Читать книгу Абхазия. Осенний трип - Евгений Петропавловский - Страница 5

Глава четвёртая.
Сухумский променад

Оглавление

Утром я вышел к столу последним.

Амра принесла мне кофе и положила в тарелку овсяную кашу.

– Что это? – удивился я. – Не хочу каши.

– Ешь, – строго сказала она. – Хватит пьянствовать, начинаем здоровый образ жизни.

– Да я вообще есть не хочу.

– А я говорю: ешь! – приказала мучительница.

– Каша – это полезно, – серьёзным голосом проговорил Толик, с аппетитом уплетая овсянку.

Не ощущая в себе должного уровня когнитивных способностей для продолжительного спора, я предпочёл внять трюизму Толика и подчиниться диктату Амры. Морщась, впихнул в себя несколько ложек каши… Хотелось опохмелиться, но это было чревато остракизмом на весь день, потому пришлось ограничиться чашкой кофе.

Вера укоряюще посмотрела на нас с Андреем:

– Что-то вы разгулялись, мальчики. Вторую ночь угомониться не можете и нам спать мешаете. Этак вы долго не протянете.

– Хватит пласты поднимать, – коротко поддержал её Толик. – Здоровье поберегите.

Андрей и я, мучимые похмельем и сознанием своего имморализма, откликнулись искренними голосами:

– Да-да, сегодня допоздна сидеть не будем.

– Завязываем с пьянством. Надо же когда-то и выспаться…

Вера поставила нам в пример Толика, который в последнее время стал меньше пить и по утрам всегда ест кашу. Затем принялась пересказывать свежеприснившийся, а потому ещё продолжавший её волновать ночной кошмар:

– …Началось с того, что я собиралась отнести какие-то вещи кому-то в дом. А Толик вызвался мне помочь, хоть мне и самой было нетрудно с этим справиться. Сходили, вещи отдали, говорю ему: «Пойдём», – а он мнётся… «Мне, – заявляет, – нужно остаться». И я вдруг соображаю, что шёл он сюда не для того, чтобы мне помочь, а собирался встретиться с бабой. Понимаю, что зовут её Наташа. И моментально он исчезает в двери, ведущей в другой большой дом… Я иду за ним, там длинный коридор, я прохожу по нему и вижу, что в большой комнате много людей, но Толика нет, а люди на меня смотрят с ухмылками. Я понимаю, что пробежала мимо двери, из-под которой был виден свет, и догадываюсь, что мой ненаглядный уединился там с Наташей. Возвращаюсь к этой двери с мыслью, что сейчас её разобью… И тут я проснулась, не удалось мне разоблачить охальника!

После завтрака Толик вышел за калитку, расшеперил треногу этюдника – и принялся с ловкостью матёрого напёрсточника жонглировать кисточками, запечатлевая Сухумскую бухту на фоне красноплодной яблони, макушка которой ярко выпирала из-за забора соседнего (нижнего – если не забывать, что весь квартал располагался террасами), довольно просторного подворья. Я слонялся без дела по переулку, попинывая камешки, любуясь открывавшейся взору нерукотворной сухумской ведутой в обрамлении моря и гор, и сожалея о том, что не тянет меня сочинить какое-нибудь гениальное стихотворение, а паче того – что я не умею рисовать.

Впрочем, не я первый, не я последний. Даже Антон Павлович Чехов писал из Сухума: «Если пожил бы я в Абхазии хотя бы месяц, то, думаю, написал бы с полсотни обольстительных сказок. Из каждого кустика, со всех теней и полутеней, на горах, с моря и с неба глядят тысячи сюжетов. Подлец я за то, что не умею рисовать…». Возможно, и я, пожив месячишко-другой в Апсны, умудрился бы накропать если не шедевральную нетленку, то хотя бы увлекательные путевые заметки. Однако несколько дней – слишком малый срок, ничего толком не успеть.

