Читать книгу Голоса из окон. Тайны старинных усадеб Петербурга - Екатерина Кубрякова - Страница 3

«Мы встречались за рекой, в парке имения, принадлежавшего моему дяде: в то лето он остался в Италии, и мы с Тамарой безраздельно владели и просторным этим парком с его мхами, и осенней лазурью, и русой тенью шуршащих аллей, и садом, полным мясистых, розовых и багряных георгин, и беседками, и скамьями, и террасами запертого дома. В темноте журчал дождь. За мостом тропинка, отороченная мокрым жасмином, круто шла вверх; приходилось слезать с велосипеда и толкать его в гору, и капало на руку. Наверху мертвенный свет карбида мелькал по лоснящимся колоннам, образующим портик с задней стороны дядиного дома. Там, в приютном углу у закрытых ставень окна, под аркадой, ждала меня Тамара. Я гасил фонарик и ощупью поднимался по скользким ступеням. В беспокойной тьме ночи столетние липы скрипели и шумно накипали ветром. Из сточной трубы, сбоку от благосклонных колонн, суетливо и неутомимо бежала вода, как в горном ущелье. Иногда случайный добавочный шорох заставлял Тамару обращать лицо в сторону воображаемых шагов, и тогда я различал ее таинственные черты; но это подкрадывался только дождь, и, тихо выпустив задержанное на мгновение дыхание, она опять закрывала глаза»[1].

Рождествено… Место, куда не раз возвращался в памяти американский (как он сам себя называл) писатель Владимир Набоков, место, где знал он каждую тропинку, каждый куст, и спустя десятилетия без труда смог бы мысленно пройти маршрутами своего детства и юности. Сюда, к себе 16‐летнему, на крутой муравчатый холм среди лип и дубов, к реке Оредеж переносится 55‐летний писатель, вспоминая свою первую, окутанную тайной любовь, и впервые за много лет решается облечь свои воспоминания в прозу на родном, русском языке.

1. Усадьба Рождествено

Как когда‐то в детстве, потешаясь над гувернером, Володя смотрел на сменяющиеся картинки, проецируемые на стену волшебным фонарем, так и теперь, спустя полвека, память его воскрешает счастливые и беззаботные сцены прошлого, тесно связанные с этим местом: от чувственных свиданий с 15‐летней соседкой по даче Валентиной Шульгиной, скрывающейся под именем Тамары, назад к малолетству в окружении учителей и бонн, игре в шахматы с отцом, в теннис с братом, подъемам ни свет ни заря для ловли бабочек, и еще дальше – к первым шагам, первым кубикам неподходящего для них цвета, открывшим малышу удивительный мир синестезии. Границы памяти выходят и за личные рамки. Гатчинский район Ленинградской области – это еще и увлекательные семейные истории о том, что предшествовало рождению Владимира.

Именно тут давным-давно, еще в XIX веке, познакомились и породнились соседи по имениям Дмитрий Набоков (министр юстиции при Александре II и III) и Иван Рукавишников (миллионер-золотопромышленник).

Набоковы владели имением в деревне Батово, в паре километров отсюда, а Рукавишниковы – имением «Вырская Мыза», предназначенным в приданое дочери Елене, и имением «Рождествено», напротив от Выры, предназначенным в наследство сыну Василию. Говорили, что рождественская усадьба построена на развалинах дворца, где «Петр I, знавший толк в отвратительном тиранстве, заточил Алексея».

Берега реки Оредеж, вид на которую открывался из всех трех усадеб, напоминали писателю, как бабушка (урожденная баронесса фон Корф) рассказывала ему о рыбалке, на которой познакомились его родители, а дорога в деревню Грязно – о велосипедной прогулке, где решилась судьба его матери (да и его самого). Будущий отец писателя, Владимир Набоков, так просто и неожиданно, посреди крутого подъема на холм, предложил Елене Рукавишниковой руку и сердце.

С самого рождения Владимир Владимирович Набоков жил на три усадьбы, находящиеся в пешей доступности друг от друга: «Наша Выра», «Бабушкино прелестное Батово» и «Дядина рождественская белая усадьба на муравчатом холме».

