Читать книгу Пустота Как Основа 2 - Endy Typical - Страница 6

Тишина, которая остаётся, когда всё названо: о неизречённом как подлинной родине мысли

В тот момент, когда язык исчерпывает себя, когда все слова произнесены, а смыслы, казалось бы, разложены по полочкам понятий и определений, возникает тишина – не как отсутствие звука, а как присутствие того, что не может быть названо. Эта тишина не есть пустота в привычном смысле слова, не есть просто отсутствие, но скорее основа, из которой рождается всякое высказывание. Она не противоположна речи, а предшествует ей, подобно тому как молчание музыканта предшествует первой ноте. В этой тишине мы сталкиваемся с неизречённым – не с тем, что ещё не сказано, а с тем, что по самой своей природе не подлежит высказыванию. Именно здесь, в этой области неизречённого, и располагается подлинная родина мысли.

Чтобы понять природу этой тишины, необходимо отказаться от привычного разделения на "сказанное" и "несказанное" как на две отдельные сферы. Мы склонны думать, что язык – это инструмент, с помощью которого мы выражаем то, что уже существует в нашем сознании или в мире. Но на самом деле язык не столько выражает, сколько конституирует реальность. Когда мы называем вещь, мы не просто прикрепляем к ней ярлык – мы создаём границу, отделяющую её от всего остального. Назвав что-то "деревом", мы тем самым утверждаем, что это не "куст", не "трава", не "камень". Язык дробит мир на фрагменты, и в этом дроблении неизбежно теряется нечто – то, что существует до всякого именования, до всякого разделения. Это "нечто" и есть неизречённое, которое не может быть выражено именно потому, что оно предшествует всякому выражению.

Философы и мистики всех времён пытались приблизиться к этому неизречённому, используя различные стратегии. Одни прибегали к апофатическому богословию, утверждая, что о Боге можно говорить лишь то, чем Он не является, ибо всякое утверждение о Нём есть одновременно и ограничение Его бесконечности. Другие обращались к поэзии, видя в ней способ передать невыразимое через образы и метафоры, которые не столько описывают, сколько намекают. Третьи искали путь в медитации или молчании, полагая, что только отказ от слов может привести к прямому переживанию реальности, не опосредованной языком. Все эти подходы сходятся в одном: неизречённое не есть объект познания, но скорее условие всякого познания, то, что делает возможным само различение между "познающим" и "познаваемым".

Однако неизречённое не есть нечто трансцендентное, недоступное обыденному опыту. Оно присутствует в каждом мгновении нашей жизни, но мы редко замечаем его, ибо привыкли жить в мире имён и форм. Вспомним, например, момент перед тем, как мы осознаём свои мысли. Есть короткий промежуток времени, когда мы ещё не знаем, что именно мы думаем, когда мысль ещё не оформилась в слова, но уже присутствует как смутное ощущение, как движение сознания. Этот момент и есть встреча с неизречённым. Или возьмём переживание красоты: когда мы видим закат, слышим музыку, читаем стихи, мы часто испытываем чувство, которое не можем выразить словами. Это не потому, что мы не владеем языком достаточно хорошо, а потому, что само переживание красоты ускользает от всякой фиксации. Оно не может быть передано, ибо передача предполагает разделение на "передающего" и "принимающего", а в переживании красоты это разделение исчезает.

Неизречённое – это не область мистического или сверхъестественного, а сама ткань нашего существования. Оно присутствует в каждом акте восприятия, в каждом решении, в каждом творческом порыве. Когда художник стоит перед холстом, ещё не зная, что именно он нарисует, когда учёный формулирует гипотезу, ещё не имея доказательств, когда человек принимает важное решение, не зная, к чему оно приведёт – во всех этих случаях они действуют из области неизречённого. Это не значит, что они действуют безмыслием или интуитивно в примитивном смысле слова. Напротив, именно здесь мысль достигает своей наивысшей ясности, ибо она не ограничена рамками уже известного, уже названного.

Но как же тогда говорить о неизречённом, если оно по определению не подлежит высказыванию? Здесь мы сталкиваемся с парадоксом: пытаясь описать неизречённое, мы неизбежно его искажаем, ибо всякое описание есть уже именование, а именование – это разделение. Однако этот парадокс не означает, что о неизречённом нельзя говорить вовсе. Скорее, он указывает на то, что говорить о нём нужно иначе – не утверждая, а намекая, не описывая, а создавая условия для прямого переживания.

В этом смысле искусство и философия выполняют одну и ту же функцию: они не столько сообщают некую информацию, сколько пробуждают в нас способность видеть то, что всегда было перед нашими глазами, но оставалось незамеченным. Когда поэт пишет: "Тишина – это когда нечего сказать, но всё ещё есть что услышать", он не даёт определения тишины, а создаёт образ, который позволяет нам почувствовать её присутствие. Когда философ говорит о "бытии", он не описывает некий объект, а указывает на то, что делает возможным всякое описание. И в том, и в другом случае речь идёт не о передаче знания, а о пробуждении внимания.

Неизречённое – это не нечто внешнее по отношению к нам, а наша собственная глубина, наше подлинное "я", которое не может быть выражено, ибо оно не есть объект, но субъект всякого выражения. Когда мы пытаемся определить себя, назвать свои качества, свои желания, свои страхи, мы неизбежно дробим себя на части, теряя из виду целое. Но это целое не есть некая абстракция – оно присутствует в каждом нашем действии, в каждом выборе, в каждом мгновении осознанности. Оно не может быть названо, но может быть пережито.