С другой стороны, Айвазовскому-то и одного дня хватило, чтобы на борту военного корабля «Силистрия» сделать рисунок «Русская эскадра у берегов Абхазии». А если быть точным, то гораздо быстрее: пожалуй, за час-полтора… И Толик, вон, уверенным темпом продвигается к финалу. Видно, тут всё дело в отпущенной человеку мере таланта; а время – штука относительная, для каждого оно течёт по-разному. Возможно, время – это вообще абстракция, возникающая исключительно в нашем сознании для посильного восприятия мира ввиду отсутствия в нём иного организующего начала. По крайней мере, именно так полагали Аристотель и Лейбниц, и даже, кажется, Эйнштейн.

Пока я рефлексировал относительно непроявленности собственных смыслов, из-за калитки вышла Амра. И, устроившись у Толика за спиной, принялась подбадривать его тоном завзятой футбольной тиффози:

– Давай, Толик, шуруй! Вот здесь, поярче яблоки выписывай, поярче! Вот так, молодец, вот так! Давай-давай жми мастихином посильнее!

Наконец Толик бросил работу и принялся вытирать руки тряпицей.

– Яблоки не получаются, цвет не тот, – посетовал он. – Я не все краски взял из дома. Придётся дописать позже.

Я тоже приблизился, заглянул через его плечо:

– А мне нравится.

– Да нет, не годится так, – махнул он рукой. – Расписываться надо, как минимум несколько дней расписываться…

И понёс этюд на балкон – сохнуть.

Я поднялся по лестнице следом за ним. Обнаружив на столе кувшин с вином, налил себе стакан – выпил. Ощутил, как живительное тепло побежало по жилам, проникая во все закоулки моего измученного нечаянной трезвостью организма. Близлежащий континуум тотчас стал свежее и постижимее. Жизнь заиграла благоприятными красками, кои не омрачила даже Вера, выглянувшая в этот момент из спальни и с укоризненным видом покачавшая головой:

– Ай-я-яй…

Затем Вера скрылась. А Толик принялся рассказывать мне разные истории о женщинах, случавшихся в его жизни. И рассказывал минут двадцать – до тех пор, пока снизу, от калитки, не раздался голос Амры:

– Ну что, едем?

– Едем! – бодро отозвался я.

Через несколько минут я, Вера и Амра уже рассаживались в автомобиле Андрея. Нам предстояла прогулка по центру Сухума.

Толик решил остаться:

– Лучше схожу на море, – сказал. – Город я уже много раз видел.

Понятное дело: после возвращения из эмпирей художнику необходимо побыть в одиночестве, дабы снова посильным образом вписаться в окружающий биоценоз.

А наша уменьшившаяся на одного бойца номада тронулась в путь: вниз по улице Услара и после поворота направо – по Кодорскому шоссе на северо-запад…


***


– Сначала заедем на базар: куплю мяса, – сообщил Андрей. – Хочу сегодня приготовить плов.

Он вёл машину, по дороге обращая наше внимание на проплывавшие снаружи городские объекты:

– Вот этот район справа называется «Синоп»… А это парк: он полузаброшенный…

Я задержался мыслью на слове «Синоп». Нечто смутное поманило узнаванием, попыталось проявиться в памяти, но так и не проявилось. (Позже я уточнил: ну да, летом 1936 года в пансионате «Синоп» отдыхали Михаил Булгаков и его жена Елена Сергеевна. Это было трудное время для писателя: незадолго до приезда сюда все его пьесы сняли с постановки. И в Сухуме, поразмыслив, Михаил Афанасьевич решил оставить службу во МХАТе. Здесь же он принял решение основательно переработать и расширить свой роман о дьяволе, окончательное название коему сумел придумать лишь через год – «Мастер и Маргарита»… Впрочем, верно ли моё предположение, что пансионат «Синоп» должен непременно располагаться в одноимённом районе? По крайней мере, это наиболее вероятный вариант из всех возможных).

Между тем Андрей продолжал исполнять обязанности добровольного абхазского чичероне:

– Вон, посмотрите, какой красивый дом с мезонином, увитым бугенвиллеей.

– О да, – откликнулась Вера. – Я всегда им любуюсь, когда оказываюсь здесь!

– А теперь обратите внимание на стены этого двухэтажного здания: там следы от пуль. В городе после войны подобных следов сколько угодно. Хотя раньше было больше: центр всё-таки мало-помалу приводят в порядок.

