Читать книгу Вензель на плече Урсулы - Эмма Герц - Страница 4

Как Урсула познакомилась с Господином, и что было потом

Оглавление

У однокурсницы

Просто вечеринка. У однокурсницы мать часто разъезжала по командировкам, потому что была большой шишкой в каких-то почтовых делах. Урсула раньше думала, если человек служит на почте, то непременно ямщиком. Но подругина мать, гордо шелестящая невообразимой шубой из норки цвета песка, на ямщика похожа не была, а была похожа на тогдашнюю первую леди – Раису Максимовну, по ее примеру носила перчатки даже летом, сооружала рыжие короткие кудри и улыбалась.

Однокурсницына квартира была очень крутая, модное такое слово «крутой», к яйцам не относится. Урсула, как филолог, уважала новые слова и выражения, их коллекционировала, как марки в детстве. Или открытки с животными художника Четверикова. Чтобы потом обмениваться.

У однокурсницы были пластиковые окна. «Стеклопакеты», – небрежно бросила она. Урсула долго открывала и закрывала белые створки, замирая от красоты и продуманности.

«Урсула, твою мать, – вскричала хозяйка, – холодно же, перестань!»

Наверное, она была права, конец октября не располагал к распахнутым окнам, а располагал к горячим чаям, нарезанному тонко лимону, крепким напиткам, разговорам о любви и сумасшествии – это часто одно и то же.

У однокурсницы был редкий в те времена видеомагнитофон и музыкальный центр. К центру полагались гигантские колонки, специальный фонарь и зеркальный шар – крутится в темноте, от него брызги света, для остроты веселья.

У однокурсницы кругом стояли, висели и пластались по деревянным решеткам искусственные растения, их называли «моющиеся», была даже пальма с лимонами. Пальму Урсула не одобрила за волосатый ствол.

У однокурсницы было много еды и питья. Она выставила венгерский вермут, чешскую «Бехеровку», а также «Чинзано», «Кампари» и «Джин». Урсула попробовала всего. Уселась в удобное кресло, подумала, нормально ли будет подобрать ноги. Оценила состояние присутствующих: уже кого-то вели тошнить в ванную, староста группы размахивала в танце снятой юбкой. Решила, что будет нормально с ногами в кресле. Подвинула к себе тарелку с колбасой и блюдце с лимоном.

Урсула умела – ррраз! – и уединиться, даже и в большой компании, даже и среди шумного разговора, громкой музыки, такая была девочка. Студенты танцевали под набиравшим обороты зеркальным шаром. «Рашен, рашен, рашен гелз, май беби, гив ми, гив ми онли лав!..» – надсаживалась популярная пару лет назад группа из Саратова, девочки подпевали в голос, малочисленные мальчики не подпевали. Наблюдали с дивана, негромко переговариваясь. Да и было-то их. Два человека.

Документы

На подлокотник кресла со вздохом примостилась хозяйка дома, свое хорошенькое личико она недовольно скривила, сделавшись похожей на грустного слоненка из мультика про тридцать восемь попугаев. Урсула сначала хихикнула, потом, сообразив, что делает какую-то нетрезвую ерунду, участливо спросила: «Что-то случилось?»

«Случилось, случилось, – сварливо ответила однокурсница и шмыгнула носом. – Мать звонила, сейчас какой-то дурак дурацкий приедет за какими-то документами дурацкими в дурацкой красной папке, надо отдать, прикинь, да? Обязательно, блин, сегодня!»

Урсула не поняла сначала, почему однокурсница вздумала горевать из-за какой-то ерунды, но та скоренько объяснила, что дурацкий дурак увидит несогласованное с матерью веселье, доложит, и ей здорово влетит: не будут пускать гулять, отнимут карманные деньги и так далее.

«А еще я пьяная! Пьяная! – вскричала обиженно однокурсница, шмыгнула носом и нелогично продолжила. – Давай джина выпьем, это здорово весело – пить джин».

Урсула выпила джина, однокурсница выпила джина, помолчали. Вдруг Урсула произнесла: «Давай я подожду твоего дурака на улице. Отдам папку, скажу, типа, что ты в универе, ну делаешь что-то такое, срочное. Коллоквиум отрабатываешь. Окна заклеиваешь на зиму. Стенгазету оформляешь. Участвуешь в конкурсе строя и выправки. А?»

Подруга с лицом грустного слоненка принялась обнимать и целовать Урсулу, та немного отодвинулась – из-за нелюбви к поцелуям с девочками.

«Урсулка», – с любовью произнесла однокурсница.

Захлопывая за собой нарядную подругину дверь, Урсула, как оно и бывает чаще всего, пожалела о своем благородном порыве. Выходить в осеннюю темную слякоть не хотелось, хотелось сидеть в мягком кресле, пить джин и закусывать лимоном. Она нахмурилась, поправила шарф и пристроила под мышку красную папку. Внизу хлопнула подъездная дверь, кто-то откашлялся и стал быстро подниматься, гнутые перила загудели. «Что это за шаги там, на лестнице?» – слегка развеселилась начитанная Урсула.

