Читать книгу Спасибо вам, люди! Искренние истории - Елена Кучеренко - Страница 8

У же много лет отец Димитрий – настоятель небольшого сельского храма. Мы давно дружим, и в каждый мой приезд в те края батюшка приглашает меня к себе в гости. Матушка его печет свой коронный пирог, и за чашкой чая (а иногда и не чая, и не чашкой) он рассказывает свои удивительные истории. О разных людях, судьбах, о себе. О Промысле Божием и настоящих чудесах. О любви Господа к нам. Историй у отца Димитрия много – он уже больше двадцати лет священник. И он даже начал записывать их в большую тетрадь. Истории эти разные – иногда грустные, иногда смешные. Батюшка вообще любит пошутить и посмеяться. Большей частью над собой. Очень мне в нем это нравится – умение над собой посмеяться.

Много рассказывает о своей священнической «молодости».

– Служил я тогда не здесь, а в городе. Горел, мечтал, как буду хорошим священником. А Господь смирял. Постоянно попадал в какие-то совершенно невообразимые ситуации. И смех, и слезы…

Да… Было такое. Я об этом тогдашнем таланте отца Димитрия «вляпываться» не только от него знаю. Хотя сколько лет уже прошло. Местное духовенство над этим тогда посмеивалось. И после некоторых событий, о которых я расскажу чуть позже, называло его между собой «отец Купидон». И сейчас нет-нет да и вспомнит кто-то о делах давно минувших дней.

Батюшка об этом прозвище знал, сам мне и рассказывал. Доброжелателей-то в церковной среде много, да и епархия была маленькая, провинциальная. Ну и как везде – на одном конце что-то произойдет, на другом уже все знают. Верующие – те же люди, так же любят поболтать. Но он был не в обиде. Другой его талант, как я уже сказала, – это отменное чувство юмора и умение посмеяться над собой.

* * *

Повезло несказанно отцу Димитрию, что владыкой в той епархии был тогда всеми любимый митрополит Феофилакт, покойный уже. Было ему уже много лет, и он очень хотел на покой. Ходили слухи, что старенький владыка каждый Божий день молил Господа, чтобы Тот его помиловал и освободил от этой должности. И к церковному начальству слезно взывал: «Немощен я стал, немощен…. Не по силам мне вся эта администрация». Но начальство и Господь были непреклонны.

А священники местные радовались. Любили они своего владыку – добрый он был. Рассказывают, что когда отец Феофилакт помоложе был, часто объезды своих «владений» совершал. В отдельных епархиях такие визиты начальства стихийному бедствию подобны, а здесь их ждали как праздника. Увидит, что старухе какой одинокой трудно живется, – денег даст. Многодетному священнику, у которого старый драндулет сломался, машину подарит. Во все вникал, всем старался помочь.

Но иссякли силы. А доброта осталась. С духовенством был мягок, с паствой – отец родной.

Вот и отца Димитрия после очередного его священнического пердимонокля[1] только журил по-стариковски: «Ох, отец Димитрий, отец Димитрий, тихо раньше было в нашей богоспасаемой епархии, спокойно. Вот, помню… А с тобой сплошная ажитация. Ты уж это… Постарайся, милый, чтобы в последний раз…» И кротко его крестил.

И отец Димитрий очень старался. Но, видно, судьба его такая – пердимонокли.

* * *

Только его и никого другого угораздило однажды во дни святок, когда его знакомые прихожане колядки попеть позвали (а любил он это дело, голосил, как соловей), двери перепутать. И вместо праздника ворваться с ликующими песнопениями на похороны.

А дело было так…

Позвонили ему те прихожане и сказали:

– Улица такая-то, дом такой-то, этаж пятый. Мы дверь приоткрытой оставим – заходите, батюшка, не стесняйтесь. Посидим, выпьем по-христиански, закусим. Пост-то закончился. Попоем колядочки. Вы уж не откажите, освятите собой, так сказать, нашу грешную трапезу. Мы ж к вам со всей душой.

И отец Димитрий к ним со всей душой. Поднялся он в назначенное время на этот злосчастный пятый этаж, видит: обещанная дверь приоткрыта, а за ней – ни звука.

– Не празднуют еще, меня ждут, – решил он и растрогался.

Набрал в легкие побольше воздуха, толкнул ногой дверь, ворвался уверенно и заголосил что есть мочи:

И звездой Вифлеемской на палке потрясает – в воскресной школе взял. Детки к празднику смастерили.

Смотрит: посреди комнаты и правда стол стоит. Люди сидят. Только на столе вместо выпивки и закуски – гроб с покойничком, старичком древним. И тишина.

Колядка у несчастного отца Димитрия так костью в горле и застряла. Таращится он на скорбящих, скорбящие на него… Какой-то молодой качок уже кулаки сжимает – перемолился никак батюшка, рамсы попутал[2].

И влетело бы ему, наверное, но на его счастье за столом вместе с безутешными родственниками его знакомый, я бы даже сказала, дружественный похоронный агент сидел, Володька. Владимир Петрович, по прозвищу Поцелуй Смерти. Работа у него такая – где покойнички, там и он. Отца Димитрия собой прикрыл, все быстро выяснил, и оказалось, что колядки в квартире напротив поют. Только дверь открыть забыли. А здесь не забыли – ждали желающих с дедушкой проститься.

