Читать книгу Выбор невесты. История, в которой происходят некоторые совершенно невероятные события - Эрнст Теодор Амадей Гофман - Страница 3

Юный художник Эдмунд Лезен познакомился со старым чудаковатым ювелиром Леонардом менее двусмысленным образом, чем секретарь Тайной канцелярии.

В тот момент в уединенном месте Тиргартена Эдмунд рисовал с натуры красивую группу деревьев, когда Леонард подошел к нему и без церемоний заглянул через плечо. Эдмунд нисколько не возражал и продолжал сосредоточенно работать, пока ювелир не заговорил:

– Какой необыкновенный рисунок, юноша, в конце концов, это никакие не деревья, а что-то совершенно иное.

– Вы заметили, сударь? – спросил Эдмунд с сияющим взором.

– Ну, я полагаю, – продолжал ювелир, – что на нем из густой листвы выглядывают затейливо переплетенные всевозможные образы, скорее нимфы и диковинные животные, девы и цветы. А в целом все должно сложиться в ту группу деревьев напротив, сквозь которые так прелестно просвечивают лучи заходящего солнца.

– Ого! – воскликнул Эдмунд. – Сударь, у вас либо невероятно глубокое понимание подобных вещей и необыкновенная проницательность, либо в эти минуты я сумел передать свои сокровенные чувства гораздо удачнее, чем когда бы то ни было ранее. Случается ли у вас, когда, охваченный тоской, вы в окружающей природе видите, как среди листвы и кустов на вас благосклонно взирают разнообразные удивительные создания?.. Именно это я хотел передать в своем рисунке и вижу, что у меня получилось.

– Понимаю, – сказал Леонард немного холодно и сухо. – Вы хотели свободно, без настоящей учебы, предаться отдыху и в грациозной игре фантазии найти утешение и поддержку.

– Никоим образом, сударь! – возразил Эдмунд. – Именно рисование с натуры я считаю для себя наилучшим, наиполезнейшим занятием. Благодаря подобным наброскам я привношу в пейзаж истинную поэзию и фантазию. Пейзажист должен быть таким же хорошим драматургом, как и художник исторического жанра, иначе навсегда останется дилетантом.

– Да помогут небеса, – воскликнул Леонгард, – и вам тоже, дорогой Эдмунд Лезен!

– Что? – прервал Эдмунд ювелира. – Вы знаете меня, сударь?

– Почему я не должен вас знать? – ответил Леонард. – Я имел удовольствие познакомиться с вами в тот момент, когда вы сами наверняка еще ничего не осознавали, а именно – когда вы только родились. Располагая столь малым жизненным опытом, вы повели себя в высшей степени благонравно и разумно, не причинив вашей маме особых страданий, и сразу же подняли весьма мелодичный радостный крик, бурно требуя дневного света, в чем, по моему совету, вам не смогли отказать, поскольку, по словам современных врачей, он не только не вредит новорожденным, но даже благотворно влияет на их разум и вообще укрепляет физически. Ваш папá был настолько рад, что прыгал по комнате на одной ноге и пел «У мужчин, чувствующих любовь…» из «Волшебной флейты». Затем он дал мне подержать на руках свою малютку и попросил составить его гороскоп, что я и сделал. Впоследствии я часто захаживал в дом вашего отца, и вы не упускали случая потихоньку лакомиться изюмом и миндалем из пакетиков, приносимых мной. Позже я отправился в путешествие, тогда вам было шесть или восемь лет. Потом приехал в Берлин, увидел вас и с радостью узнал, что отец прислал вас из Мюнхеберга учиться благородному искусству живописи, для подобных занятий Мюнхеберг не располагает значимыми собраниями картин, мраморных статуй, изделий из бронзы, камеями и другими выдающимися произведениями искусства. В этом ваш славный родной город не может сравниться с Римом, Флоренцией или Дрезденом, каковым, возможно, станет в будущем и Берлин, если из Тибра выловят и привезут сюда совершенно новые произведения античности.

– Боже мой, – сказал Эдмунд. – Теперь во мне ожили все воспоминания раннего детства. Не господин ли вы Леонард?

– Разумеется, – ответил ювелир, – меня зовут Леонард и никак иначе, однако я удивлен, что вы еще помните обо мне со времен своего детства.

– И все же это так, – продолжал Эдмунд. – Я знаю, что каждый раз, когда вы появлялись в доме, я очень радовался, потому что вы приносили сладости и вообще много играли со мной, при этом меня не покидало какое-то робкое благоговение. Да, определенный страх и беспокойство, которые зачастую продолжались и после того, как вы уже удалялись. Но еще больше – это рассказы отца, сохранившие в моей душе свежую память о вас. Он высоко ценил вашу дружбу, потому что вы с особой ловкостью спасали его из разных досадных происшествий и запутанных историй, каковые происходят в жизни на каждом шагу. Но с воодушевлением он рассказывал о том, как глубоко вы проникли в тайны науки, повелевая по своему желанию некой скрытой силой природы, а иногда, простите, недвусмысленно давал понять, что вы, в конце концов, при здравом размышлении, будто бы Агасфер – Вечный жид!