До наших дней дожила только усадьба «Рождествено», которую дядя писателя, Василий Рукавишников, живший в Италии денди с «внешностью и обнаженностью чувств Пруста», оставил в наследство своему любимому племяннику Владимиру в 1916 году. Последнее лето перед своей неожиданной и потрясшей всех смертью 44‐летний Василий провел в этих стенах.

Эксцентричный, не вынимавший гвоздик из петлицы пиджака, дипломат оформил со вкусом интерьеры подаренной отцом усадьбы и наполнил их диковинками, привезенными из путешествий: «шашечница мраморного пола в прохладной и звучной зале, небесный сверху свет, белые галерейки, саркофаг в одном углу гостиной, орган в другом, яркий запах тепличных цветов повсюду, лиловые занавески в кабинете, рукообразный предметик из слоновой кости для чесания спины». Своих детей Василий не имел, поэтому после его смерти Владимиру, помимо усадьбы, досталось еще и крупное состояние дяди (а римскую виллу и замок в Нижних Пиренеях получил по завещанию его итальянский друг).

Владельцем «Рождествено» Владимир Набоков был всего один год. Тогда 17‐летний юноша и видел «очаровательную, необыкновенную» усадьбу, прилегающий к ней парк с вековыми дубами и «незабвенную колоннаду заднего фасада, под романтической сенью которой сосредоточились в 1915 году счастливейшие часы его счастливой юности» в последний раз.

После революции в здании разместилось общежитие ветеринарного техникума (а сам техникум – в «Нашей Выре»), в войну – немецкая инженерная часть, потом школа. Знал ли об этом прославившийся в Америке писатель? Хотел ли знать? Не раз, понимая, впрочем, бесполезность своих дум, он представлял, как справит фальшивый паспорт, проникнет в Советскую Россию, отправится прямиком в «Рождествено»… Но что найдет там? Не лучше ли оставить это место призракам прошлого, идеальному миру волшебного детства и юности, в который всегда можно вернуться в своем воображении?

Средь пожелтевших берез навсегда осталась гибкая миниатюрная фигура Валечки Шульгиной, ждущая своего возлюбленного, неясный силуэт управляющего домом Евсея, почтительно предупредившего Владимира, что из кустов за парой наблюдает гувернер с огромным телескопом, заботливая мать, пришедшая в ярость от новостей о бессовестной слежке и приказавшая прекратить любые вмешательства в жизнь сына, – лишь оставлять ему по возвращении из «Рождествено» фрукты и простоквашу.

Бурный, полный страсти роман с Валей (Тамарой) сам собой незаметно угас, оставив «смесь мучительной любви, сожаления, удивления, стыда»[2]. Одновременно с этим исчезла и прежняя жизнь, и прежняя Россия. Вынужденный эмигрировать, писатель ставил знак равенства между потерей Родины и потерей возлюбленной, образ которой навсегда остался связан для него с невозвратным миром прошлого.

«Ее юмор, чудный беспечный смешок, быстрота речи, картавость, блеск и скользкая гладкость зубов, волосы, влажные веки, нежная грудь, старые туфельки, нос с горбинкой, дешевые сладкие духи – все это, смешиваясь, составило необыкновенную, восхитительную дымку, в которой совершенно потонули все мои чувства. Жизнь без Тамары казалась мне физической невозможностью, но, когда я говорил ей, что мы женимся, как только кончу гимназию, она твердила, что я очень ошибаюсь или говорю глупости»[167].

Уже в эмиграции, тоскуя по родным местам, 23‐летний Владимир вспомнил свою «В. Ш.» и их встречи на Миллионной, около особняка Набоковых, и рядом, на Дворцовой площади4.

Если ветер судьбы, ради шутки,

дохнув, забросит меня

в тот город, желанный и жуткий,

где ты вянешь день ото дня,

и если на улице яркой

иль в гостях, у новых друзей,

иль там, у дворца, под аркой,

средь лунных круглых теней,

мы встретимся вновь, – о, Боже,

как мы будем плакать тогда

о том, что мы стали несхожи

за эти глухие года;

о юности, в юность влюбленной,

о великой ее мечте,

о том, что дома на Мильонной

на вид уж совсем не те[3].

Литература

 Аросев Г. Владимир Набоков,

отец Владимира Набокова.

 Бойд Б. Владимир Набоков: русские годы.

 Набоков В. Другие берега.

 Набоков В. Память, говори.

 Набоков В. Стихи.

2. Владимир Набоков