Читать книгу Мои покойные жены - Джон Диксон Карр - Страница 3

Ранним сентябрьским вечером, когда снова зажглись уличные фонари, знаменуя окончание войны с Гитлером, мистер Деннис Фостер шел по Чаринг-Кросс-роуд к театру «Гранада».

Чаринг-Кросс-роуд не очень-то поднимала настроение. О недавнем прошлом напоминали наглухо закрытые окна задней части Национальной галереи, обложенная кирпичом статуя Генри Ирвинга, бомбоубежище, которое еще не снесли.

Однако ослепительный свет высоких уличных фонарей все изменил – и по прошествии нескольких месяцев это по-прежнему казалось чудом. Фонари празднично сияли, освещая дорогу. После черных лет войны они привнесли в город волшебство. И молодой мистер Деннис Фостер – младший компаньон юридической фирмы «Макинтош и Фостер» – бодро шагал по улице.

«У меня слишком самодовольный вид, – сказал он себе. – Я не должен выглядеть таким самодовольным. Это глупо».

Он шел в театр «Гранада».

Нет, не на спектакль, который Деннис видел несколько раз за последние два года. Он шел туда по просьбе мисс Берил Уэст, режиссера-постановщика, а также для того, чтобы повидаться со своим другом, одним из ведущих молодых актеров английской сцены, а потом они собирались в ресторан «Айви».

«Вот это, – подумал Деннис, – и есть реальная жизнь!»

Деннис Фостер был убежденным консерватором, членом Реформ-клуба, одним из тех людей, которых волнует то, что происходит в мире. С его черным хомбургом[2], портфелем и сложенным зонтиком он выглядел настолько пристойно, насколько это возможно. Царство сцены представлялось ему странными, опасными джунглями, наполненными сомнительной романтикой и подозрительным гламуром. Честно говоря, Деннис был не лишен снобизма.

Но это далеко не все, что можно о нем сказать. Деннис Фостер, недавно демобилизованный после четырех лет службы на трех эсминцах Королевского военно-морского флота, где он и получил свои раны, возможно, был чересчур серьезным человеком. Но он был настолько безукоризненно честен и непосредствен, что всем нравился и все ему доверяли.

Втайне, в глубине души, он сознавал, что рад своему далеко не шапочному знакомству с миром театра, точно так же, как ему было приятно познакомиться со старшим инспектором Скотленд-Ярда. Но с этим было связано несколько загадочных моментов. Например…

«Гранада» находилась рядом с театром «Гаррик»[3]. Над железным козырьком дверей в фойе значилась надпись «БРЮС РЭНСОМ в „КНЯЗЕ ТЬМЫ“». Поперек выцветших афиш, которые висели здесь уже два года, теперь была наклеена по диагонали узкая бумажная полоска-объявление «Последний спектакль 8 сентября». А внизу афиши, под всеми остальными именами, можно было прочесть: «Режиссер-постановщик Берил Уэст».

– Деннис! Привет! – раздался женский голос.

У входа в фойе его смущенно ждала сама Берил; казалось, она была чем-то озабочена.

Деннис так и не привык к мысли, что женщина может быть режиссером. В его представлении режиссеры должны рвать на себе волосы и прыгать по проходам (что, видит бог, они часто и делают). Но однажды, давным-давно, он присутствовал на репетиции и поразился тому, как ловко и спокойно эта сравнительно молодая женщина управлялась с Брюсом Рэнсомом.

– Видишь ли, я его понимаю, – объяснила она. – На самом деле он еще ребенок.

– Только не говори этого при Брюсе.

– Не волнуйся, не буду.

Часы в церкви Святого Мартина-в-Полях показывали без четверти девять, это мертвое время перед закрытием театров. Под высокими бледными фонарями на Чаринг-Кросс-роуд было так тихо, что Деннис слышал, как в зале аттракционов между «Гарриком» и «Гранадой» работает радио. Он поспешил поприветствовать Берил.

Ее лицо было частично в тени, за ней сияли огни пустого мраморного фойе. На плечи Берил было наброшено легкое пальто, а ее густые, черные, блестящие волосы были перехвачены синим шелковым шарфом. Тонкие брови, широко расставленные, чуть выпуклые темно-синие глаза говорили о ней как о человеке с богатым воображением. У нее был нежный цвет лица и мягкий подвижный рот, выражавший множество чувств.