– А почему не Гаммельнский крысолов, старина Вездесущий, дух подземелий коротышка Петер или, иначе, кобольд, – перебил юношу ювелир. – Но это может быть и правдой, я вовсе не отрицаю, что мне присуще особое свойство, о котором я не могу говорить, чтобы не вызвать публичный скандал. Вашему уважаемому папá я действительно показал много хорошего благодаря своим тайным искусствам; прежде всего его порадовал, и даже очень, ваш гороскоп, который я составил после вашего рождения.

– Ну, с гороскопом, – сказал юноша, заливаясь румянцем, – не так уж и радостно. Отец часто мне повторял, имея в виду ваш вердикт, что из меня выйдет нечто значительное – либо великий художник, либо великий глупец. По крайней мере, благодаря такому заключению отец не препятствовал моей склонности к искусству, и не полагаете ли вы, что ваш гороскоп оказался правильным?

– О, разумеется, – весьма холодно и невозмутимо ответил ювелир, – в этом нет ни малейших сомнений, потому что прямо сейчас вы находитесь на самом верном пути к тому, чтобы стать великим глупцом.

– Как, сударь! – воскликнул пораженный Эдмунд, – и вы говорите мне это прямо в лицо?

– Теперь все полностью зависит от тебя, – перебил его ювелир, – избежать худшей альтернативы в моем гороскопе и стать незаурядным художником. Твои рисунки, наброски показывают богатую и живую фантазию, ловкость, дерзкую изобретательность при изображении; на таких основаниях можно возвести прочное здание. Ты заслужишь мою похвалу, если обратишься к достоинству и простоте старых немецких художников, но и здесь нужно с особым тщанием избегать подводных камней, из-за которых столь многие потерпели крушение. Пожалуй, потребуется богатый внутренний мир, сила духа, способного противостоять слабости современного искусства, чтобы полностью понять истинный образ непревзойденных немецких мастеров, постигнуть смысл их творений. Лишь тогда из глубины души вырвется пламя и подлинное вдохновение создаст произведения, которые без слепого подражательства станут достойными великой эпохи. Но сегодня молодые люди полагают, что они творят в духе старой художественной школы, слепив некий библейский сюжет, в котором изможденные фигуры, вытянутые лица в обрамлении жестко накрахмаленных воротничков и неправильная перспектива. Такую смерть духа у подражателей можно сравнить с крестьянским мальчиком, который в церкви держал перед носом шляпу во время молитвы «Отце наш», не умея прочесть ее наизусть, но показывая, что узнает ее на слух.

Ювелир поведал еще много истинного и прекрасного о благородном искусстве живописи и поделился с Эдмундом, обладающим темпераментом художника, замечательно мудрыми наблюдениями, пока тот, совершенно потрясенный, наконец не спросил, как получилось, что Леонард, не будучи живописцем, обрел такие глубокие познания, и при этом скрывает их, вместо того, чтобы воспользоваться влиянием на всевозможные течения в искусстве.

– Я уже говорил тебе, – возразил ювелир мягко, но весьма серьезно, – что долгий, а на самом деле невиданно долгий опыт, отточил мои способности видеть и судить. Относительно скрытности я понимаю, что мое появление везде кажется несколько странным, как того требует не только моя теперешняя натура, но и ощущение некой присущей мне силы, и это может потрясти до основания мою довольно спокойную жизнь здесь, в Берлине. Помню еще одного человека, который в некотором отношении мог быть моим прародителем и который настолько врос в мою плоть и кровь, что я иногда во власти иллюзии думаю, что я это он. Имею в виду никого иного как швейцарца Леонарда Турнхойзера цум Турм, который в тысяча пятьсот восемьдесят втором году жил здесь, в Берлине, при дворе курфюрста Иоганна Георга. В то время, как ты еще узнаешь, каждого химика называли алхимиком, а каждого астронома – астрологом, а Турнхойзеру нравилось быть и тем и другим. Между тем известно одно: Турнхойзер производил диковеннейшие вещи и к тому же проявил себя как толковый врач. Однако у него был недостаток: он хотел использовать знания повсеместно, вмешиваться во все, всюду оказываться под рукой с действиями и советами. Это вызывало ненависть и зависть к нему, как богачу, который со своим богатством, даже благоприобретенным, предается тщеславной пышности, привлекая, на свою голову, прежде всего врагов. Так случилось, что курфюрста убедили в способности Турнхойзера добывать золото, а он, то ли потому, что действительно ничего в этом не понимал, то ли в силу других причин, упорно отказывался проводить эксперимент. Тогда выступили враги Турнхойзера и обратились к курфюрсту с речью: «Теперь вы видите, какой это хитрый, наглый тип? Он хвастается знаниями, которыми не обладает, и устраивает разные магические дурачества и еврейские разборки, за которые должен заплатить позорной смертью, как еврей Липпольд». Турнхойзер, как обнаружилось, был еще ювелиром, а теперь отрицались буквально все его познания, которые он уже проявил в полной мере. Даже настаивали, что все изданные им глубокомысленные труды, важные прогнозы он составлял не сам, а поручал другим людям за наличные деньги. Довольно! Ненависть, зависть, клевета привели к тому, что он, спасаясь от участи еврея Липпольда, вынужден был тайно покинуть Берлин и Бранденбург. Там его недруги кричали, будто он отправился к папскому двору, но это было неправдой. Он уехал в Саксонию и занялся своим ювелирным ремеслом, не отказываясь от науки…