Читать книгу Неправильная текстура - Дмитрий Вектор - Страница 2

Маттео написал не вечером – он написал через двадцать минут после их расставания. Сообщение пришло, когда Элиза ещё не дошла до своего дома, и она остановилась посреди улицы Виа деи Калцайуоли, уставившись в экран телефона.

«Я уже скучаю по лавандовому цвету твоего голоса».

Элиза перечитала эти слова три раза, и каждый раз её собственное сердцебиение отдавалось пульсирующими кругами на внутреннем экране восприятия – розовыми, тёплыми, с золотистыми искрами. Никто никогда не говорил ей ничего подобного. Обычные люди не понимали, что значит скучать не по человеку вообще, а по конкретному оттенку его голоса, по текстуре его прикосновений, по вкусу его слов.

Она набрала ответ, стёрла, набрала снова.

«А я по малиновому твоему. Это странно – скучать по цвету».

«Не странно. Естественно. Как дышать».

Они переписывались весь вечер. Маттео рассказывал о своём дне, и Элиза видела, как каждое его слово окрашивает экран телефона в оттенки красного – от нежно-розового до глубокого винного. Она отвечала, представляя, как её лавандовые слова читаются на его экране, сливаются с его малиновыми, создают новые комбинации цветов.

В десять вечера он написал: «Ты свободна завтра? Хочу показать тебе место».

«Какое?».

«Где музыка имеет правильный цвет».

Элиза легла спать с улыбкой на губах и проснулась с той же улыбкой. Пятница была золотисто-розовой и воздушной, как всегда, но на этот раз она переливалась дополнительными оттенками – малиновыми вкраплениями, которые Элиза замечала во всём: в утреннем кофе, в шелесте страниц редактируемой рукописи, в смехе коллеги по издательству.

Маттео приехал за ней в семь вечера на потрёпанной «Веспе», и Элиза рассмеялась, увидев мотороллер.

– Серьёзно?

– Не смейся, – он натянул на неё запасной шлем, и его пальцы задели её щёку – тёплый песок, морская соль, мгновенная вспышка удовольствия. – Это классика. И единственный способ передвигаться по Флоренции без сумасшествия от пробок.

Она обняла его за талию, и даже через слои одежды чувствовала текстуру его тела – тёплую, плотную, правильную. Они мчались по узким улицам, пересекли мост Понте Веккьо, нырнули в лабиринт квартала Ольтрарно. Ветер был холодным, с привкусом приближающейся весны и запахом реки, но Элизе было тепло от близости Маттео, от предвкушения вечера, от самого факта, что она не одинока в своём особенном восприятии мира.

Джазовый клуб прятался на крошечной улочке в районе Сан-Фредиано, между лавкой старьёвщика и траттории с выцветшей вывеской. Название клуба – «Индиго» – светилось неоновым синим, и Элиза сразу поняла, почему Маттео выбрал это место.

– Входи, – он придержал для неё дверь, и его голос вибрировал предвкушением, добавляя к малиновому оттенку искристые серебряные ноты.

Внутри было тесно, полутемно и наполнено звуками. Но не просто звуками – симфонией цветов, которая буквально материализовалась в воздухе. Саксофон пел глубоким индиго с золотыми вспышками на высоких нотах. Контрабас вибрировал шоколадно-коричневым, плотным и тягучим. Барабаны пульсировали кругами багрового и алого, расходящимися волнами от ударной установки. Пианино добавляло серебристо-белые каскады, которые перетекали в голубое, в лиловое, в нечто совершенно новое.

Элиза замерла на пороге, ошеломлённая красотой этой визуальной какофонии.

– Невероятно, – выдохнула она, и Маттео наклонился к её уху, его дыхание было тёплым ветром с запахом кофе и мяты.

– Я знал, что тебе понравится.

Его шёпот был мягче обычного голоса – почти розовым, с перламутровым отливом, который щекотал её ухо и оставлял мурашки на шее. Элиза повернула голову, и их лица оказались так близко, что она видела золотистые искорки в его серых глазах. Видела – и чувствовала, как эти искорки отзываются теплом на её коже.

