Читать книгу День справедливости - Дмитрий Чуркин - Страница 4

Горячее лето две тысячи четырнадцатого года прошло, наступила теплая и солнечная осень. Днем солнце припекает, как и раньше, но вечером приходит прохлада, а ночью и холодок, особенно ощутимый у реки. Прибавилось людей, вдоль набережной по вечерам гуляют, кажется, что все как раньше, кроме грохота разрывов и комендантского часа, которые заставляют улицы опустеть.

Вернулись мои родители и дочь, и у меня наступил тот период простого человеческого счастья, которое может подарить только семья.

В госпитале каждый из нас нашел свое место, работа приобрела выверенный и слаженный характер, который принято сравнивать с часовым механизмом.

Воскресенье у меня – условный выходной, телефон всегда включен, время прибытия по тревоге не более тридцати минут. Утром в отделениях проходит осмотр поступивших за ночь, затем перевязки, которые продолжаются до самого вечера, потом генеральная уборка. У нас это называют парково-хозяйственным днем.

В приемно-сортировочном отделении ПХД начинается после обеда. Амбулаторного приема почти нет, бывает, что привезут издалека или совсем свежее и острое, но с будним днем никакого сравнения – халат на спине сухой, а это верный признак спокойного дня.

Мы проверяем комплектность укладок, дополняем их необходимым для дальнего выезда: у нас теперь выездная бригада эвакуирует раненых из отдаленных мест. Ко всему, конечно, готов не будешь, но мы справляемся. Гвоздь программы ПХД – полировка жезла всевластия – металлического рычага, которым регулируют высоту переносного хирургического стола, с квадратным отверстием и резиновой рукояткой. Нам его заведующий хирургическим отделением Андрей Валерьевич, он же Дядя Миша, подарил. Связь никудышная, поэтому при необходимости мы стучим этой железкой по трубе отопления, она проходит через его ординаторскую, реагируют быстро. Еще есть посыльный, но при большом поступлении жезл всевластия все же надежнее.

Связь на уровнях «врач – отделение – госпиталь» обеспечиваем как можем.

Мы все понемногу становимся суеверными, я уже не помню, когда слышал слово «последний», все говорят «крайний», даже если речь идет о ложечке сахара или о сигарете. Пожелание спокойной ночи считается диким моветоном и поводом для встречи с желтыми тропическими муравьями, которых по легенде держит у себя в кабинете Андрей Валерьевич. У каждого есть свои приметы, позволяющие сделать прогноз на день. Я потихоньку начинаю верить в то, что, если сидеть на скамейке перед входом в отделение дольше десяти минут, обязательно привезут раненых. Константин Сергеевич, заведующий терапевтическим отделением, говорит, что у меня условный рефлекс после августа, и все равно я стараюсь обходить скамейку стороной.

Моя старшая медсестра, к которой я обращаюсь официально, а Константин Сергеевич просто по имени – Анечка, дежурит уже третьи сутки, поэтому, когда она уснула прямо за столом, где делала салфетки и тупферки[3] для перевязочных, я закрыл кабинет и вышел во двор. В глубине двора – аллейка из каштанов, по бокам скамейки. Я присел.

Сегодня день посещений. Приходят ко всем сразу. Старушка, у которой в госпитале внук, угощает яблоками, запах растекается по всему зданию. Дети приносят рисунки, их потом заботливо развесят в палатах и в коридоре.

На скамейке напротив, положив сбоку костыли, устроился совсем молодой парнишка с перебинтованной на всем протяжении ногой. Он жестикулирует, рассказывая о чем-то девушке. Та смотрит на него особенным долгим взглядом и время от времени прижимается. Он изо всех сил пытается сохранять напускную серьезность бывалого воина, но я-то знаю, что он долго ждал встречи, выглядывая ее с балкона хирургического отделения. Понимаю, что я здесь лишний, и ухожу.

Тихонько заглядываю в дверь: старшая сестра еще спит, беру с подоконника руководство по ЭКГ, что мне принесла наш терапевт, снова выхожу во двор.

ЭКГ для меня темный лес, линия судьбы и гадание на пленке. Константин Сергеевич читает ЭКГ, едва развернув пленку, когда мы зовем его на консультацию. Он всегда делает это очень тактично, со стороны кажется, что мы на равных обсуждаем сложный случай.

Сегодня я твердо решил вспомнить то, чего не знал, и почти настроился на нужный лад.

Константин Сергеевич деликатно обозначил себя кашлем.

– Добрый вечер, коллега! Есть минутка, нужно поговорить!

– Пока тихо, думаю, есть и больше. Хотите кофе?

– Давайте лучше у меня выпьем, понадобитесь, вас вызовут, я помогу.

Я отношу книгу в кабинет, старшая медсестра уже проснулась и продолжает делать тупферки.

