Читать книгу Не сбудется - Елена Каштанова - Страница 2

Максим пришел в свой новый класс уже на следующий день. "Чего тянуть-то? – проворчала Марина. – Документы потом оформим". Будни оказались такими, как и предсказывала директриса, – наполненные смыслом и постоянными заботами. Поначалу было тяжело и непривычно, по большей части, скучно, но временами действительно интересно. Настоящий азарт в изучение предмета внес, как ни странно, историк Игорь Анатольевич, который на первое же дополнительное занятие принес план работы и список литературы и объявил, что их встречи закончатся, как только напротив каждой строчки будет стоять плюсик. По его расчетам, это должно было произойти к февралю. Но Максим увлекся и за пару недель украсил плюсиками почти половину списка, он и раньше любил историю. Потом он попросил и других педагогов составить такие "документы" и с удовольствием заполнял их каждый день по мере изучения тем. Так было наглядно видно работу, которую он ежедневно проделывал, и которую еще только предстояло проделать. Марина смеялась и обещала применять это ноу-хау ко всем новичкам, периодически появляющимся в лицее.

Одним из предметов, с которыми Максим "разделался" быстрее других, была русская литература. Он еще летом со скуки прочитал весь список для десятых и одиннадцатых классов, а с наличием собственного мнения и умением его изложить у него никогда не было проблем.

По другим предметам знаний действительно не хватало. Что касалось новых тем, все шло замечательно, но, когда по каким-то причинам приходилось вспоминать пройденный материал, тут, как правило, Максим переставал понимать, что происходит. Учителя в большинстве случаев это замечали и старались его не спрашивать на уроках, компенсируя отставание на дополнительных занятиях. Особенно тяжело давался французский язык, с которым Максим столкнулся впервые в жизни, а одноклассники изучали уже несколько лет. Тут он даже на уроках мало что понимал. О некоторых предметах он и вовсе раньше не слышал, например, Теория решения изобретательских задач. После первого же урока он полночи проторчал в Интернете, настолько это оказалось интересно.

В театральную студию "Парус" он пришел на следующий же день после своего первого появления в лицее.

***

Марина с неудовольствием взглянула на Леночку, более известную как Лена Сергевна, – руководительницу студии, обладавшую несчастливой привычкой приходить со своими долгими разговорами ну совсем не вовремя. Она была так молода, что в толпе ее воспитанников никто не мог отличить руководительницу от старшеклассницы, и это было постоянной причиной разных курьезов и казусов.

– Представляешь, явился и говорит – хочу роль Ромео! – возмущенно пересказывала она Марине.

– А ты возьми и попробуй его, чем черт не шутит, – смеясь, советовала та.

– Знаешь, что самое интересное, он вполне подходит – и по экстерьеру, и по росту, и подготовка даже есть, занимался раньше в одной московской студии, не самой интересной, но все же. Мне кажется, я его даже видела на одном фестивале в Москве, он у них танцевал. Он очень заметный со своей гривой и двигается хорошо, потому и запомнила. Просто каков наглец – дайте, говорит, мне самую главную роль, и все тут.

– Действительно, сразу орден ему подавай, а на медаль не согласен, – веселилась Марина. – Ну а чем мотивировал? Должен же он был как-то объяснить, почему ты должна ему доверить самую главную роль, и все тут.

– Говорит, давно мечтал. С одной стороны, я могу понять, я сама давно мечтала поставить, ты же знаешь, просто ждала, когда достойные актеры подрастут. У меня и сценарий сто лет, как написан. С другой стороны, мне странно такое слышать от мальчика пятнадцати лет. В этом возрасте еще не все читали трагедию, не говоря уже о том, чтобы мечтать сыграть, да еще и давно.

– Ну ты зря. В этом возрасте они действительно много читают, по крайней мере, те, кто этим интересуются. А кто не интересуется, и в сорок лет Шекспира не возьмет. Ты знаешь, я стихи с удовольствием читала только в пятнадцать лет, наверное. Потом в универе по необходимости, а теперь и вовсе только по школьной программе. Для души только Бродский и остался. А им – хорошо, они счастливы тем, что могут впервые читать Мандельштама какого-нибудь или Цветаеву и получать удовольствие. Я даже если и возьмусь за это, будет повторение пройденного, как ни крути. И вообще, ему шестнадцать, – неожиданно закончила она, возвращая к личности Стрельцова свернувший не в ту сторону разговор.

