Читать книгу Бездарные рассказы - Евгений Асноревский - Страница 4

Однажды маленький Ростя Махоркин сломал обе ноги. Дворовые сорванцы забрались в детский садик и устроили соревнование по прыжкам. Трамплином служила серо-голубая, пыльная, и обшарпанная веранда, покрытая шифером. Ростя проиграл. Девятилетний Махоркин приземлился не в песочницу, а на её твёрдый борт. Так называемые друзья убежали, оставив стонущего Ростю в песке. Вскоре Махоркина нашёл сторож и принялся орать на скрутившегося эмбрионом попрыгунчика. Потом старик Палыч почесал лысину, слегка ткнул интервента носком одряхлевшего сапога, прошамкал: «Вот бибизьян» и вызвал скорую.

Махоркин оказался в больнице. Из его ног торчали разные металлические штуки, необходимые для правильного срастания костей. Махоркин воображал себя пробной моделью Терминатора Т-800. Родители принесли отпрыску самые дорогие фломастеры и толстый альбом мелованного картона. Рисование помогло Махоркину терпеть боль и страх, избавиться от ночных кошмаров и пережить скучные «кроватные» будни.

Выйдя из больницы, Ростя не забыл о пользе творчества. Махоркин часто уходил от проблем в особый мирок карандашей 4B, ластиков, сухой пастели, водных красок и сафлорового масла. Ростя изображал на холсте вид из окна, комнату брата, папу и маму, а когда подрос загорелся мечтой написать красотку Люсю из параллельного класса. Пиная кедами беззащитные камешки, Ростя догнал Люсю возле школы и предложил девушке стать его первой натурщицей. Махоркин был хорош собой: высокий широкоплечий шатен с огромными ладонями. Поэтому Люся согласилась. Ростя планировал писать портрет на семейной даче Махоркиных. Художник стеснялся изображать девушку при родителях, и папа с мамой решили, что сын-одиннадцатиклассник уже достаточно взрослый для дачной живописи.

Дачная история была совершенно прелестная. Позирующая Люся оседлала шаткий стул, стреноженный прямо под раскидистой яблоней. Плодонос посадил ещё Леонид Евгеньевич, дед юного живописца. Яблоки – древние символы искушения, застенчиво прятались в буйной траве, окружая босые ноги румяной девушки. Соловушки трелили на ветвях черешни. Пушились на васильковом небосводе быстрые, как детство, облака. Сторожевой пёс Аркадий ласково смотрел в сторону молодых людей своими человеческими глазами. Пахло сеном. Било в нос навозом. Тянуло любовью.

Закончив портрет, Махоркин отёр остатки масла с холста и позвал Люсю. Натурщица с удивлением осмотрела произведение искусства. Огромная яблоня вырастала из небольшой, но искусно написанной женской фигурки. Лицо девицы на портрете почему-то закрывали шесть красных треугольников.

– Ух! – выдохнула Люся и выпятила губу. – Сильная работа!

– Тебе такое нравится? – добродушно спросил Махоркин.

«Нет, как такое может нравится…» – подумала Люся и отчаянно закивала.

Отгуляв школьный выпускной, Махоркин задумался о дипломе художника. Ростя поступил в художественное училище, где отдался искусству целиком. Изумрудные сосны Беловежской пущи, янтарный бамбук Ямайки, цирконовые скалы Карелии, снежная пена Ниагарского водопада и сапфировые воды озера Балатон не могли удовлетворить Махоркина. Талант требовал от своего носителя поиска самых удивительных цветов, существующих в мире. И Махоркин искал! Художник часами работал с палитрой. Казалось, Ростя выкачивал фантастические оттенки из воздуха, как фокусник. Ангельский аквамарин, цвет садового топиария, папирусный зимний, мандариновый солнечного блика и ещё сотни цветов создавались егозистым воображением колориста. Ван Гог, Шагал… Махоркин. Они могли бы стать убедительной троицей лучших мастеров цвета, если бы Махоркин был признан лучшим. Увы! Ростя никогда не считался талантом, даже на своём курсе в «художке».

В училище у Махоркина сразу приключилась проблема. Первокурсника невзлюбил Тимофей Витовтович Адоменас – преподаватель пленэра и основ графики. Махоркин раздражал учителя буквально всем, даже своим странным мольбертом, похожим на щит крестоносца.

– Где объём, Ростислав? – голосил Адоменас, разглядывая рисунок античного бюста, выполненный Махоркиным. – Где, милочек, характер, ась?

«Карась!» – рифмовал в голове Махоркин и сжимал губы от возмущения.

Преподаватель часто «аськал» Махоркина, и в конце третьего курса, истерзанный заниженными оценками Ростя, избил Тимофея Витовтовича этюдом к полотну Тициана «Бегство в Египет».

Разразился скандал. Пристыженный Махоркин извинился перед Тимофеем Витовтовичем, бросил училище и женился на Люсе. Все эти действия не остановили художественное развитие творца. Избавившись от ненавистного Адоменоса, художник-недоучка принялся самообучаться.

