Читать книгу Грани сна - Дмитрий Калюжный - Страница 4

Москва, октябрь 1936 года

Оглавление

Студент Лавр Гроховецкий стоял посередине деканата, поглядывая в его огромные окна, и вполуха слушал путаную речь декана о моральном кодексе и необходимости для юношества уважать седины. Он был недоволен собой. Сотни раз говорил себе, что нужно быть сдержанным, держаться, как все! А он повёлся на глупости этого профана, профессора Лурьё. Он, проживший больше полутысячи лет! Беда в том, что чья-то глупость всегда его заводит. Не может он терпеть самодовольных дураков. Это минус, такую черту характера надо изживать.

За окном сиял прекрасный осенний день: тихий, солнечный. В приоткрытые фрамуги влетал прохладный воздух. Слышались невнятные разговоры и смех студентов во дворе и гудки автомобилей, проезжавших по Моховой.

Декан закончил читать нотации, передал слово сотруднику ректората, лысеющему блондину средних лет.

– Ректор согласился с решением об отчислении с исторического факультета МГУ студента Гроховецкого Лавра Фёдоровича, – без всяких околичностей, буднично, унылым голосом сказал блондин.

Лавр ожидал, что его накажут – так уж заведено в этих стенах, но исключение?..

– За что? – спросил он. – Это вы чего-то погорячились.

– Только и ждём, чтобы всякий бездельник давал оценку решениям ректората, – столь же уныло прокомментировал блондин.

– За то, что вы устроили безобразный спор с профессором Лурьё, – пояснил декан, указывая на профессора, сидевшего тут же.

– Яков Давидович, дорогой! – обратился к тому Лавр подчёркнуто уважительно и миролюбиво. – Чего такого безобразного углядели вы в моих вопросах?

– Какой я вам «дорогой»! – взвизгнул профессор.

– Не начинайте новых скандалов, молодой человек, – пробрюзжал блондин, а декан развёл руками, воздел очи горе́ и пробормотал: «Ну, вот, опять», а затем лекторским тоном произнёс:

– Дело студентов – овладевать знаниями! Это же общеизвестная истина. А обвинять преподавателей в неправильном понимании истории студенты не должны!

Лавр попытался объяснить:

– Я же всего-навсего…, – но профессор не дал ему говорить, язвительно прокричав:

– Не для того вас приняли в столь прославленный университет, созданный ещё самим Ломоносовым, чтобы вы ревизовали марксизм-ленинизм, утверждая, будто в историческом развитии общества нет деления на общественно-экономические формации! Ведь если так рассуждать, то получается, нет и борьбы классов, не так ли? А? Что, примолкли?

– Мы оставили без внимания скандал, который летом Гроховецкий устроил на киностудии. А, наверное, зря. Надо, надо было отреагировать на сигнал товарищей кинематографистов! Гроховецкий крупно подвёл профессора Силецкого. К сожалению, сам Андрей Игнатьич отказался написать рапорт о его поведении.

Блондин бросил бумаги на стол, сказав:

– Лавр Фёдорович, приказ ещё не подписан. Сначала с вами побеседуют в комитете комсомола.

Этого ещё не хватало! – задумался Лавр. – Ведь попрут из комсомола, как пить дать, попрут. У них ума хватит.

– Идите, бывший студент Гроховецкий!

Он и пошёл, размышляя, что если б кто знал правду о его княжеском происхождении, то даже не приняли бы в комсомол. И в университет бы тоже не взяли.

Что делать?.. В этом году уже никуда не поступишь, надо искать работу, и опять готовиться к поступлению в вуз. А то в двадцать один год призовут тебя, Лаврик, в армию – думал он со здоровым цинизмом. Впрочем, по словам этого унылого, приказ об отчислении пока не подписан. Вдруг пронесёт?.. Но уж если вновь поступать, то точно не на исторический. Ах, дьявольщина! Ведь если выгонят из МГУ, то накроются и занятия в университетской секции тяжёлой атлетики!

Рассуждая обо всём этом, он, поёживаясь от зябкого ветра, шагал по Моховой. Остановился, чтобы застегнуть куртку. Пуговица вывёртывалась, не лезла в петлю.

– Да что ж сегодня за день такой, – возмутился он, и вздрогнул от удара по плечу:

– Грошик, ты, что ли?

Лавр смотрел на высокого улыбающегося мужчину лет под тридцать, в длинном чёрном кожаном пальто, и никак не мог сообразить, кто это. Наконец, улыбнулся:

– А, Леонид… Прости, не сразу узнал. И фамилию не помню.

– Ветров. А что не узнал – прощаю. Мы ж с тобой лет сто не виделись.