– Это, конечно, сильно меняет дело, – ворчливо, но уже с улыбкой заметила Лена. – Да нет, я, может, даже и не против. Но тут вопрос этики. Есть люди, которые уже давно занимаются в коллективе, и вдруг я отдаю главную роль только что пришедшему человеку. Это справедливо, по-твоему?

– А по-твоему, справедливо не отдавать роль только потому, что человек только что пришел? Он же в этом не виноват. Тем более, ты говоришь, он играл в другом театре. Получается, что из-за переезда он и там потерял положение старожила, и здесь ему роли не дают, потому что слишком… новенький. Есть более веские причины не давать ему роль?

– Почти уверена, что их полно. Просто я его пока мало знаю. Судя по всему, он – сильная личность, хотя не раскрывается. И что нас ждет, когда раскроется, – неизвестно. Может, там ящик Пандоры, – усмехнулась Лена.

– Да, есть такое дело, – задумчиво проговорила Марина. Лениному мнению о людях она доверяла, но своей интуиции доверяла еще больше. – Ну ладно, время покажет. А кто там конкурент-то?

– На роль Ромео? – Лена поняла ее с полуслова. – В том-то и дело, что никого. Никого, кто меня полностью устраивал бы.

– А про кого ты тогда говорила, что ждала, когда таланты подрастут?

– Ну Вербицкая на роль Джульетты и Рубцов на роль Меркуцио. Ты в курсе, что я считаю роль Меркуцио более значимой в пьесе, чем роль Ромео?

– Теперь в курсе. То есть эти две кандидатуры даже не обсуждаются?

– Эти уже даже репетируют. А вот с Ромео – засада. Гайтуллин – занят своими единоборствами, на репетициях почти не появляется. Калинин – рыжий и в веснушках. Малышев – вообще еще мальчишка, голос ломается, до Ромео не дорос, хотя и талантливый, как черт. Тот же Рубцов слишком… брутален, что ли, вздохи на скамейке – не его амплуа. Остальные недостаточно… в общем, не потянут.

– Коваленко?

– Ну ты что! Бездарь твой Коваленко. Парис – его потолок, и то – за неимением лучших.

– Зато поет. Можно мюзикл сделать.

– Стрельцов тоже поет.

– Стрельцов поет? – удивилась Марина. Когда этот мальчишка уже перестанет преподносить ей сюрпризы?

– Да, и неплохо играет на гитаре. Меня уже пара сотен идей посетила, как мне это использовать.

– Так, может, он тебе ниспослан свыше в награду за труды твои праведные? – пошутила Марина.

– Очень похоже. Представляешь, сижу я, горюю обо всем этом, тут вдруг открывается дверь, заходит "бог из машины" и говорит – здрасьте, я пришел решить все проблемы, которые вы тут наворотили.

Марина смеялась так, что пролила кофе на какие-то важные документы, после чего замахала руками на Лену.

– Иди, иди, у меня тут акты не составлены, приказы не подписаны, штрафы не уплочены, а ты меня анекдотами развлекаешь.

– Ну а куда мне еще идти с проблемами, если не к тебе? – огрызнулась Лена. – Психолог ты или кто?

– Нашла проблему, – проворчала Марина. – Ты еще покруче психолог, чем я. Правда, стихийный, но, возможно, так даже лучше.

***

Максиму все нравилось в новой школе. За исключением уроков математики. Собственно, даже к самим урокам претензий не было. Но вот математичка – некрасивая женщина по имени Александра Ивановна и по прозвищу Альгебра (она смягчала "л" там, где этого не требовалось) – на первом же уроке задела Максима тем, что довольно резко, не скрывая своей неприязни, обратилась к Маше Вербицкой по какому-то незначительному поводу. Если бы такое произошло в одной из предыдущих школ, Максим бы, скорее всего, не обратил внимания. Но здесь такое поведение как-то дисгармонировало даже с самими стенами, не говоря уже о педагогах. Особенно странно было то, что одноклассники продолжали заниматься своими делами, и только Машин друг и будущий соперник Максима Андрей Шевцов как-то дернулся и изменился в лице. Но промолчал и он. Подчинившись местному "монастырскому уставу", Максим тоже никак не отреагировал. Но случай запомнил и выводы на будущее сделал.