Люся, однако, требовала пополнять семейный бюджет. Бездипломный живописец нашёл работу в городском хозяйстве. Учтя навыки Махоркина, коммунальщики выдали Росте несколько вёдер краски, абсолютно новые кисти и советский шпатель.

***

Три недели подряд Махоркин закрашивал надпись. Она дерзко раскидывала буквы по фасаду дома №7 на улице Васнецова. Кто-то писал красным баллончиком на бежевой стене, а коммунальщики уничтожали послание. Но закрашенная надпись возрождалась вновь, словно акриловый феникс. Неуловимый граффитист не сдерживал себя и регулярно сообщал жителям дома о вечной жизни одного из талантливых рок-музыкантов прошлого.

Махоркин работал, не жалея красного, коричневого и серого. Он намешивал самые причудливые оттенки. Каждая буква надписи закрывалась отдельным цветовым пятном. Ростя стоял, широко расставив ноги, и смотрел на своё творение поверх направленной к небу кисти. Художник слышал музыку сфер. Творческий процесс был в разгаре.

В этот момент я проходил мимо, узнал Махоркина и решил поздороваться.

– Ах! Генка! Сколько лет, сколько зим! – обрадовался коммунальщик.

Мы разговорились. Махоркин припомнил наши совместные школьные годы и рассказал о женитьбе на моей однокласснице Люсе.

– Это ты молодчага! Поздравляю! – ответил я Махоркину.

– А ты знаешь, ты заходи к нам в субботу вечерком. Посидим, повспоминаем, – предложил Ростя.

– Генка! Вот совсем не изменился, чертяка, – сказала в субботу Люся. – Мой любимый одноклассник! Чай с тортом будем пить!

На небольшой кухне съёмной хрущёвки Махоркины долго жаловались мне на малую зарплату Рости и скромные доходы Люсиного перспективного бизнеса, зарождавшегося в сфере маникюрных услуг.

– А главное, обидно, – пыхтел Махоркин, размахивая кружкой с чаем. – Я так мечтал выучиться. Если бы не Адоменос… Хотел я его копией Матейки накрыть. Три на три метра холсток. Он бы не выполз… Хотя, если честно, жалею, что тогда не сдержался. Не дело картинами драться. Ну и вот… Крашу стены, Генка. Ну прикинь? Стены!

– Если бы не я, он вообще бы запил. Держит его жена-то, – сообщила Люся.

– Точно, зайчён, – подтвердил Махоркин. – Держит-то!

– Я твоя бусинка?

– Ты моя бусинка, зайчён.

– Художнику нужна муза!

– Ты моя муза, зайчён.

Пока я слушал щебетание Махоркиных меня осенило: я знаю, как помочь Росте.

– У меня есть небезынтересный вариант, – сообщил я голубкам. – Ваш школьный приятель – журналист. Автор популярного медиа. Журналист креативен, и может сделать непризнанный талант признанным.

Через две недели на сайте нашего издания появилась статья под заголовком «Малевич из ЖКХ». Приглашённый мною эксперт красочно описывал цветные квадраты Махоркина, украшавшие стены городских многоэтажек. На самом деле, экспертом был я сам. В статье говорилось о небывалом чувстве цвета и поэзии формы, динамике объёмов и метаконтекстуальности штриха. Я вписал в статью фразочки из отчёта какого-то маститого критика, восхищённого столичной выставкой абстрактного искусства. Стиль Махоркина я назвал «коммунальный абстракционизм».

Маленький обман не смущал меня. Я считал, что ложь во благо существует. Просматривая сцену из сериала «Место встречи изменить нельзя», ту, где Жиглов спорил с Шараповым насчёт облапошивания Кирпича, я всегда становился на сторону Высоцкого-Жиглова. Муровец был готов обмануть ради благородной цели. И я был Жигловым. Я хотел помочь школьному товарищу, несправедливо обиженному преподавателем. Само благородство! И ещё, мне хотелось поставить эксперимент… Попробовать создать чудесное искусство на пустом месте.

Статья имела успех и заинтересовала другие издания. Махоркин начал раздавать интервью, повествуя о своём творчестве. А через пару месяцев, к новому Малевичу потянулись заказчики. Портрет в стиле Махоркина стал желанным предметом в домах нуворишей и даже более изысканной публики.

Ростя продолжал ходить на работу ради имиджа коммунального живописца, хотя суммы гонораров, полученных от заказчиков пёстрых холстов Махоркина, сильно превосходили зарплату трудяги городского хозяйства.

После триумфа коммунальной живописи к нам в редакцию наведался сам Астафей Ромашко – богатый человек, владевший несколькими гостиницами в центре города. Бизнесмен заказал у Махоркина портрет, но консультант по абстрактному искусству назвал стоимость работы моего приятеля «неприлично завышенной». Ромашко интересовался экспертом, из нашей статьи о Махоркине. Пришлось соврать дельцу. Я наплёл небылиц об анонимности редакционного эксперта, недоступного для любых попыток подкупа.