Берил была человеком импульсивным – и все ее порывы были продиктованы душевной щедростью. Казалось, она никогда не бывает спокойной, о чем говорили ее руки, ее живой быстрый взгляд, каждая линия ее стройного тела.

Увидев Денниса, Берил протянула ему навстречу руки, лицо ее прояснилось.

– Дорогой! – сказала она и подставила ему щеку для поцелуя.

Деннис поневоле поцеловал ее, медленно и скованно наклонив голову, как человек, которому вот-вот отрубят голову. Берил радостно рассмеялась и отстранилась от него.

– Тебе это не нравится, Деннис, верно?

– Что не нравится?

– Эта ужасная театральная привычка обмениваться поцелуями при встрече?

– Честно говоря, я этого обычно не делаю, – произнес Деннис, полагая, что своим ответом никак не погрешил против правил этикета. Он не собирался произносить следующую фразу, но она крутилась у него в голове, и он выпалил: – Когда я целую девушку, это должно хоть что-то значить.

– Дорогой, то есть ты можешь потерять голову из-за этого и облапать меня прямо в фойе?

– Нет, конечно! – горячо возразил Деннис, хотя, возможно, в глубине души что-то подобное он и допускал.

Затем настроение Берил изменилось. Она взяла его под руку и увлекла в безлюдное фойе.

– Деннис, мне ужасно жаль! – сказала она с искренним раскаянием, несоразмерным с якобы нанесенной ему обидой. – Видишь ли, я позвала тебя, потому что мне нужен твой совет. Я хочу, чтобы ты поговорил с Брюсом. Ты, кажется, один из немногих, кто имеет на него хоть какое-то влияние.

«Вот оно как!»

Деннис Фостер с серьезным видом кивнул и с подобающей моменту торжественностью поджал губы.

– Это очень важно! – заверила его Берил, вглядываясь своими огромными глазами в его лицо.

– Хорошо. Посмотрим, что можно сделать. А в чем проблема?

Берил помолчала, словно о чем-то раздумывая.

– Полагаю, ты в курсе, – она неопределенно кивнула в сторону афиш снаружи, – что послезавтра мы последний раз играем эту пьесу?

– Да.

– А я, увы, даже не смогу остаться на прощальную вечеринку. Завтра днем я отправляюсь в Штаты.

– В Штаты, господи! Правда?

– Я должна проследить за премьерой на Бродвее – разумеется, с американскими актерами. Меня не будет всего три недели. Тем временем, – сказала она в сомнении, – Брюс собирается в долгий отпуск в какое-то убогое загородное местечко, которое он выбрал в «Брэдшо»[4]. Он будет под вымышленным именем (в этом весь Брюс!) ловить рыбу, играть в гольф и вести растительный образ жизни.

– Это пойдет ему на пользу, Берил.

– Да! Но дело не в этом! – развела она руками. – Нам сейчас нужно с ним поговорить, понимаешь? Иначе, когда я вернусь, он уже настолько уйдет в себя, что никто не сможет расшевелить его. Речь идет о пьесе.

– «Князь тьмы»?

– Нет-нет! Это новая пьеса, в которой он должен играть после отпуска.

Берил прикусила свою гладкую розовую губу. Ее румянец, который то появлялся, то исчезал, делал ее лет на десять моложе, а ее сомнения и колебания лишь усиливали жизненную энергию этой молодости.

– Занавес опустится через десять минут, – вдруг отметила она и посмотрела на свои наручные часы. – Не заглянуть ли нам внутрь?

По узкому изгибу длинного пролета лестницы, покрытой ковровой дорожкой, они спустились в старое помещение театра, декорированное в тускло-белых и розовых тонах. Здесь царила тишина. Они остановились в темноте за креслами партера. Едва ощутимая пыль, словно актерская пудра, щекотала ноздри. Сцена имела вид яркого, завораживающего пятна, на фоне которого вырисовывались силуэты зрителей – неподвижные головы и оцепеневшие спины. Мисс Магда Верн, игравшая в паре с Брюсом, вышла на сцену в своем знаменитом эмоциональном эпизоде, одном из тех, которые раздражали актеров, но приводили в восторг провинциальных зрителей. Брюс, с его сильным, ясным голосом и выразительностью каждого жеста, казалось, был полон энергии, о которой вне сцены было бы трудно догадаться.

Однако Берил Уэст, понаблюдав за происходящим на сцене, стала нервничать и переминаться с ноги на ногу, затем глубоко вздохнула и в полном отчаянии махнула рукой.

– О боже… – прошептала она.

– Что-то не так?