Начал батюшка извиняться – искренне, слезно. Крестился покаянно, к двери пятился. Горе-то чужое понимает. И ужас ситуации. Простили его скорбящие – с кем не бывает. Но кто-то все равно в епархию владыке Феофилакту письмо написал: мол, что за безобразие, никакой у вашего духовенства эмпатии, примите карательные меры.

Владыка, как всегда, вздыхал и ворчал по-стариковски: «Давай уж, отец Димитрий, постарайся, чтобы в самый последний раз…»

* * *

О Володьке по прозвищу Поцелуй Смерти считаю нужным рассказать отдельно. Тем более что с ним у отца Димитрия связана еще одна история, обросшая со временем реальными и вымышленными подробностями и превратившаяся в местную легенду…

Похоронное дело Володька любил. Нет, правда. Не бывает человека без таланта. Так вот, он был настоящим гением ритуального бизнеса. Идейным. Все время повторял: «Смерть – это единственное, что точно случится с каждым из нас. В ком в ком, а в ней можно быть уверенным. Она не предаст. Так давайте же встретим ее торжественно!»

Везде, где кто-нибудь планировал расстаться с жизнью, была у него сеть своих информаторов. И мимо него в этом деле даже муха не пролетала.

Умел он обставить все красиво. И безутешные родственники всегда были уверены, что лучше, чем их дорогого покойного, в последний путь еще никто никого никогда не провожал. А все потому, что повезло ему в этот трагический миг попасть в заботливые, ласковые руки Владимира Петровича. Скорбящим ни о чем не надо было волноваться, только несуетливо и чинно-благородно оплакивать свою утрату.

Был он психологически подкованным, умеющим, когда нужно, поддержать рыдающих понимающей ритуальной слезой, а когда необходимо – ободряющей, сдержанной, приличествующей случаю улыбкой. И деньги, к слову, он за свои услуги драл не бессовестно – меру знал.

Но самым главным было то, что все старики и старушки в округе заранее мечтали, чтобы после кончины их бездыханными телами занимался именно Володька Поцелуй Смерти. А люди обычно об этом стараются раньше времени не думать. Вот в этом действительно был его талант – клиентура у него была «завербована» задолго до ее упокоения. А все потому, что изящные подходы к людям имел.

В общем, для других агентов этого дела был он серьезным конкурентом. Кто-то из них даже разорился.

Как Володя «работал» с будущими покойничками, мне сам отец Димитрий рассказывал. Он был его давним прихожанином.

К слову, они учились вместе в школе и давно дружили. И даже деятельность выбрали в какой-то степени схожую. Готовили население богоспасаемого городка N к жизни вечной. Только один занимался душами, а другой – телами.

Поцелуй Смерти всегда приходил на службу заранее, чтобы успеть со всеми поздороваться, перекинуться парой слов, о житье-бытье расспросить. Особо внимателен был к бабушкам. Понятное дело – потенциальные потребители его услуг.

– Аглаюшка Викторовна, дорогая, очень рад, очень рад. Как здоровьице? Давление не шалит? Ой, да что вы такое говорите-то? Вам еще жить и жить. Румянец вон как у девочки.

И к ручке приложится. А Аглаюшка Викторовна и рада. На зеленоватых девяностолетних щеках и вправду от удовольствия румянец проступает, если внимательно приглядеться.

– Лидочка Ивановна, кого я вижу! Сердечно приветствую! Ой, вы как солнышко, аж глаза слепит. Позвольте щечку бархатную поцелую… Как супруг ваш драгоценный? Выздоровел? Да? Точно? Счастье-то какое! А мамочка моя ему настоечку на вишневых веточках приготовила, вечерком занесу…

– Ефросиньюшка Степановна, драгоценная моя, а что это мы грустим? Последний зуб выпал? Ой, да на что вам тот зуб при вашей-то красоте? Голубой цвет платьица вам очень к лицу. Я для вас, кстати, платочек недавно прикупил. Как раз в тон. Нарядим вас, еще замуж выскочите… В обед забегу.

И ткнется влажными губами в угол Ефросиньюшкиного беззубого рта, бесконтрольно расплывающегося в мечтательной улыбке.

Так он всех своих старушечек обходил, всех приветливо чмокал – кого куда, всем внимание уделял. Стариковские их рассказы уже давно, изо дня в день об одном и том же терпеливо и почтительно слушал. А кто их еще выслушает-то?

И любили бабулечки своего похоронного агента. Если при жизни так он к ним внимателен, то и потом сделает все по-Божески, не схалтурит. И родным строго-настрого наказывали, в час их последний, роковой, только к Владимиру Петровичу обращаться. Ну помимо батюшки, конечно.

– Иначе с того света достанем!