– Было тихо. Ушел в терапию. На связи, – бросаю ей.

Она согласно кивает.

Мы почти дошли до угла здания, когда стало ясно, что нужно возвращаться.

В хирургии криз, хватаю сумку с переносным аппаратом ЭКГ, бегу наверх. «Каждая женщина знает черта!» – повторяю порядок наложения электродов[4]. Константин Сергеевич уже в палате.

Все просто и крайне сложно одновременно. У лежащего передо мной человека погиб друг детства, тот, с которым жили рядом и вместе ушли воевать. Снайпер в шею. До больницы не довезли. Осталась семья.

– Жизнь – это большой фильм. – Константин Сергеевич внимательно смотрит на окружающих. – Конец у фильма всегда один, но роли у всех разные, кто-то статист, кто-то актер второго плана, а он был герой, которого будут помнить и потом обязательно захотят быть такими же. А вы в этом поможете. В первую очередь его детям.

Взгляд лежащего становится осмысленным, он кивает собравшимся, и Константин Сергеевич начинает снимать пленку.

Через пятнадцать минут вопрос закрыт, я складываю аппарат, и мы идем вниз.

Закон парных случаев проявляет себя тем, что второй случай, как правило, хуже первого.

В кабинете ждет женщина, нам показывают фотографию, где юный паренек позирует на пороге здания.

– Давно снято? – пытаюсь говорить бодро.

В июне он техникум окончил и ушел. У них отряд на Петровке стоял. Перебираю в голове части и командиров из Петровского района.

– Позывной его знаете? Командира?

Позывной командира не знает, сына по позывному и фамилии найти не можем. Телефон выключен уже три дня.

– Все будет хорошо, больниц в городе много, обязательно найдется.

– Они своих раненых всегда к вам возят, он мне рассказывал.

– Бывает, что случай сложный, специализированная помощь нужна, мы тогда дальше отправляем. Хотите, у нас в коридоре стенд специальный, вы там фото оставьте и телефон свой подпишите, к нам много людей приходит, и наши, если узнают, вам позвонят.

Крепим фото на стенде, она пробегает глазами ряды фотографий, даты и телефоны.

– Если они все здесь, – шепотом начинает она, – значит, их не нашли, их больше нет.

Мы с Константином Сергеевичем успеваем ее подхватить, донести и уложить на кушетку.

Через полчаса, перед тем как она уехала вместе с адресами и телефонами городских больниц, мы договорились, что фото я завтра покажу фельдшеру разведчиков, она, вероятно, сможет помочь. Мой телефон нижний в записке.

– Я к себе, в отделение. – Константин Сергеевич посмотрел на меня. – Предложение кофе в силе.

– Я вас провожу, и назад, по дороге поговорим.

Мы вышли на крыльцо отделения.

– Я сдаю дела и ухожу в батальон. На передовой медиков нет, раненых многих не довозят, мое место там. Многих можно спасти, оказать необходимую помощь, и они выживут. Мне тяжело в тылу.

– Когда вы уходите?

– Завтра утром, я знаю, что вы будете заняты, поэтому зашел сегодня.

Он, как всегда, внимателен. Я хочу сказать, что он нужен мне, своим больным, нам всем здесь, что он клиницист и умница, что он замечательный друг, что он многому меня научил.

Я молчу, потому что внутренне с ним согласен, и, главное, говорить сейчас означает испортить ему вечер, что будет окончательным и махровым эгоизмом.

– Я сейчас вернусь. – Ухожу в кабинет.

В шкафу лежит подарок коллег – офицерский планшет, я его не ношу, но душу греет.

Достаю его из коробки, смотрю на старшую медсестру.

– Костя Сергеевич уходит завтра в батальон, это ему, – неожиданно я назвал его просто по имени.

Анечка молча открыла сейф, где хранилась непочатая пачка какого-то особого кофе, на который разрешалось только смотреть.

На крыльцо мы вышли вдвоем.

– Это вам. – Протянул я ему планшет. – Берегите себя.

– Береги себя, Костя Сергеевич. – Анечка отдала ему кофе.

Он снял стетоскоп и отдал его мне:

– Это вам – пригодится!

– Я дочке подарю – она рада будет.

Он улыбается и согласно кивает, сбегает с крыльца и машет нам на прощание.

Константин Сергеевич Ставинский погиб в конце января 2015-го. Снайпер, которая знала, что перед ней медик, выстрелила точно в сердце, не оставив шансов на спасение.

Его стетоскоп мы поместили над кроватью дочери, и я верю, что со временем она станет его достойна.

Жизнь – это потрясающий, яркий Фильм, в конце которого не будет «Стоп, снято!» и Режиссер не даст актерам второго дубля. Наградой Герою будет дорожка, по которой он поднимется на Небо, оставаясь вечным зрителем, всегда живым для тех, кто его помнит и любит.