– Нет, – задумался Лавр. – Откуда сто? От силы лет сорок – сорок пять.

– Шутник! Ты даже меня перешутить сумеешь!

Лёню Ветрова, студента Литературного института им. А.М. Горького, иной сотрудник ректората, вроде давешнего блондина, охарактеризовал бы как бездельника. Он редко бывал в своём институте. Зато пописывал злобные фельетоны для газеты «За коммунистическое просвещение» и других изданий, имел широчайший круг знакомств во всех вузах столицы, и был в курсе всех студенческих дел. Красивый, обаятельный и общительный, всегда при деньгах – Лавру он попадался раза три-четыре, если не пять.

Впервые они встретились на вечеринке у студентов-физиков МГУ. Он туда забрёл, чтобы поболтать с неким Виталиком Гинзбургом; тот изучал распространение радиоволн, а Лавру эта тема была интересна. Лавр стал бубнить ему свои вопросы: можно ли передать в прошлое информацию о каком-либо событии. Виталик засмеялся:

– Это что получается: я сегодня со своей рации передам информацию туда, где рацию ещё не изобрели?.. И на кого-то там повлияю? Брось. И вообще, если предположить, что события прошлого имеют причины в настоящем, то придётся признать наличие в физическом мире сверхъестественных сил! А? В поповщине обвинят, а нам это надо?

– Но передать-то информацию можно? – настаивал Лавр. – Пусть её там не примут, но передать… Вдруг, с учётом гравитации, образовалась временна́я петля…

– Если информацию передать, а её не примут, то это всё равно, что не передать, – резонно возразил Виталик, и потащил его на вечеринку.

А зачем туда пришёл Ветров, Лавр так и не узнал. В их «физические» разговоры этот фельетонист не вмешивался. Впрочем, Лавр ещё тогда подумал, что Ветров парень не простой, раз уж собирает информацию для журналов Наркомпроса РСФСР и даже Всесоюзного комитета по делам высшей школы СССР.

Вот и сейчас он как-то очень вовремя оказался на его пути.

– Что случилось, Грошик?

– А вот, выгнали меня из университета.

– Что ты говоришь?! Вот мерзавцы. Идём в пивную, расскажешь.

Прямо от гостиницы «Националь» они зашагали через улицу; пропустили трамвай, оставили слева построенную в прошлом году гостиницу «Москва» и направились в Александровский сад: там была сколоченная из досок пивная веранда, любимое место отдыха студентов университета.

– Ты кончай звать меня Грошиком, – говорил по пути Лавр. – Что за дурацкое прозвище.

– Тебя все так зовут, – смеялся Леонид. – И потом, в этом прозвище нет ничего обидного. Слово «грош» происходит от латинского «гроссо», то есть «большой, значительный». Не нравится, смени фамилию. Ха, «Гроховецкий»! Будто горох грохочет.

– Да ты сам сменил фамилию! – догадался Лавр. – Надо же такое придумать, «Ветров». Будто ты всё время ветры пускаешь. А какая у тебя настоящая была фамилия?

Лёня на ходу покосился на него, будто раздумывая, ответить, или нет; видно, решил, что дело того не сто́ит, и продолжил своё:

– А имя у тебя? «Лавр»! Что-то церковное. Ты не из поповичей? Тоже надо сменить, такие имена сейчас не в моде.

– Мне имя отец дал. А раз он погиб, то не мне и менять.

– А он кто был, твой отец?

– Учитель географии, – ответил ему Лавр, и почти не соврал: после ранения на германском фронте князь Фёдор преподавал топографию в школе прапорщиков.

Они взяли четыре пива. Лёня ушёл брать закуску, а Лавр, усевшись за столик, размышлял, что этот чересчур любопытный товарищ может оказаться полезным. У него ведь связи везде и всюду!

А вот и он, с пакетом всякой рыбы.

– Как учил товарищ Ленин, – выложив закусь на стол и удовлетворённо её осмотрев, сказал Лёня, – «вобла, это второй хлеб пролетариата». Ну, рассказывай.

Лавр кратко пересказал сегодняшнюю беседу в деканате. Отметил, что спор его с профессором Лурьё, из-за которого всё и случилось, начался с его реплики: профессор твердил, что люди при феодализме «мучаются», а Лавр ответил, что они просто живут, хоть и трудно. Люди вообще всегда живут в предлагаемых условиях, приноравливаясь к ним. Ну, слово за слово, может, и наговорил лишнего. А добило профессора его сообщение, что даже в самый классический феодализм негоцианты оборачивали громадные капиталы, а в городах и сёлах открыто применяли рабский труд, и потому деление прошлого на «фазы» не имеет смысла.

