Читать книгу Подростки на краю пропасти, или Как живётся тем, кто будет взрослыми завтра - Джорджио Нардонэ - Страница 4

В биолого-эволюционном значении агрессивность можно рассматривать как инстинктивную видовую черту, так как повышая выживаемость, она повышает и общую эффективность тех, кто ею обладает (Lorenz, 1963). Конечно, эта дарвиновская позиция не настолько применима к межличностным отношениям между подростками, более того, часто она контрпродуктивна. Однако в подростковом возрасте агрессивное поведение без эксцессов встречается довольно часто и служит для дифференциации себя от взрослых, формирования собственной идентичности и утверждения своей автономии (Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009). Это может проявляться в форме трансгрессивного поведения, типичного для этого возраста, начиная от эпизодического употребления алкоголя, иногда психоактивных веществ, до нарушения времени возвращения домой и конфликтов с родителями или сверстниками, что не обязательно доставляет дискомфорт, если такое поведение имеет временный характер и не несет пагубных последствий для них самих или для других, так как, испытания, которым подростки себя подвергают, способствуют их личностному росту.

Но, хотя агрессивность и представляет собой эволюционную потребность развития, когда она выходит из-под контроля и становится опасной для себя и/или других, она приводит к жестокому поведению. В последнее время, в том числе с момента прихода пандемии COVID-19, принудившей людей к жизни в изоляции и, как следствие, лишившей их возможности личного общения, а затем внезапно «освободившей» всех, подростки столкнулись с особой формой дискомфорта, к которой добавились типичные для этого возраста волнения, часто и к сожалению находящие выражение в учащении случаев насилия по отношению к себе или другим. После второй волны пандемии наблюдалось увеличение попыток самоубийства как минимум на 30 % и случаев госпитализации в отделения неотложной помощи, в 90 % связанных с самоповреждающим поведением, без суицидальных намерений, но, как говорится, плохо завершившихся (Buzzi, 2021). В настоящее время мы продолжаем наблюдать прогрессирующий рост затруднений в социальном взаимодействии, первоначально связанный с прекращением изоляции, но затем продолжившийся и по мере нормализации ситуации.

С точки зрения как функционирования, так и лечения мы различаем два основных типа феномена насилия в зависимости от объекта насилия: насилие в отношении самого себя и насилие по отношению к другим. Что касается насилия по отношению к самому себе, то, согласно данным Всемирной организации здравоохранения, самоубийство является одной из самых частых причин смертности в мире в возрастной группе от пятнадцати до девятнадцати лет. В международном исследовании, опубликованном в Журнале детской психологии и психиатрии (Journal of Child Psychology and Psychiatry, 2019), сообщается, что в Европе более четверти подростков однократно или время от времени совершают акты самоповреждения. Наблюдаемый рост подобных случаев, по-видимому, говорит о тенденции к распространению этого явления в последние годы (Save the Children, 2021).

Существенная разница между тем, кто намерен совершить самоубийство, и тем, кто практикует самоповреждающее поведение, заключается в том, что первый хочет умереть, а второй хочет жить. Подросток, желающий умереть, хочет положить конец всем своим ощущениям. Если человек с самоповреждающим поведением изначально пытается с его помощью облегчить свой дискомфорт и страдания (Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009), то, повторяя его с течением времени, он может превратить эту практику в источник болеутоляющего удовольствия, о чем писал Анри Лабори еще в начале 1980-х годов[5]. В частности, самоповреждающее поведение может действовать как эффективное седативное средство против неприятных эмоций, таких как тревога, вызванная изоляцией и дискомфортом в отношениях, или средством получения приятных ощущений (Nardone, Selekman, 2011). Если принять во внимание, что одним из основных факторов риска самоубийства у подростков является растущее чувство одиночества из-за социальной изоляции (Siracusano, 2017; Cooper, Hards, Moltrecht, Reynolds, Shum, McElroy, Carica, 2021), то нас не должен удивлять возросший приток в отделения неотложной помощи молодых людей, пытавшихся покончить с собой в эпоху пандемии (Orben, Tomova, Blakemore, 2020; Istat, 2021).