– Пойдём, найдём столик, – Маттео взял её за руку, и Элиза сплела пальцы с его пальцами, наслаждаясь привычной уже текстурой тёплого песка.

Они устроились за маленьким столиком в углу, где было чуть тише, но музыка всё равно окутывала их со всех сторон. Маттео заказал вино – Кьянти для себя, Вернача для неё – и закуски, которые Элиза не помнила потом, потому что все её чувства были сосредоточены на нём.

– Расскажи мне, – попросил Маттео, когда официант принёс вино, – когда ты поняла, что видишь мир иначе?

Элиза отпила глоток Вернача – вино было светло-золотистым, с зеленоватым отливом, на вкус как летнее утро, а текстурой напоминало прохладный шёлк.

– Мне было пять, наверное. Я сказала маме, что её имя – Лаура – пахнет лавандой и имеет форму овала. Мама подумала, что это детская фантазия. Но когда в семь лет я заявила учительнице математики, что цифра семь – зелёная и кислая, а восемь – оранжевая и сладкая, меня отвели к психологу.

– И что сказал психолог?

– Что у меня синестезия. Редкая, но не опасная особенность восприятия. Мама успокоилась, но попросила меня не рассказывать об этом другим детям. Сказала, что они не поймут, будут дразнить.

– Мудрая женщина, – кивнул Маттео. – Моя мать сделала то же самое. Хотя мой отец – он музыкант – сказал, что это дар. Что величайшие композиторы были синестетами.

– Скрябин, – вспомнила Элиза.

– Римский-Корсаков. Лист, возможно. Оливье Мессиан точно. – Маттео оживился, и его голос стал ярче, насыщеннее. – Мессиан видел аккорды в цвете. Писал об этом в трактатах. Его «Турангалила-симфония» – это целая вселенная красок.

– Я её слушала, – призналась Элиза. – Три раза подряд, в полной темноте, чтобы ничто не отвлекало от цветов. Это было невыразимо.

– Я знаю другую синестетку, – сказал Маттео после паузы, в течение которой саксофон взлетел особенно высоко, окрасив пространство между ними в небесно-голубое. – Её зовут Бьянка. Она коллега по университету, преподаёт теорию музыки. У неё голос медово-золотистый.

Элиза почувствовала укол чего-то неприятного – не ревности ещё, но предчувствия ревности. Золотой и малиновый – они тоже хорошо сочетаются, подумала она. Почти так же хорошо, как малиновый и лавандовый.

– Вы близки? – спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал небрежно.

– Мы друзья. Коллеги. Иногда вместе обедаем, обсуждаем студентов и кафедральные интриги. – Маттео посмотрел на неё внимательно, и Элиза поняла, что он заметил изменение в её интонации. – Но не более того. У неё неправильная текстура прикосновений. Для меня, во всяком случае.

– Неправильная? – Элиза наклонилась ближе, забыв о своём мимолётном дискомфорте.

– Липкая, – объяснил Маттео. – Когда мы случайно касаемся – передаём бумаги, сталкиваемся в дверях – её прикосновения липкие, как мёд. Не противные, но чужие. Несовместимые.

Элиза кивнула, понимая. Она встречала людей с липкими, колючими, слишком холодными или слишком горячими прикосновениями. Текстура имела значение – иногда даже большее, чем цвет голоса или запах слов.

– А у меня? – спросила она, удивившись собственной смелости. – Какая у меня текстура?

Маттео протянул руку через стол, и Элиза вложила свою ладонь в его. Он провёл большим пальцем по её запястью, медленно, сосредоточенно, и она почувствовала, как всё её тело отзывается на это простое движение.

– Шёлк, – сказал он тихо, и его голос стал почти бордовым, густым и глубоким. – Прохладный шёлк с привкусом не знаю. Лаванды, наверное. Или фиалок. Что-то цветочное и чистое.