– Вы же поймите, – басил отельер. – Я полотна люблю. Радостно, что у нас в городе такой неожиданный маэстро открылся. Но ведь должны же быть экспертные оценки непредвзятые. Деньжат-то месье Махоркин просит вагон, а может и состав!

– Понимаю, – гундосил я в ответ. – Но Ростислав Махоркин – гений. Заезжайте через лет сто в Лувр. Уверен, Ростислав уже будет там!

Ромашко был недоволен моими ответами и ушёл из нашей приёмной с гневно вальсирующими бровями на квадратном лице.

После ухода бизнесмена меня нашёл Андрей Егорович, наш главред. Он молча погрозил мне пальцем, отхлебнул кофе из чашки с портретом Сальвадора Дали и убежал в свой кабинет.

Через неделю Ромашко вернулся. Он долго тискал и тряс мою потную ладонь, заискивающе пучил селёдочные глазки, скрипел ботинком.

– Вы уж извините меня. Каюсь! Профан! Да ещё и недоверок! Мне тут эксперт, сотрудничающий с Christie’s, подтвердил ценность моего портрета кисти маэстро Махоркина.

– Правда? – мой короткий вопрос наливался и сиял недоверием.

– Эксперт сказал – чудная инвестиция. Я купил портрет очень дешево. Он подорожает втрое! Минимум!

После ухода бизнесмена меня нашёл Андрей Егорович. Он молча показал мне большой палец, отхлебнул кофе из чашки с портретом Сальвадора Дали и убежал в свой кабинет.

Я крепко задумался о художественной экспертизе. Выходило, что любой барсук вроде меня, может объявить творчество живописца-полузнайки великим искусством и с диагнозом согласится настоящий эксперт. А может, этот ромашковский спец всё же дилетант или мошенник? Не знаю. Ещё я думал о лицемерии. Ложь во благо – трудная материя. После казуса Ромашко я, наверное, перестал быть убеждённым жигловцем.

Осчастливленный составами денег, Махоркин не забыл услугу и позвал меня к себе, в новую съёмную квартиру, занимавшую целый этаж старинного особняка. Тут был стильный лофтовый интерьер. Коллекция пластинок «Самоцветов» украшала серобетонные стены. Бежевые лампочки пузырились у потолка. Из ребристой колонны, установленной в центре зала, вырастал укутанный неоном, циклопический аквариум.

Школьный товарищ желал отблагодарить меня, поэтому организовал роскошный ужин с шампанским, ананасами, миллионом салатов и двойной пиццей.

– Как ты думаешь, что есть настоящее искусство? – мой вопрос, наверное, заинтересовал рыбку данио, и она подплыла поближе к стенке своего стеклянного дома.

– Это оригинальное художественное высказывание, сделанное в правильном месте, в правильное время. Если соблюдать условия, то искусством может быть всё, что угодно. Даже чёрный квадрат. Главное тут не техническое мастерство. Важен определённый поворот в голове создателя. Вы можете научиться писать, как Вермеер, если у вас мало-мальски рабочие руки, есть глаза и терпение. Научить вас делать оригинальное художественное высказывание – гораздо сложнее.

– А где взять мерило оригинальности и календарь правильного времени? – спросил я у рыбки, но ответил опять Махоркин.

– У специально обученных людей. У профи, – Ростя нежно потрогал аквариум.

– Таких, например, как чудак Адоменос? – спросил я.

– Во-во, он-то профи, конечно, – ехидный взгляд Махоркина скатился на мшистый ковёр под нашими ногами.

– Какой ты умный, когда хочешь, – пропела Люся.

– Думаю, ты прав насчёт искусства. Знаток! Кстати, о знатоках и профи. Нам тут в редакцию пришёл текст, – я положил перед Ростей свой телефон. – Полюбуйся-ка.

Текст начинался предложением: «Я безмерно горжусь тем, что был учителем столь яркого дарования!».

– Автор: Т. В. Адоменос, – прочитал Махоркин и с трудом проглотил кусочек мраморной говядины.

– А он хорош! – похвалила Люся.

– Ну вот, тут я могу сказать только одно, – Ростя марионеточным движением бросил кулак в спинку кресла. – Настоящий знаток искусства если что и умеет, так это переродить своё мнение! Вырастить из гусеницы бабочку, причём в самые короткие сроки.

Наш дружный смех наполнил апартаменты Махоркиных. Мы слаженно, как спортсменки-синхронистки, ухватились за искристые бокальчики. Цветные квадраты вопили про свою художественную ценность. На другом конце нашего мегаполиса, гордый учитель яркого дарования внезапно почувствовал сильный жар в ушах и громко чихнул. В элитном пригороде любовался своим краснотреугольным портретом известный отельер. Ребячливые звёзды, все эти гиганты и субкарлики, облепили недостижимый даже для людей искусства, вибрирующий небосвод. Нам было по-настоящему хорошо. Творческая гармония сгустилась и на мгновение стала восхитительно идеальной.