Что касается насилия по отношению к другим, то гнев, являющийся одной из четырех базовых эмоций, таких как страх, боль и удовольствие, в определенных пределах выполняет функцию адаптации (Nardone, 2019a; Milanese, 2023), и, следовательно, может иметь позитивное влияние, но в сочетании с отчаянием, он может бумерангом вернуться и ударить как по человеку, испытывающему эти эмоции, так и по тем, кто страдает от последствий насильственных действий. В период сразу после пандемии мы оправдывали это тем фактом, что закрытость от внешнего мира не позволяла многим молодым людям общаться со сверстниками, что является основополагающим условием для развития чувства самоидентичности, личной безопасности, способности настраиваться на других, а также способности к поведенческой и эмоциональной саморегуляции[6]. Территориальное ограничение естественным образом подпитывает усиливающуюся из-за беспокойства агрессивность, что препятствует разрядке, которая могла бы хотя бы на некоторое время снизить напряжение. Поэтому не стоит удивляться, что в период действия ограничений конфликты в семье между родителями и детьми-подростками участились в геометрической прогрессии. Поэтому все чаще нормальная подростковая агрессия, являющаяся проявлением естественного стремления к росту и проверке себя, выходит за рамки и трансформируется в насилие как внутри семьи, так и за ее пределами.

Что касается домашнего насилия, то Клу Маданес[7] утверждает, что там, где больше любви, там, как это ни парадоксально, может быть больше и насилия (Madanes, 1991). Исследование, проведенное Католическим университетом Святого Сердца в Милане, показывает, что во время карантина больше всего пострадали от ограничений семьи с детьми-подростками (Regalia et al., 2020). Подростки чаще, чем дети младшего возраста, сообщают, что «чувствуют себя запертыми в клетке», особенно страдая от ограничений и отсутствия контактов с внешним миром, которые имеют основополагающее значение в этом возрасте для развития и формирования собственной идентичности. Поэтому, с одной стороны, важно знать различные типы насилия, которые могут усугубляться в разных моделях семьи, а с другой – исследовать динамику семейных взаимоотношений, свойственную периоду пандемии и вынужденной изоляции; цель состоит в том, чтобы, проанализировав явление, заставить его функционировать наилучшим образом (Nardone, Portelli, 2005; Nardone, Portelli, 2015).

Что касается анализа различных моделей семьи, особенно в Италии, исследование, проведенное исследовательской группой Центра стратегической терапии в Ареццо и впервые опубликованное в книге «Жестокие подростки» (Adolescenti violenti, 2009), выявило, что динамика, связанная с подростковой жестокостью, различается в зависимости от модели семьи. Это наблюдается и сейчас с некоторыми отличиями по сравнению с предыдущим исследованием.

В семье гиперопекающего типа (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) в случае неудач в романтических или межличностных отношениях, а также в сфере учебы ребенок может выплеснуть свое разочарование посредством агрессивного поведения сначала в рамках семьи, а не за ее пределами. Выражение агрессии дает подростку почувствовать себя сильнее и могущественнее в противовес тому чувству беспомощности, которое он испытал во внешнем мире. Обеспокоенные родители, в свою очередь, склонны усиливать чрезмерную опеку и, имея самые лучшие намерения, становятся заложниками своих детей. Такие родители-жертвы становятся сообщниками проблемы, способствуя усилению агрессивности ребенка в том числе за пределами дома, особенно по отношению к более уязвимым людям или лицам, принадлежащим к меньшинствам.

Там, где доминирует жертвенная модель семейного взаимодействия (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023), подросток выплескивает весь свой гнев и ощущение своей неуспешности, систематически нападая на одного или обоих родителей, которые, жертвуя собой, становятся громоотводами его разочарования. Родитель, принося себя в жертву, полагает, что это поможет избежать или сдержать агрессию ребенка; таким образом, проявление агрессии парадоксальным образом играет позитивную роль для обеих сторон: и для родителя, который таким образом утверждается в своей роли, и для ребенка, который выпускает пар. Агрессия набирает мощь и становится неотъемлемой чертой их взаимодействия, еще больше усиливая склонность подростка воспроизводить этот тип отношений «жертва-мучитель» и за пределами семьи.