Лестница

Через пару минут перед ней стоял подругин дурацкий дурак. Дураком он не был, а был тем самым «новым русским», которые в анекдотах про «Мерседесы», грязные пепельницы и все такое. Только строгим. Строгий русский. Яркие глаза, короткие волосы, темно-зеленый пиджак, под пиджаком не рубашка-плюс-галстук, а просто майка, в руках – ключи от машины. Хороший одеколон или как правильно называть мужские ароматы? Туалетная вода? Урсула испуганно осознала, что стремительно глупеет. От мужчины замечательно пахло, как бы деревом, но не совсем. Деревом, на котором еще не лопнули почки. Урсула сдержанно понюхала воздух. Почему-то ей показалось очень важным узнать его имя, типа гадания: «Как ваше имя? Смотрит он и отвечает: «Агафон». Но спросить не решилась, девичья скромность, молчала. Урсула пялилась с закрытым ртом на его широкие плечи, подбитые ватой.

Тем временем строгий русский немного прищурился и сказал: «Папку лучше отдай мне сейчас». Урсула протянула папку. «Пойдем со мной», – сказал строгий русский, повернулся и начал спускаться по лестнице, как будто Урсула побежит за ним. Да вот прямо еще, независимо подумала Урсула, и пошла следом, стараясь не отставать. Через два лестничных невысоких пролета он резко остановился, Урсула пребольно врезалась носом в его прямую пиджачную спину. Над мусоропроводом летали жирные мухи, не заснувшие на зиму, тускло светила лампочка. Строгий русский, не оборачиваясь, отчетливо произнес, почти по слогам, как бы не надеясь на Урсулину понятливость: «Встань на колени и отсоси».

«Вот уж что я собираюсь меньше всего сейчас делать, – независимо подумала Урсула, – так это становиться на колени и сосать твой член». Урсула не любила слова «хуй», оно ее пугало своим лаконизмом. «Когда я что-то говорю, надо делать», – посоветовал строгий русский, развернулся через левое плечо и намотал недлинные волосы Урсулы себе на запястье. Получился один целый виток и еще половинка. В Урсулиной голове стукнули десятки колоколов, звон был такой силы, что она не удержалась на ногах и со следующим взмахом колокольного языка неловко сползла на колени, скользя ладонью по крашеной стене в рисунках на тему любви. Глаз она не закрывала, но видела совсем не то, что должна была, – не грязноватый подъезд с выщербленными ступенями, не граффити, еще неназываемые словом «граффити», не мужчину в зеленом пиджаке и не его отутюженные черные брюки напротив своего пылающего лица.

Она видела что-то светло-красное, темно-красное, горячее, мокрое, пульсирующее, это было вокруг нее, затягивало воронкой, смыкалось над головой, покачивало на волнах, хохотало развратно. «Это же мой рот, – с легким недоумением поняла Урсула. – Я – у себя во рту». Решительно потянувшись вслепую руками к замку-молнии на брюках строгого русского, Урсула заметила, что колокола бьют уже не только в ее голове, плотно примотанной к постороннему запястью, а во всем теле – ей захотелось заплакать, даже закричать, но не для того, чтобы пожалели и отпустили, а чтобы крепче держали.

«Просил бы быстрее», – спокойно проговорил строгий русский и, словно бы подглядел в Урсулину голову, звонко хлестнул ладонью по щеке – и еще раз… всего три. Она торопливо заработала пальцами, лизнула чуть сбоку солоноватый член, занесла над ним нежную воронку рта. Урсула никогда еще этого не делала, не целовала лоснящейся напряженной головки, не облизывала твердого-твердого, чуть вздрагивающего ствола – вверх-вниз, вверх-вниз, – не сжимала слегка в ладони нежную мошонку, не пыталась поместить ее целиком в рот – не получилось, а вот по отдельности получилось. Урсула со стоном это отдельное яичко пососала. Мужчина немного поуправлял ее головой, регулируя ритм, все так же придерживая за волосы и еще за уши. Колокол отозвался внизу живота, Урсула застонала громче.

Счастливая

Это ведь не я, трезво подумала она. Урсула, плачущая от наслаждения, с членом незнакомого мужчины в распахнутом рту, была не Урсула, а нечто новое, и вот это новое приняло на чуть воспаленный от хронического тонзиллита свод горла живую, горячую биомассу со вкусом шампиньона, не пролить бы ни капли, не пролила. Мягко опустилась на заплеванный пол: это никакой не колокол, это сердце, поняла она и покинула сознание, счастливая.

Вензель на плече Урсулы

Подняться наверх