– Начальству он преподнёс этот разговор так, будто я нападал на марксизм. Ведь смена формаций – рабовладения, феодализма и капитализма, в основе теоретических построений Маркса. Теоретических, чёрт возьми, построений! В чистом-то виде этих формаций не было никогда. Я Маркса даже не вспоминал, а Лурьё зачем-то его приплёл.

– Понятно, начётчики, – легко согласился Ветров. – Партия стоит на позициях творческого марксизма, а некоторые учёные застряли на марксизме догматическом. Чистят аппараты Наркомпроса и вузов, чистят, но пока без толку. Сам нарком Бубнов проблемы не видит, а говорит, что вредители в системе образования – это бюрократы, разгильдяи и казнокрады. Про начётчиков помалкивает, троцкист недобитый.

Заметив, что Лавра его слова слегка удивили, пояснил:

– Я про это фельетон сейчас пишу.

– А, фельетон пишешь.

– Но и тебя я не понимаю. На этом факультете преподают теоретические основы. Тебе они не нравятся. Чего ты туда пошёл-то? Ты же вроде увлекаешься техникой.

– Нужно мне. Даже не история как таковая, а результаты практических исследований прошлого. Археология. Находки.

– А зачем?

Лавр мялся, не зная, рискнуть или нет. Можно ли открыться этому малознакомому человеку? Ведь отец завещал ему: «Не говори никому». Но что же делать?.. Он посасывал пиво, щурился на Кутафью башню Кремля. Смахнул со стола занесённый ветром рыжий кленовый лист.

– Говори уже, – не выдержал Ветров.

– Ты не поверишь.

– А ты меня убеди.

– Ещё не вполне понятно, как устроен мир. Не все его законы познаны. Нельзя исключить, что наши теории несовершенны, неточны.

– Ну, и что? Товарищ Сталин уже нацелил советскую науку на объективное и полное познание законов природы. Конечно, хорошо, что ты об этом тоже думаешь.

– Не в этом дело. Вот что скажу тебе: я – ну, не я как я, а мой организм, обладает странным свойством. Я засыпаю на час-два, и пока тут сплю, каким-то чудом оказываюсь в прошлом. Попадаю туда голым и бо́сым. И живу там целую жизнь.

– Чушь, – фыркнул Ветров. – И к чему ты это?

– Объясняю, почему мне не очень интересны исторические теории. Я теорию могу и сам составить, мне бы та́м практику пережить. Обычно в прошлом трудно устраиваться. Народ, он добрый, оденет и накормит, а дальше-то что? А вот, если выучить, где какие клады с деньгами были найдены археологами, то получится практическая польза. Зная это, смогу находить там средства…

Он замолчал, поняв, что убедить приятеля в своей искренности не сумеет. Тот разводил руками, даже плечи задрал. Наконец, его прорвало:

– Ну, ты загнул! Такого я никак не ожидал.

– Да, это редкий случай. Я больше никого не знаю с такими свойствами. Хорошо бы понять механику процесса.

– Ой, Гроховецкий! Гигант. Натурально, ты меня поразил.

– Я на днях читал в одном немецком журнале про опыты Карла Юнга, – продолжал своё Лавр. – Оказалось, что в определённом эмоциональном состоянии человек способен делать предсказания будущих событий. Таких случаев были единицы, но всё равно количество точных попаданий превышало расчётную вероятность угадывания. То есть человек получал информацию из будущего. А я получаю информацию из прошлого, но и приношу туда свою – информацию о будущем, и в принципе могу влиять.

– Чепуха. Мистика. Бред. Роман ты, что ли, сочиняешь? Если так, иди в Литинститут! Сказочником будешь.

– Нет, я писать не умею. Ни романы, ни сказки. Ни фельетоны. Правда, было, стихи сочинял. Рисую, говорят, неплохо. На гитаре могу что-нибудь изобразить. При царе Алексее Михайловиче гусли освоил. Но они там объявили скоморохов исчадием ада, потащили гусляров и гудошников в Разбойный приказ… Но романы, это нет…

– Потрясающе.

– Не веришь ты мне.

– Ох, Лавр, Лавр… Я думал, ты серьёзный парень. Хотел тебе интересное дело предложить, раз уж ты теперь свободный человек. Но, конечно, в таком ключе мы с тобой разговаривать не будем.

Он встал, застегнул пальто:

– Ладно, ты допивай, а у меня дел невпроворот.

И ушёл.

Но у Лавра в самом деле был опыт дореволюционной жизни!

Грани сна

Подняться наверх