Читать книгу Застенчивый подросток: задача для родителя - Елена Нечаева - Страница 3

Когда текст уже был практически готов полностью, я решила провести небольшой опрос среди своих друзей и знакомых. Важно подчеркнуть: это не были мои клиенты или коллеги. Это обычные люди, родители, у которых есть или были дети-подростки. Я хотела «уточнить запрос», услышать живые вопросы, которые кипят внутри родителей, но которые они, возможно, не решаются задать вслух.

Вопрос звучал примерно так: «Представь, что ты родитель застенчивого подростка. У тебя есть возможность задать психологу любой вопрос о застенчивости ребенка. О чем бы ты спросил? Накидай „стыдных“ вопросов, о которых обычно молчат. Или представь, что ты сам подросток: что бы ты хотел узнать о своей застенчивости? Или представь гипотетического подростка, которого считают застенчивым, – что бы он спросил или что рассказал бы?».

Пожалуй, я ожидала получить «список тревог и сомнений», просьб о конкретных инструментах. Я ожидала увидеть «что-то скрытое» за формулировками. Но результат оказался совершенно иным. И именно этот результат убедил меня, что «второе предисловие» необходимо, как и вся книга.

Реакцию моих знакомых можно описать несколькими сценариями, и ни один из них не содержал прямого ответа на вопрос.

Значительная часть опрошенных сказала: «Мне надо подумать» – и не ответила вовсе. Предположим, это было избегание. Тема оказалась настолько тревожной, что проще не думать о ней вовсе, чем сформулировать запрос. Например, сославшись на занятость.

Другие признавались, что вопрос ставит их в тупик. Они переспрашивали: «Не совсем понял, приведи пример вопросов, чтобы мне стало понятнее – что отвечать». Это указывало на отсутствие языка для описания чувств. Застенчивость воспринимается как фон, как данность, а не как предмет исследования.

Некоторые ответили, применяя смеющиеся смайлики: «А что тут спрашивать? Мне кажется, что у каждого родителя только два вопроса – нормально ли это и когда это закончится?». Скорее это было желание магического решения. Надежда, что это «само рассосется» без участия взрослого, без внутренней работы. Или в такой форме выразилось нежелание, сопротивление столкновению с темой.

Были и те, для кого вопрос стал настолько непонятным, а может и травмирующим, что они отвечали на другой вопрос. Они начинали рассказывать «краткую биографию», истории из своей жизни, истории отношений со своим ребенком, но на опрос так и не ответили. То есть не смогли попросту сформулировать свои вопросы. Это была проекция. Тема задела личную травму, и разговор ушел в защиту через биографию.

И только один человек из всех опрошенных ответил: «Я бы прочитал такую книгу!». Но и он не задал своих вопросов.

Такой результат стал для меня полной неожиданностью. Но в психоанализе мы знаем: отсутствие ответа – это тоже ответ. Молчание – это коммуникация. И то, что люди не смогли сформулировать вопросы о застенчивости детей, говорит об этом явлении больше, чем любые статистические данные.

Почему так произошло? Почему тема, которая касается почти каждой семьи, вызывает столько затруднений?

Ведь (условно) «те же» родители приходят в интернет за тестами для своих «застенчивых» детей-подростков и запросами к интернет-поисковикам «мой ребенок застенчивый, что делать» (о таких запросах – далее).

Полагаю, что первая причина – это невидимость застенчивости.

В отличие от агрессии, которая шумит, ломает вещи и требует немедленного вмешательства, застенчивость тиха. Она не мешает соседям. Она не вызывает звонков от классного руководителя (чаще всего). Застенчивый ребенок удобен.

Он не требует внимания, он не создает конфликтов. Поэтому у родителей не возникает срочности. Вопрос откладывается на потом: «Подумаю завтра». Но завтра не наступает, пока ребенок не вырастает и не оказывается один на один с миром, к которому он не готов.

Вторая причина – нормализация.

В нашей культуре застенчивость часто путают с воспитанностью, скромностью, глубиной: «Он у меня вдумчивый», «Она у меня принцесса». Эти ярлыки служат анестезией. Пока мы называем застенчивость добродетелью, нам не нужно задавать вопросов.

