь, вернулся в лагерь. Сколько его ни расспрашивали, где он был, Чарльз держал рот на замке. С дневником в руках он сел на тот самый камень, где сидел прошлой ночью. Он завернул тетрадь в полотенце, никому не позволив прикоснуться к своей находке. Когда остальные начали укладывать вещи, готовясь к обратному походу вниз по реке, Чарли нехотя принялся помогать. Его молчание действовало другим на нервы, но они не приставали с расспросами о том, почему Латтимер не вернулся. Чарли сказал, что старик продолжил путь вверх по реке, разыскивая свое золото.

Когда надувные лодки оттолкнули от берега Стикина, все мысли о разбитом самолете вылетели у Чарльза из головы. Осталось только воспоминание о рисунках на стенах пещеры и о том, что было на них изображено. Наблюдая, как исчезают вдали деревья, окружающие лагерь, он думал лишь об одном: «Они наблюдали».

1

Берингия – второе название Берингова перешейка.

2

«Двойные орлы» – золотые двадцатидолларовые монеты США, чеканившиеся с 1849 по 1933 год.

3

Глейшер-Бей (Ледниковая бухта) находится на юго-восточном побережье Аляски, сейчас там национальный парк и заповедник.

4

«Глоубмастер» (Боинг C-17 «Глоубмастер» III) – американский стратегический военно-транспортный самолет.

5

Макдоннел-Дуглас F-4 «Фантом» II – истребитель-бомбардировщик, истребитель-перехватчик, самолет наземной поддержки третьего поколения. Первый в мире действительно многоцелевой сверхзвуковой истребитель, был принят в США на вооружение в 1962 году.

6

«Звезды и полосы» – американский флаг.

7

ДПРО – дипольный противорадарный отражатель.

8

Коммандер – воинское звание в ВМС США; соответствует армейскому подполковнику.

9

ГДВБ – Генеральный директорат внешней безопасности, спецслужба французской внешней разведки.

10

Во время Кубинского кризиса президент США Кеннеди объявил военно-морскую блокаду в виде карантинной зоны в 926 км вокруг берегов Кубы в ответ на размещение на Кубе советских ракет.

11

Мэйдэй – международный сигнал бедствия, по созвучию с французским m’aidez – сокращенный вариант фразы venez m’aider («придите мне на помощь»).

12

Лига Плюща – ассоциация из восьми самых престижных частных американских университетов (Йельский, Гарвард, Пенсильванский, Брауновский, Дартмутский, Корнелльский, Принстонский, Колумбия).

13

«Strawberry Alarm Clock» – американская психоделик-рок-поп-группа. Существовала с 1966 по 1971 г. «Фимиам и мята» («Incense and Peppermints») – самый успешный сингл группы, вышел в 1967 году.

14

Бигфут, большеногий – американское название йети, снежного человека.

15

Бугимен – американский «бука», монстр, которым пугают непослушных детей.

16

«A double shot (of my Baby’s love)» («Двойная порция (любви моей детки)») – сингл группы «The Swinging Medallions» из Гринвуда (Южная Каролина), исполнявшей в основном пляжную музыку. В 1966 году песня разошлась тиражом более миллиона пластинок; особенным успехом пользовалась у студентов.

Первозданные

Подняться наверх