Читать книгу Неправильная текстура - Дмитрий Вектор - Страница 1

Элиза ненавидела четверги. Не за что-то конкретное – просто четверг всегда был для неё цвета увядшей травы, с привкусом пережаренного кофе и текстурой наждачной бумаги. Понедельники были тёмно-синими и гладкими, пятницы – золотисто-розовыми и воздушными, а четверги четверги просто раздражали кожу одним своим существованием.

Но в тот конкретный февральский четверг она всё равно пришла в галерею Уффици. Выставка Кандинского открылась неделю назад, а Элиза всё откладывала визит, хотя знала: этого художника нельзя пропустить. Не когда ты видишь музыку в красках и чувствуешь цвет звуков.

В зале было почти пусто – туристический сезон ещё не начался, а местные флорентийцы не особо интересовались абстракционизмом. Элиза остановилась перед большим полотном, где жёлтый треугольник пронзал композицию, как крик. И действительно кричал – высоким, пронзительным звуком трубы, одновременно пахнущим корицей и ванилью. Она прикрыла глаза, позволяя всем ощущениям слиться воедино: цвет становился звуком, звук обретал запах, запах материализовался в прикосновение к коже.

– Вы тоже видите музыку в этом?

Голос ударил её в спину, как волна. Нет, не волна – как тёплый поток бархата, малиново-бордового, густого, с золотистыми искорками на гребне. Элиза замерла, не веря своим ощущениям. За тридцать два года она слышала тысячи голосов: зелёные и синие, острые и мягкие, шершавые и скользкие. Но такого – одновременно насыщенного и нежного, с правильной плотностью и идеальным вкусом спелой вишни в шоколаде – она не слышала никогда.

Обернулась медленно, почти боясь, что стоит за её спиной кто-то обычный, и эта магия развеется. Но магия не развеялась.

Мужчина лет тридцати пяти смотрел на неё с любопытством и чем-то ещё – узнаванием, что ли? Тёмные волосы, небритость нескольких дней, серые глаза. Впрочем, Элиза видела не это. Она видела, как его голос всё ещё вибрирует в воздухе между ними малиновым облаком, переливается оттенками от бордо до розового, оставляет на её коже ощущение прохладного шёлка.

– Я – начала она, и собственный голос показался ей слишком бледным. Лавандовым, как всегда, но рядом с его малиновым – почти прозрачным. – Да. Вижу.

Уголки его губ дрогнули в улыбке, и эта улыбка прозвучала аккордом. Чистым, открытым ре-мажором, который окрасил пространство в тёплый янтарный.

– Не может быть, – выдохнул он, делая шаг ближе. – Ещё один синестет?

– Ещё один, – подтвердила Элиза, и почувствовала, как по позвоночнику пробегает мурашки. Не от страха – от предвкушения. Она знала эту редкость встречи, эту невероятную удачу. Знала, что большинство синестетов проживают жизнь, так и не встретив себе подобных. А те немногие, кто встречает, редко находят того, чей голос звучит правильно, чьи прикосновения ощущаются нужными.

– Маттео, – представился он, протягивая руку, и Элиза заметила лёгкую дрожь в его пальцах. Значит, он тоже чувствует. Тоже понимает, насколько это важно.

Она посмотрела на его ладонь секунду, может, две. За эти мгновения успела подумать: а вдруг прикосновение будет неправильным? Вдруг оно окажется колючим или липким, холодным или обжигающим? Вдруг голос обманул, и на самом деле они несовместимы?

Но любопытство победило страх.

Их пальцы соприкоснулись – и Элизу накрыло ощущением тёплого песка. Мелкого, мягкого, чуть влажного от морской воды. Его рука была тёплой, с лёгкой шероховатостью мозолей на подушечках пальцев (он играет на гитаре, мелькнула догадка), и каждая точка соприкосновения посылала волны удовольствия по нервным окончаниям. Песок. Тёплый песок с привкусом морской соли. Элиза представляла идеальное прикосновение именно таким, когда ей было шестнадцать и она впервые задумалась, каким должен быть мужчина её мечты.

– Элиза, – сказала она, и её имя из его губ вылетело колокольчиком, окрасив воздух в розово-золотистые переливы.