Вопрос «Нормально ли это?» – это не запрос на диагностику, это запрос на разрешение ничего не делать. Родитель хочет услышать: «Да, это пройдет», чтобы успокоить свою совесть.

Третья причина, и она самая глубокая – травматичность темы.

Те люди, которые вместо вопросов начали рассказывать истории о своем детстве, коснулись чего-то важного. Застенчивость ребенка работает как зеркало. Она возвращает нас в наш собственный подростковый возраст. Если у родителя там остались незажившие раны – стыд, одиночество, страх отвержения – смотреть на застенчивого (даже «гипотетического») ребенка больно.

Проще перевести разговор в сторону биографии: «А вот я в его возрасте…». Это защита. Пока я говорю о себе, мне не нужно смотреть на проблему ребенка здесь и сейчас.

Именно поэтому я решила написать это второе предисловие. Чтобы ответить на вопрос: «А собственно, зачем помогать застенчивому подростку?».

Ведь если большинство молчит, если большинство надеется, что «само пройдет», значит, есть сомнение. А нужно ли вмешиваться? Может, оставить его в покое? Может, это его путь?

Да, это его путь. Но путь может быть разным.

Можно идти по нему с опорой, с пониманием себя, с разрешением быть разным. А можно идти через него, проваливаясь в стыд, в ощущение собственной неполноценности, в страх перед любым контактом.

Помощь застенчивому подростку нужна не для того, чтобы сделать его «душой компании». Не для того, чтобы он соответствовал социальным стандартам экстраверсии. Помощь нужна для того, чтобы застенчивость не стала тюрьмой.

Застенчивость становится проблемой тогда, когда она ограничивает выбор. Когда подросток не идет на концерт не потому, что не любит музыку, а потому что боится толпы. Когда не спрашивает учителя не потому, что понял материал, а потому что боится звука своего голоса. Когда не влюбляется не потому, что нет симпатии, а потому что страшно быть отвергнутым.

В этом случае застенчивость перестает быть особенностью темперамента и становится симптомом. Она начинает съедать жизнь изнутри.

Мои знакомые не смогли задать вопросов, потому что вопрос на самом деле один, и он очень сложный. Он звучит не «Как исправить ребенка?». Он звучит так: «Готов ли я увидеть в ребенке отдельного человека, чья тревога может быть связана со мной?».

За этим вопросом стоит огромная работа. Нужно признать, что ты не всесилен. Нужно признать, что ты тоже тревожишься. Нужно признать, что твои методы воспитания, возможно, требуют пересмотра. Проще спросить «Когда это пройдет?», чем спросить «Что я делаю не так?».

Но по пути, пока я писала это, второе («внезапное») предисловие, один ответ все таки пришел. Его прислал отец застенчивого подростка, задал интересные вопросы. Он знал, о чем спрашивать. И фактически спросил об «инструкциях» на стыке социализации и творческой деятельности ребенка.

Я порадовалась за точность формулировок и была благодарна автору вопросов. Я перечитала несколько раз и вдруг подумала: «А чьи это вопросы – отца или ребенка?». И четкого ответа сформулировать не удалось.

Так что – книга возникла и как ответ на то молчание (кроме единственного ответа), с которым я столкнулась в опросе. Я написала ее для тех, кто не смог сформулировать вопрос, но чувствует, что что-то не так. Для тех, кто устал ждать, пока «само пройдет». Для тех, кто готов посмотреть на застенчивость не как на дефект, а как на сигнал.

Здесь вы найдете пространство, где можно задать те самые «стыдные» вопросы. Вопросы о своей власти над ребенком. О своей тревоге. О своей любви, которая иногда душит.

Если вы читаете это предисловие, значит, вы уже сделали первый шаг. Вы не промолчали. Вы открыли книгу. Это значит, что тема для вас живая.

И это значит, что у вашего подростка есть шанс быть услышанным. Не через слова, которые он, возможно, не может произнести, а через ваши действия, которые станут для него новой средой обитания.

Давайте начнем этот разговор.