В семьях с демократической разрешительной моделью взаимодействия (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) подросток прибегает к насилию, чтобы посредством конфликта добиться желаемого и становится в своей семье настоящим тираном. Акт насилия становится способом подчинить себе родителя и воспользоваться им, не давая ничего взамен. Для демократических родителей мир в семье является высшим благом, поэтому, стремясь избежать конфликтов, они формируют у своих детей-подростков ощущение всемогущества. Риск, связанный с этой моделью отношений, состоит в распространении такого поведения за пределами семьи и в возможности антисоциального поведения у подростка.

Делегирующая модель (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) очень популярная в мире, в котором все труднее брать на себя ответственность, в настоящее время рассматривает родительское делегирование не столько внутри семьи, как это было в прошлом, когда были распространены расширенные семьи и бабушки и дедушки заботились о своих внуках, сколько за ее пределами. На школу и общество возлагается ответственность за обеспечение соблюдения правил, в то время как родители сверстников рассматриваются в качестве ориентира, определяющего, до скольких отпускать ребенка гулять и разрешать ли ему получать тот или иной опыт. Сами родители часто перекладывают обязанности друг на друга, в результате чего они не могут выступать единым фронтом перед лицом нежелательных требований со стороны ребенка, как и не могут стать для него устойчивым ориентиром; правила постоянно подвергаются сомнению, и дети, учитывая отсутствие однозначных ориентиров, установленных родителями, ищут наиболее подходящие стратегии для получения желаемого.

В более редко встречающейся авторитарной модели (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) насилие возникает как бунт против семейной системы, слишком жесткой и закрытой для изменений, поэтому усиление агрессивного поведения подростка является ответной реакцией на ужесточение ограничений со стороны родителей, с последующим «армрестлингом» в отношениях, который может привести к эскалации насилия. В настоящее время эта модель семейного взаимодействия чаще встречается в семьях иммигрантов и тех семьях, где преобладает иерархическая структура.

В семье непостоянного типа взаимодействия (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023), который сегодня встречается настолько часто, что почти превосходит по частоте предыдущие, что не может не тревожить, реакция родителей на агрессивное поведение подростка не является достаточно твердой, решительной и определенной, а, наоборот, дезорганизована и беспорядочна. Это препятствует тому, чтобы дать конструктивный выход эмоциям подростка и настолько спутывает взаимодействие, что единственной константой во взаимодействии родителей и ребенка остается насилие со стороны подростка. Как мы увидим далее, именно эта семейная модель чаще всего имеет место при пограничном расстройстве.

Хотя не существует модели, которая сама по себе могла бы быть причиной агрессивного поведения, неоспоримым фактом является то, что существование достаточно прочной функциональной иерархии имеет основополагающее значение для функционирования семейных отношений, особенно когда ребенок находится в подростковом возрасте (Minuchin, 1974). Родители должны осуществлять свою власть гибко, но в то же время решительно, без чрезмерного неравенства полномочий между отцом и матерью (Walsh, 1995) и всегда по обоюдному согласию. Таким образом, проблема может быть обусловлена не столько конкретным семейным сценарием, сколько его жесткостью, и он вполне может успешно функционировать, если будет более гибким.

Насилие вне семьи растет в геометрической прогрессии. В новостях рассказывают о случаях, когда несовершеннолетние объединяются в так называемые детские банды, орудующие на улицах и площадях и готовые к нарушению правил и законов. Изоляция, которую испытали дети во время карантина, по-видимому, стала толчком к взрывному развитию уже существовавшей динамики; к этому следует добавить тот факт, что случаи насилия теперь происходят не только в неблагополучных семейных условиях или среди подростков с высокими психосоциальными факторами риска, но и среди «нормальных» подростков из «хороших семей». Как утверждает Маура Манка, президент Национальной обсерватории подросткового возраста (ит. L’Osservatorio Nazionale Adolescenza Onlus), девиация носит трансверсальный характер: она может проявляться в любой территориальной зоне, вне или внутри школы (Muratori, 2005).