А те, кто совсем уже в летах были и только чудом на этой грешной земле задержались, даже свои будущие похороны с ним обсуждали. И Володька увлеченно рассказывал, кому из них какой колор и фасон ритуального наряда к лицу лучше будет. Был он большим эстетом. А они и радовались как дети. Женщины же – о красоте всегда думают…

* * *

А теперь, собственно, история, в которую влип вместе с похоронным агентом мой многострадальный отец Димитрий…

Будучи прихожанином отца Димитрия, Володька всех своих православных покойничков городка N отправлял на отпевание именно к этому батюшке.

– Вы себе не представляете, – щебетал Володька безутешным родственникам, – как он молится, как молится! Усопшие лежат не нарадуются. Им при жизни столько хорошего не говорили, сколько отец Димитрий, в последний путь их провожая. И ведь от сердца все, от сердца своего христианского, трепещущего (а отец Димитрий и правда от сердца, хорошее оно у него, неравнодушное). Ну что, в этом храме обрядик совершим или какой другой на примете есть?

А зачем родственникам другой храм, если даже усопшие не нарадуются?

Другие батюшки из городских храмов ворчали: статья дохода теряется. Но смирялись, – гордым ведь Бог противится, а смиренным дает благодать.

В общем, все было у отца Димитрия временно хорошо (долго хорошо в те времена у него не было никогда), но однажды случилось несколько трагических совпадений.

Друг его Володька с одной старушкой на службе пообнимался – к вечеру преставилась сердечная. Вторую поцеловал приветливо – та же история. У третьей к ручке приложился – еле откачали всей реанимацией.

Кто-то эту закономерность заметил, и началось:

– Не простой у Володьки поцелуй – поцелуй смерти! (Отсюда и прозвище пошло.) Две сразу окочурились, а третья чудом выжила. Не хватило на нее летальной агентовой энергетики. Вся на первых двух ушла. Заклинание какое он знает, слово петушиное? И через поцелуй передает… Нечисто тут дело, нечисто… Тонкая психологическая закавыка!..

Дальше кто-то что-то вспомнил, кому-то что-то померещилось, чего и в помине не было. И выходило, что Володька – ведьмак-чернокнижник, а отец Димитрий у него на подхвате. Чтобы колдовскому делу благочестивый вид придать. В общем, гоголевщина в чистом виде. Люди-то в городе простые, бесхитростные. Вера с язычеством в их чистых душах прекрасно уживается.

Быстро страшные вести по округе разнеслись – провинция.

Некогда уважаемый Владимир Петрович по улице идет – от него все шарахаются. Не дай Бог, поцелует приветливо – тут же ласты и склеишь. Отца Димитрия тоже сторонкой стали обходить – с убивцем же в сговоре. Благословит – кондрашка хватит.

Не все, конечно, так думали, но были отдельные индивиды, не лишенные творческой фантазии. А кто-то даже не поленился и владыке в очередной раз написал.

Старенький владыка Феофилакт в третий раз перечитывал письмо и тщетно пытался постичь суть. Как неповторимый образец эпистолярного жанра, его позже скопировал и сохранил для благодарных потомков коварный епархиальный секретарь отец Иоанн. Гласило оно буквально следующее:

«Владыченька наш святый! Рискуя жизнью, доводим до Вашего спасительного сведения, что город наш N постигла страшная беда. Оставил нас Господь, ох, оставил. А все за грехи людские, нераскаянные. Девки кругом с полуголыми бесстыжими местами и бесовскими письменами на лице. Воистину последние времена! Апокалипсис грядет, на пути своем все сметая. Но не это главное! Околдовали людей демоны, владыченька! А все они – шаман Володька, похоронный агент, и подельник его Димитрий. Даже язык не поворачивается отцом-то его назвать. Как проглядели-то Вы его, как храм Божий доверили оборотню в рясе? Умерщвляют православный народ, убивцы. Да всё лаской и поцелуями плотоядными…»

Ну и дальше, согласно челобитной, схема вырисовывалась та, о которой я уже писала. Один всех зацеловывает до смерти, а второй отпевает – уж рука устала кадилом махать. Корыстно гребут деньги лопатой. И редеет население городка N не по дням, а по часам…

Вконец отчаявшись, владыка позвал своего секретаря:

– Иоаннушка, будь добр, о чем тут речь? Что за ужасы у них творятся?

Отец Иоанн пробежал глазами по аккуратно исписанному листку и еле сдержал предательский смех.

– Владыка, да может, не стоит вам и читать-то?

– Нет, ну как не читать. Люди же старались, писали. Ты лучше объясни по-человечески. Что за демоны с поцелуями и девки какие-то?

Отец Иоанн, к счастью, в курсе всего был, рассказал владыке аккуратно, как мог. Но тот аж за сердце схватился.

– Едем-едем, милый, туда. Прямо завтра на службу и едем. Надо же успокоить народ. Ох, отец Димитрий, отец Димитрий… опять его угораздило…

Как мог, утешил владыка Феофилакт население городка N. Проповедь хорошую сказал – про язычество и христианство. Про Промысл Божий. С паствой пообщался. Отца Димитрия пожурил, как водится, в сторонке:

– Давай уж, батюшка, постарайся, чтобы в последний раз.