– Деннис, как хорошо, что этого спектакля больше не будет. Это ужасно! Они продолжают все выхолащивать… Брюс только что опять выдал отсебятину…

Деннис изумленно уставился на нее:

– Ты хочешь сказать, что спустя два года они забывают свои реплики?

– В этом-то как раз и проблема!

– То есть?

– Они настолько хорошо помнят слова, что произносят их автоматически. Они разыгрывают сцену и думают о чем-то своем. И в какой-то значимый момент пьесы Брюс ловит себя на мысли: «Хм, какая симпатичная блондинка сидит третьей от прохода, в четвертом ряду… Интересно, кто она?» А потом ему нужно произнести реплику, и он не помнит, что было до этого…

– Думаю, им порядком надоела эта пьеса.

– Ужасно! – Берил энергично покачала головой. – И они будут стоять на том, чтобы сыграть роль по-своему – как угодно, только не так, как я их учила. И все испортят. А то вдруг ни с того ни с сего начнут хихикать – могут даже расхохотаться друг другу в лицо. Господи, ну и представление! Только посмотри на это!

Деннису показалось, что спектакль ничем не отличается от тех, которые он видел. Но он с тревогой почувствовал суть происходящего за этим фальшивым фасадом – абсолютную скуку и нервное напряжение актеров. Он искоса взглянул на Берил.

– Так о чем ты говорила? О новой пьесе, в которой Брюс планирует играть?

Берил промолчала, пожав плечами, в то время как со сцены зазвенели голоса.

– Видит бог, – заявила она, – я не возражаю против того, чтобы Брюс сыграл убийцу.

– Убийцу?

– Да. С одной стороны, это будет отличаться от всех тех пьес, где он, переодетый аристократ, проникал в провинциальную семью и решал все проблемы, а в третьем акте обнаруживал, что все это время был влюблен в девушку, к которой относился как к хорошему другу… Боже, дорогой, в Англии пьеса о семейной жизни не может провалиться.

Берил грустно рассмеялась, словно сама над собой.

– И что, тебе не нравится идея этой пьесы? – предположил Деннис.

– Напротив! Идея потрясающая. Вот почему я не хочу ее испортить. Понимаешь…

– Шшш!

Из темноты донеслось прерывистое, как из ямы со змеями, шипение, которое тут же дружно поддержали и другие зрители. Несколько человек сердито обернулись в их сторону.

– Пошли, – тихо сказала Берил и потянула его за руку.

По левому проходу они прокрались к железной двери, которая вела за кулисы. Деннис настолько смутился, что у него горела шея, – он чувствовал, что все взгляды устремлены на него. Только за дверью, в пыльном полумраке, за высокими кулисами, где бестелесные голоса актеров, казалось, рождались из воздуха, Деннис пришел в себя.

Гримерная мистера Рэнсома была пуста, если не считать Тоби, костюмера, который как раз выходил за пивом «Гиннесс» для мистера Рэнсома.

– Садись, – сказала Деннису Берил, бросая свой шарф и пальто на диван. – Я хочу, чтобы ты был готов разобраться с ним.

Гримерная представляла собой просторное душное помещение, скорее похожее на хорошо обставленную гостиную в отеле, если исключить большое зеркало над туалетным столиком, умывальник с горячей и холодной водой и встроенный шкаф за цветастой занавеской. Свет был желтым, приглушенным и успокаивающим. Звуки едва проникали сюда из внешнего мира. Талисман Брюса Рэнсома на этом спектакле, плюшевая пятнистая собака, грустно смотрел на них стеклянными глазами из-за груды косметики на туалетном столике.

Деннис положил рядом с собой шляпу, зонтик и портфель и, откинувшись в мягком кресле с коричневой обивкой, хмуро посмотрел на Берил:

– Ты говорила что-то про убийцу. Вообще, что это? Детективная пьеса?

– Нет, нет, нет! Она основана на реальной истории Роджера Бьюли. Ты когда-нибудь слышал о Роджере Бьюли?

Деннис подскочил как ужаленный.

– Ты же не хочешь сказать, что Брюс собирается сыграть роль Роджера Бьюли? – недоверчиво спросил он.

– Да, так и есть. Хотя в пьесе он, конечно, назван другим именем. А что?

– Вообще-то, ничего. Если не считать… Это мерзкая история, Берил. Знаешь, Бьюли, вероятно, все еще жив.