Он быстро сошелся с ребятами, особенно с теми, которые ходили в "Парус". Как известно, совместные увлечения объединяют сильнее, чем восемь часов рабочего дня, проведенные в одном помещении.

Ему нравился рыжий Васька Калинин по прозвищу Рыжиков, который обладал безупречным чувством юмора и еще более безупречным умением его применять. Любимым развлечением одноклассников была шутка из фильма про Электроника: "Что, Рыжиков, не приняли?" За несколько дней Максим услышал около десятка ответов Рыжикова, причем тот ни разу не повторился.

– Ты, что ли, заранее сочиняешь свои ответы? – в очередной раз отсмеявшись, однажды спросил он.

– А как же, я их вообще каталогизирую. По алфавиту там или по объекту применения. Знаешь, как сложно помнить, кому уже говорил шутку, а кому нет, приходится записывать, – очень серьезно ответил Васька, чем вызвал новый взрыв хохота. – Между прочим, они ведь и спрашивают ради того, чтобы ответ услышать. Так что, если вдруг придумаешь хорошую шутку, можешь мне предложить, куплю за разумные деньги.

– Вот еще! А ты потом продашь за неразумные какому-нибудь Петросяну, а авторство себе присвоишь.

– Можешь быть спокоен, я не собираюсь связываться с деньгами, не обладающими разумом, никогда не знаешь, что они могут выкинуть в следующий момент.

Эта категория денег, имеющих самостоятельный разум, быстро прижилась среди десятиклассников, и потом в любом разговоре о деньгах каждый считал своим долгом поинтересоваться, насколько разумны деньги, о которых идет речь.

Вовка Коваленко, игравший Париса, покорил Максима своими песнями. Максим сам писал стихи, но никогда никому не говорил об этом. А если пел песни собственного сочинения, в своем авторстве не признавался. Да и редко бывало, чтобы кто-то спрашивал. Но Вовка сразу запросто поинтересовался:

– Твое? – и одобрительно улыбнулся. – Классно.

Два друга-интеллектуала Разумовский и Фильшин смешили Максима своей привычкой обращаться друг к другу по имени-отчеству и на "вы". Оба они были Евгениями, и одноклассники называли их с ударением на последний слог – Женьки́. Они очень умело и по-взрослому вступали в дискуссии на уроках литературы, истории, обществознания и прочих, предполагающих наличие своего мнения, предметах. Максим никогда раньше не думал, что всякие скучные вопросы типа "что первично – материя или сознание" могут быть настолько интересны и полемичны. В его предыдущей школе подобное считалось отстоем или занудью. А теперь вдруг он и сам заинтересовался, что же действительно первично, хотя в дискуссию вступить так и не решился.

Из девочек, помимо Маши, ему нравилась тихая блондинка Катя Одинец, которую все называли "Катенька". Она была скромная и молчаливая, Максим слышал ее голос только на уроках, если ее вызывали учителя. Она окончила музыкальную школу по классу фортепиано и скрипки, а сейчас осваивала еще и саксофон. Максим познакомился с ней на репетициях, Елену Сергеевну посетила идея сопровождать спектакль живой музыкой, и она на пальцах пыталась объяснить Катеньке, какой эта музыка должна быть.

Полной противоположностью Катеньки были искрометные подруги Маши – Юля Жилко с характером, скорее, озорного мальчишки, чем юной девы, и еврейская красавица Белла Гершкович по прозвищу Белка с длинными роскошными волосами такого волшебного медного цвета, что ни у кого бы не повернулся язык назвать их просто рыжими.