Они смотрели друг на друга, не размыкая рук, и музыка вокруг становилась громче, ярче, насыщеннее. Индиго саксофона сплеталось с шоколадом контрабаса, алое барабанов взрывалось серебряными каскадами пианино, и всё это окутывало их, как кокон, изолируя от остального мира.

– Пойдём, – сказал Маттео, оставляя купюры на столе. – Хочу показать тебе ещё одно место.

Они вышли из клуба в прохладную ночь, и контраст между жарким, наполненным музыкой пространством и тихой улицей был почти физически ощутим. Элиза шла рядом с Маттео, их руки были сплетены, и она думала о том, как быстро всё меняется. Вчера она была одна, сегодня – с человеком, который понимает её так, как никто прежде.

Маттео вёл её по лабиринту узких улочек, пока они не вышли к маленькой площади, где в центре журчал старый фонтан. Здесь было совсем безлюдно – туристы давно разошлись, местные сидели дома.

– Я нашёл это место в первую неделю после переезда во Флоренцию, – сказал Маттео, останавливаясь у фонтана. – Сюда почти никто не приходит. Но вода здесь послушай.

Элиза прислушалась. Фонтан журчал тихо, мелодично, и это журчание было серебристо-голубым, с переливами аквамарина и бирюзы. Вода пахла камнем и временем, её текстура была прохладной и гладкой, как полированный мрамор.

– Красиво, – призналась она.

– А теперь посмотри на меня, – попросил Маттео, и в его голосе появились новые оттенки – те самые серебряные нити волнения, которые Элиза уже научилась узнавать.

Она повернулась к нему, и он медленно, давая ей время отстраниться, наклонился к её губам. Элиза замерла, все её органы чувств обострились до предела, и когда их губы соприкоснулись, её захлестнула волна ощущений, каких она никогда не испытывала.

Поцелуй Маттео имел вкус – спелой клубники и тёмного шоколада, с лёгкими нотками вина и чего-то более глубокого, непередаваемого. Он имел цвет – глубокий пурпурный, переходящий в фиолетовый, с золотистыми искрами, которые взрывались фейерверком за закрытыми веками. Он имел запах – лаванды, морской соли, базилика и кофе, смешанных в идеальной пропорции. И текстуру – мягкую, как лепестки роз, но с лёгкой шероховатостью, которая добавляла реальности этому нереальному моменту.

Элиза обняла Маттео за шею, притягивая ближе, и почувствовала, как он улыбается в поцелуй. Его руки на её талии были тёплым песком, обволакивающим и безопасным. Журчание фонтана стало громче, или это её собственная кровь пульсировала в ушах, окрашивая реальность в оттенки малинового и лавандового.

Когда они оторвались друг от друга, Элиза чувствовала головокружение. Мир вокруг казался ярче, насыщеннее, словно все краски усилились в разы.

– Я – начала она, но не знала, как закончить фразу.

– Я тоже, – сказал Маттео, понимая без слов.

Они стояли у фонтана ещё какое-то время, просто обнимаясь, слушая, как вода создаёт серебристо-голубую музыку. Элиза прижалась щекой к его груди и услышала биение его сердца – ритмичное, чуть учащённое, окрашивающее её внутренний мир в пульсирующие круги тёплого красного.

И в этот момент она поняла – поняла с абсолютной, пугающей ясностью – что влюблена. Не в человека вообще, не в идею родственной души, а в конкретный малиновый цвет его голоса, в текстуру тёплого песка его прикосновений, в то, как его смех создаёт в воздухе стеклянные бусины света.

Это было опасно. Это было безрассудно. Они знали друг друга меньше суток.

Но когда Маттео наклонился, чтобы поцеловать её снова, Элиза не думала об опасности. Она думала только о том, как идеально их цвета сочетаются друг с другом, как правильно ощущаются его губы на её губах, как естественно и неизбежно всё это происходит.

Малиновый и лавандовый. Тёплый песок и прохладный шёлк. Клубника и лаванда.