Они не разжимали рук дольше, чем требовалось для вежливого рукопожатия. Стояли в центре зала, где Кандинский всё ещё кричал жёлтым треугольником, а вокруг них сплетались малиновый и лавандовый, создавая новый оттенок – что-то среднее между закатом и весенними фиалками.

– Я не верю в совпадения, – наконец сказал Маттео, и в его голосе появились серебристые нити, которые Элиза научилась распознавать как волнение. – Сколько синестетов в Италии? Пять тысяч? Десять? А сколько из них живут во Флоренции? И сколько из них оказались сегодня, сейчас, в этом зале?

– Статистически – невероятное совпадение, – согласилась Элиза, но улыбалась. – Хотя я знаю трёх синестетов в городе. Правда, с ними я встретилась через интернет-форум, а не в галерее.

– Форум? – Маттео оживился, и его голос стал ярче, насыщеннее. – "Цветной мир"?

– Тот самый. Хотя я там не очень активна. Читаю больше, чем пишу.

– Я тоже! – Он рассмеялся, и его смех был как россыпь стеклянных бусин, звенящих и переливающихся всеми оттенками красного. – Значит, мы могли пересечься и раньше, виртуально.

Они отошли от картины Кандинского к следующей, потом к следующей. Разговор тёк легко, как будто они знали друг друга годы, а не минуты. Элиза рассказала, что работает редактором в издательстве, что живёт одна в маленькой квартире на Виа деи Серви, что любит джаз и ненавидит металл (он звучит ржавым и пахнет железом). Маттео признался, что преподаёт музыкальную историю в университете, что развёлся три года назад с женой, которая так и не поняла, почему он морщится от её голоса, что умеет готовить только пасту карбонара, но готовит её идеально.

– А какой у тебя самый странный синестетический триггер? – спросил он, когда они уже дошли до последнего зала.

Элиза задумалась.

– Слово "память". Оно у меня тёмно-фиолетовое, со вкусом чернослива и текстурой старого бархата. Настолько плотное и тяжёлое, что иногда я избегаю его произносить вслух.

– А у меня "память" зелёная, – удивился Маттео. – Светло-зелёная, как молодая трава, с привкусом мяты.

– Мы не обязаны совпадать во всём, – улыбнулась Элиза, хотя крошечная часть её разочаровалась. Она представляла, что если встретит родственную душу, их восприятие будет идентичным. Но нет – они были похожи, но не одинаковы. И это, осознала она, даже лучше. Интереснее.

– А твой самый странный? – спросила она.

– Имя "Бьянка". Оно медово-золотистое, с запахом жасмина и текстурой.

Он не договорил, потому что из его кармана раздался телефонный звонок. Мелодия была резкой, диссонирующей – для Элизы она окрасила воздух в грязно-коричневый, и она невольно поморщилась.

– Извини, – Маттео посмотрел на экран и нахмурился. – Мне нужно ответить. Это с работы.

– Конечно.

Он отошёл к окну, и Элиза смотрела, как он говорит, жестикулируя свободной рукой. Его голос доносился приглушённо, но всё равно сохранял тот самый малиновый оттенок, который заставлял её сердце биться быстрее. Странно, подумала она. За три часа знакомства этот человек стал ей ближе, чем некоторые друзья за годы. Просто потому, что он понимал. Не теоретически, не из вежливости – а на клеточном уровне, всеми органами чувств сразу.

Маттео вернулся с виноватым выражением лица.

– Мне правда нужно бежать. Проблемы с расписанием семинаров. Но я – Он замялся, и Элиза увидела, как серебристые нити волнения снова вплетаются в малиновый его голоса. – Я не хочу, чтобы это закончилось здесь. Можно мне взять твой номер?

– Можно, – Элиза уже доставала телефон, пальцы дрожали предательски. – И мне твой тоже.

Они обменялись контактами у выхода из галереи, где февральское солнце уже клонилось к закату, окрашивая Арно в медные оттенки.

– Я напишу сегодня вечером, – пообещал Маттео. – Или это слишком навязчиво?

– Совсем не навязчиво, – призналась Элиза. – Я буду ждать.

Последнее рукопожатие – и снова тёплый песок, снова морская соль, снова ощущение абсолютной правильности происходящего.

Элиза шла домой по узким улочкам, и впервые за много лет четверг не казался ей цвета увядшей травы. Он был малиново-лавандовым, с привкусом надежды и текстурой шёлка. И это пугало её куда больше, чем она готова была признать.