Вообще, практически каждый из его одноклассников был в чем-то талантлив, даже две подружки-хохотушки Королёва и Киселёва, не блиставшие особыми способностями в вопросах учебы, танцевали в балете, и, кажется, были там солистками. Их Елена Сергеевна тоже привлекла к постановке спектакля. Они всегда ходили вместе и являлись рассадником лицейских новостей и сплетен. Долгое время Максим путался, кто из них кто, поскольку все говорили о них исключительно во множественном числе, называя двойной фамилией "Королёва-Киселёва" и не уточняя при этом, о которой идет речь. Глядя на них, Максим почти вывел эмпирический закон о необходимости такой парочки в коллективе в качестве связующего звена между его отдельными частями. В его предыдущем классе тоже был такой тандем – Галкина-Волгина, у них даже фамилии всегда почему-то в рифму.

Андрей Шевцов, друг Маши, увлекался физикой и математикой, занимался в научном обществе при университете, и Максиму, посещавшему дополнительно химию и биологию, почти не приходилось с ним сталкиваться. Это была большая удача, поскольку Максим пока не знал, как себя вести с ним, и уж точно не собирался заводить дружеские отношения.

С Машей Максим общался только на репетициях, да и там она была не Машей, а Джульеттой. В остальное время рядом постоянно находился Андрей, да и повода подойти и заговорить как-то не находилось.

Однажды Елена Сергеевна отпустила с репетиции Машу и Максима раньше, поскольку задумала в этот день репетировать начало пьесы, в котором они не участвовали.

– Давай останемся, посмотрим? – предложила Маша, и они уселись рядом в пустом зрительном зале. Тогда Максим решился.

– Скажи, почему ты позволяешь Альгебре так с тобой разговаривать? – осторожно спросил он.

Маша удивленно на него посмотрела.

– Ты думаешь, она спрашивает моего позволения?

– Но ты же можешь ответить!

– А зачем мне это может быть нужно? – заинтересовалась она.

– Потому что человек не должен терпеть оскорбления.

– Ты считаешь, она меня оскорбляет? – с улыбкой спросила Маша.

– Конечно. А ты считаешь, что она делает тебе комплименты?

Маша на мгновение задумалась.

– Скажи, когда ты услышал от нее, что я дура, что ты подумал?

– Она тебя так называла? – с отвращением спросил Максим.

– Неважно. Я не запоминаю, что именно она там несет. Но смысл был такой. Так что ты подумал?

– А что я должен был подумать? Что она хамка, что учителю непозволительно так обращаться к ученикам, что ее личностные качества оставляют желать лучшего, что ты должна была…

– А про меня подумал, что я дура? – перебила его Маша.

– Нет, конечно!

– Ну так и кто же из нас больше пострадал от ее выпадов, если в итоге я не дура, а она хамка? Таким поведением она дискредитирует, прежде всего, себя. Я считаю, это ее проблема в большей степени, чем моя. Настоящий способ мстить врагу – это не походить на него.

– Сама придумала?

– Нет, – улыбнулась Маша.

Максим задумался. С этой точки зрения все выглядело совсем иначе.

– Это какая-то извращенная логика, – наконец сказал он. – Даже если это ее проблема, она не должна ее решать за твой счет. Пусть тренируется на кошках каких-нибудь. Думаю, можно придумать другой способ уронить свое достоинство, не за счет другого человека, если это ей так необходимо. И скажи, у вас в классе всегда принято молчать, когда она так себя ведет?

– Андрей раньше ей выговаривал каждый раз. В этом году молчит почему-то, не знаю, что на него нашло, может, согласен с ней, – пошутила Маша.

– Но ведь не только он, все остальные тоже промолчали.

– Ты тоже промолчал.

– Я… да. И жалею об этом. В следующий раз не промолчу. Я просто тормоз, не всегда сразу могу понять, как стоит действовать в нестандартной ситуации, – улыбнулся он. – И потом, я же не знаю ваших порядков и обычаев, тыкаюсь, как слепой котенок, боюсь что-то сделать неправильно. А спросить часто не у кого.

Маша тоже улыбнулась.

– Хочешь, я буду твоим Вергилием?

– Кем? – не понял Максим.

– Уроки МХК прогуливал? – засмеялась она. – Проводником по нашему аду. Это из Данте.

– Хочу, – честно сказал Максим. – Только у меня очень много вопросов, имей в виду. Одним разговором ты не отделаешься.

– Готовь список, – распорядилась Маша.