Возраст, в котором совершаются преступления, значительно снизился, и это наблюдается и у мальчиков, и у девочек (Manca, 2020). Мальчики-подростки часто прибегают к физическому преследованию, участились случаи арестов несовершеннолетних по тяжким обвинениям, таким как драки, грабежи, кражи, сексуальное насилие, вплоть до покушений на убийство, которые в крайних случаях даже приводят к летальному исходу. Девочки, как правило, прибегают к косвенной форме психологического преследования посредством словесных оскорблений, клеветы, сплетен, которые могут навредить жертве или привести к ее самоисключению из группы, хотя в последние годы наблюдается тревожный рост случаев физического насилия также и среди девочек.

Как мальчики, так и девочки, как правило, действуют сообща, образуя детские банды (англ. baby gang)[8]. Самые юные обычно объединяются на основе особенностей образа жизни, поведения, времяпрепровождения; члены банды, действуя сообща, способны на девиантное поведение, движимые эффектом стаи[9], который сводит на нет чувство индивидуальной ответственности. Границы группы становятся личными границами, возникает ощущение возможности разделить моральную тяжесть каждого действия, каким бы жестоким оно ни было[10]. Понимание последствий совершения преступлений, которые останутся с ними навсегда, у них отсутствует, и они осознают это лишь позже. Находясь в стае, даже самый миролюбивый ягненок может превратиться в свирепого волка. С точки зрения жертвы, конечно же, неважно, действовала ли это банда или группа подростков, результат один и тот же.

Наконец, акты буллинга[11], которые отличаются от обычных форм травли по некоторым специфическим факторам (Sharp, Smith, 1996; Fonzi, 1997; Olweus, 2001): в этом случае имеет место явное намерение причинить вред посредством прямого или косвенного издевательства, наличие резко асимметричных отношений с дисбалансом в плане умственной или физической силы;

повторяемость и продолжительность актов травли с течением времени. Характерной чертой современных эпизодов групповой агрессии, отличающей их от тех, что имели место двадцать лет назад, является использование новых технологий, которые превращают акты травли в акты кибертравли, которые, появившись как форма преследования с момента бурного развития социальных сетей в новом тысячелетии, продолжают свирепствовать в период пандемии, несмотря на введение социальной дистанции и сокращение личных контактов. Все документируется с помощью селфи или видео, которые затем публикуются в социальных сетях, ускоряющих и усиливающих это явление, приводя к нескольким возможным побочным эффектам.

Прежде всего, это эффект Вертера (Fillips, 1974), то есть эффект внушения и подражания, побуждающий других подростков воспроизвести то же самое действие или событие. Возможность набрать тысячи просмотров и подписчиков за короткое время подпитывает чувство всемогущества у жестоких подростков: в обществе, которое возводит демонстративность в ранг высшей ценности, такие поступки становятся шоу. Намеренный поиск популярности в социальных сетях (Milanese, 2020) позволяет субъектам чувствовать себя еще более могущественными, обеспечивая им социальную идентичность, даже если они являются отрицательными героями, что не так важно, поскольку «Зло, как и добро, имеет своих героев» (Франсуа де Ларошфуко, 1996). Иногда жертвы буллинга, часто скрывая свою проблему в течение длительного времени, в конечном итоге сообщают о ней; в других случаях они отказываются ходить в школу, теряя уверенность в себе и своей безопасности. Некоторые начинают винить себя, задаваясь вопросом, что с ними не так, раз они спровоцировали подобное насилие. У других могут проявиться психосоматические симптомы, такие как приступы тревоги, ночные кошмары, головные боли и боли в животе (Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009).