– И полиция все еще ищет его, – улыбнулась Берил. – Его повесят, если когда-нибудь найдут. Почему-то я не думаю, что он подаст в суд за клевету.

– Нет, но твоему исполнителю главной роли было бы неприятно однажды вечером застать его в своей гримерке. И как вы собираетесь разгадать эту загадку?

– Какую загадку?

Берил откинула назад блестящие черные волосы, которые доходили почти до плеч. Она сидела, подавшись вперед, на краю дивана, обхватив руками колено, и на ее лице было нетерпеливое восторженно-задумчивое выражение. Ее темно-синие глаза поблескивали.

– Моя дорогая Берил, послушай! Роджер Бьюли убил по меньшей мере четырех женщин.

– Это ужасно! – мечтательно произнесла Берил. – Зрители бы это проглотили. – И она энергично кивнула в подтверждение своих слов.

Это не произвело впечатления на Денниса.

– Бьюли специализировался на женщинах, не имеющих родственников, – продолжал он. – Его первой жертвой была дочь священника, второй – студентка музыкального колледжа, третьей – ассистентка хироманта, а четвертой… ну, полиция так и не смогла выяснить хоть что-то о ней.

– Деннис! Откуда, черт возьми, тебе все это известно?

– Так получилось, что один из моих друзей, который вел это дело, сотрудник Скотленд-Ярда.

– Ух! – широко раскрыв глаза, выдохнула Берил с какой-то детской интонацией и выпрямилась – она была действительно впечатлена.

– Суть в том, Берил, что Бьюли убил этих женщин. Затем каким-то немыслимым образом он избавился от тел. Как он это сделал?

– Может, закопал их, – небрежно бросила Берил как человек, который никогда в жизни не сталкивался с подобными вещами. – Возможно, сжег. Да что угодно!

– Боюсь, это не варианты.

– Почему же, дорогой?

Ему не понравилось, что она называет его «дорогой» в той непринужденной манере, в какой обращалась ко всем.

– Старший инспектор Мастерс, – продолжал он, – мало что расскажет о последнем убийстве. Это козырь в рукаве, если они когда-нибудь поймают Бьюли. Насколько мне известно, у полиции есть свидетель, который видел четвертую жертву после того, как ее убили. Это нечто невероятное! В ночь убийства двое полицейских наблюдали за домом спереди и сзади. Они засвидетельствовали, что ни одна душа, кроме самого Бьюли, не покидала этот дом до того, как они ворвались туда на следующее утро. Жертва находилась внутри, тем не менее ее там не оказалось – Бьюли уже избавился от тела.

– Я… я этого не знала, – слегка встревожившись, сказала Берил. – Но в любом случае это не имеет значения, – отмахнулась она.

– Не имеет значения?

– Пьеса не об этом.

Берил вскочила и, скрестив руки на груди, принялась мелкими шажками, почти не отрывая ног от пола, расхаживать по мягкому ковру. Она снова погрузилась в раздумья.

– Если бы только… – воскликнула она, – если бы только Брюс согласился изменить этот совершенно невозможный финал, думаю, я могла бы сделать действительно прекрасный спектакль. Что действительно важно, Деннис, – помолчав, добавила она, – так это характер Бьюли. Это то, о чем я продолжаю думать. Он отталкивает меня и в то же время завораживает. Каким был этот человек на самом деле?

Деннис усмехнулся:

– Он был ненормальным. В этом нет никаких сомнений.

– Нет, но… – смутилась Берил. – Я имею в виду, каково ему было жить? Что он думал о каждой из этих женщин? Испытывал ли он когда-нибудь чувство жалости хоть к одной из них? О чем он думал, например, когда лежал рядом с ней в темноте после того, как они… Я тебя шокирую?

– Черт возьми, женщина, я уже вышел из детского возраста!

– Да, но ты милый старый зануда-тугодум, – сказала Берил, внезапно склонившись к Деннису, чтобы потрепать его по щеке с преувеличенной, хотя и неподдельной нежностью. Затем она продолжила расхаживать по комнате. Если бы она не была так искренна, то Деннис мог бы поднять ее на смех.

– Я не возьмусь за пьесу, – пылко заявила она, – если Брюс оставит этот ужасный финал. Ни за что! Но я хочу представить себе Бьюли. Я хочу понять его. Видишь ли, Деннис, – она резко обернулась, – я сказала, что не имеет значения, как он избавлялся от тел. И это так. Потому что пьеса не о том, что было с Бьюли, когда он совершал убийства. Пьеса о том, что с ним случилось после.