В этом переживании неизречённого мы возвращаемся к тому состоянию, которое предшествует всякому разделению на "я" и "мир", на "субъект" и "объект". Это состояние не есть нечто далёкое и недостижимое – оно всегда с нами, но мы редко обращаем на него внимание, ибо привыкли жить в мире форм. Однако стоит лишь на мгновение остановиться, замолчать, прислушаться – и мы обнаруживаем, что неизречённое не где-то там, за пределами нашего опыта, а здесь и сейчас, в самой сердцевине нашего бытия.

Тишина, которая остаётся, когда всё названо, – это не конец пути, а его начало. Это не пустота, в которой ничего нет, а пространство, в котором всё возможно. В этой тишине мы встречаемся с подлинной родиной мысли – не с мыслью как готовым продуктом, а с мышлением как процессом, как движением, как жизнью. Именно здесь, в этой области неизречённого, мы обретаем свободу – не свободу делать что угодно, а свободу быть тем, кто мы есть на самом деле.

Тишина, которая остаётся, когда всё названо, – это не просто отсутствие звука, а пространство, в котором мысль впервые обретает свою подлинную форму. Мы привыкли считать, что язык рождает мысль, что слова предшествуют ей, как сосуд предшествует жидкости. Но на самом деле всё обстоит ровно наоборот: мысль существует до языка, и только в редкие мгновения, когда слова отступают, мы прикасаемся к её первозданной чистоте. Назвать что-то – значит заключить его в границы, дать ему имя, а значит, и предел. Но мысль, ещё не тронутая именем, безгранична. Она не принадлежит ни времени, ни пространству, ни даже самому мыслящему. Она – как свет, который не знает, что он свет, пока не встретит преграду.

Философы давно спорят о природе неизречённого. Для Витгенштейна предел языка был пределом мира, но что, если этот предел – не стена, а дверь? Что, если неизречённое – не то, о чём нельзя говорить, а то, что говорит само, когда мы замолкаем? Когда всё названо, остаётся тишина, но это не пустота, а наполненность иного рода. Это тишина океана, который не нуждается в том, чтобы его называли, чтобы существовать. Мысль, ещё не ставшая словом, подобна этому океану: она есть, даже если никто её не слышит, даже если она не облечена в форму.

Практическая сторона этого осознания заключается в том, что мы можем научиться жить в этой тишине, не как в отсутствии, а как в присутствии. Для этого нужно перестать бояться пауз. Современный человек боится молчания, потому что привык заполнять его словами, шумом, действиями. Но пауза – это не пустота, а возможность. Это момент, когда мысль может наконец вырваться из плена привычных формулировок и обрести свою истинную глубину. Попробуйте в следующий раз, когда почувствуете, что мысль ускользает, не хвататься за первое попавшееся слово, а просто замереть. Позвольте тишине стать мостом, а не пропастью. Вы обнаружите, что мысль не исчезает – она просто меняет форму, становится текучей, как вода, которая принимает очертания сосуда, но не теряет своей сути.

Это особенно важно в моменты принятия решений. Мы привыкли думать, что ясность приходит через анализ, через взвешивание "за" и "против", через проговаривание всех возможных последствий. Но часто самое верное решение рождается именно тогда, когда мы перестаём его искать, когда отпускаем контроль и позволяем тишине стать нашим советчиком. Это не мистика, а физиология: наш мозг продолжает работать даже тогда, когда мы не осознаём этого. Инкубационный период, о котором говорят психологи, – это и есть то время, когда мысль вызревает в тишине, вне слов. Попробуйте перед важным выбором не составлять списки, а просто побыть в молчании. Не форсируйте ответ. Дайте ему прийти самому.

Есть ещё один аспект этой практики – умение слушать неизречённое в других. Мы привыкли воспринимать речь как основной способ общения, но часто самые важные вещи остаются несказанными. Это не всегда недомолвки или скрытые смыслы – иногда это просто то, что не может быть выражено словами. Научитесь слышать тишину между словами, как музыкант слышит паузы между нотами. Это не требует специальных навыков, только внимания. Когда собеседник замолкает, не спешите заполнить паузу своим словом. Просто будьте рядом, в этой тишине. Вы обнаружите, что часто именно в такие моменты происходит настоящее понимание.

Но самое глубокое применение этой идеи – в работе с собой. Мы привыкли считать, что знаем себя, потому что можем описать свои мысли, чувства, желания. Но на самом деле большая часть нас остаётся неизречённой. Это не значит, что она не существует – просто она не умещается в слова. Попробуйте однажды сесть перед листом бумаги и написать: "Я не могу выразить, но…" – и просто наблюдайте, что придёт. Не старайтесь сформулировать, не ищите точных слов. Просто позвольте потоку быть. Вы обнаружите, что за пределами привычного самовыражения лежит целый мир, который ждёт, когда его заметят.

Тишина, которая остаётся, когда всё названо, – это не конец мысли, а её начало. Это пространство, в котором мысль впервые становится собой, а не отражением слов. В этом пространстве нет разделения на субъект и объект, на думающего и мысль. Есть только чистое движение, чистое присутствие. Именно здесь, в этой тишине, мы прикасаемся к тому, что Канеман назвал бы "системой 1" – к интуитивному, непосредственному знанию, которое не нуждается в доказательствах. Это знание не менее реально, чем логическое, просто оно живёт по другим законам.

В конце концов, неизречённое – это не то, что мы не можем сказать, а то, что не нуждается в словах, чтобы быть услышанным. Это как любовь: её можно описать тысячами слов, но ни одно из них не передаст её сути. Она просто есть. Так же и мысль: она есть, даже когда молчит. И в этом молчании – её подлинная родина.