…Немного позже – проезжая по улице Ардзинба – указал на центр небольшого скверика:

– Памятник Дмитрию Гулиа.

Он установлен на ступенчатом гранитном постаменте, высотой метра три, под сенью вечнозелёных пальм: основатель письменной абхазской литературы сидит в кресле, сложив руки на книге и устремив всепонимающий взор на жидкую метушню окружающего социума. Это о нём, побывав на открытии монумента, Константин Симонов написал: «хорошо, когда человек намного больше своего памятника!».

К слову, у меня дома стоит на полке собрание сочинений старшего сына абхазского классика, Георгия Гулиа. Тоже хороший писатель: его исторические романы я читаю с удовольствием.

…Миновало ещё несколько минут, и мы уже парковались подле Центрального рынка.

– Хорошо, если сегодня Илюша будет, – сказал Андрей, выходя из роли чичероне. – Обычно я у него мясо беру.

И пока мы добрались до крытого рыночного павильона, рассказал, как однажды этот Илюша пригласил его и ещё одного товарища к себе в дом – попробовать домашнего вина:

– Хорошее оказалось вино, мы его пили целый день. Потом решили попробовать чачи. Тут-то и началось настоящее абхазское застолье…

В общем, ушли они от гостеприимного хозяина через двое суток, едва держась на ногах.


***


Илюша оказался мужчиной средних лет. Встретил он нас как родных, в том числе меня и Амру. После долгих дружеских объятий, взаимных благопожеланий и коллективной фотосессии с перестановками действующих лиц, непрестанно перемежаемых новыми дружескими объятиями и благопожеланиями, мы вышли из мясного ряда с объёмистым пакетом отборной говядины, приобретённой по цене вдвое меньшей, нежели её можно купить у нас на Кубани.

Далее последовала короткая прогулка по обширному рыночному павильону – так сказать, в ознакомительных целях. Продавцы занимали не более трети прилавков, а покупателей вообще можно было по пальцам пересчитать. Естественно, в столь разрежённой атмосфере наши персоны привлекли внимание всей торговой публики. Индифферентными остались только две большие дворняги, белая и рыжая, поскольку обе мирно дремали: первая – невдалеке от входа в павильон, а вторая – перед сырными рядами. В которых задержались и мы: перепробовали с десяток сортов домашнего сыра и купили – буйволиный и коровий – к вечернему столу.

…Позже – в процессе написания своих абхазских воспоминаний – я наткнулся на несколько публикаций, в которых утверждалось, будто директором этого рынка был Мелитон Кантария, водрузивший вместе с Михаилом Егоровым знамя победы над Рейхстагом. Заинтересовавшись, порыл поглубже – так и есть: в послевоенные годы он постепенно дорос до директора, только не рынка, а мясного магазина на сухумском рынке… В общем, наш знакомец Илюша оказался в некотором роде коллегой знаменитого героя Советского Союза.

К слову, маршал Жуков, приезжавший в гости к Кантарии, предлагал:

– Давай-ка, Мелитон Варламыч, бросай валять дурака на гражданке: поступай в военную академию – перед тобой такая дорога откроется!

Тот отмахивался:

– Поздно мне жизнь менять.

– Да какие твои годы!

– Скажу положа руку на сердце, Георгий Константинович: я в войну столько под пулями ходил и натерпелся голода-холода, что не хочу судьбу искушать. Мне бы теперь спокойно пожить, ничего больше не надо.

– Ну что же, имеешь право, – отступался маршал. – Уж заслужил так заслужил…

И Кантария жил в своё удовольствие. Если на то пошло, по советским временам партикулярный статус директора мясного магазина был вполне сравним с генеральским, если оценивать его в материальном выражении; кто помнит те годы, не даст мне соврать. Мелитону Варламовичу вполне хватало средств, чтобы жить на две семьи и растить троих детей. Правда, закат героя оказался печален: обе жены его скончались одна за другой в начале восьмидесятых, а сам Кантария умер в декабре 1993 года в вагоне поезда, когда ехал в Москву получать статус беженца…


***


Покончив с продовольственными закупками, мы выбрались на улицу и прошлись по небольшому блошиному рынку, где торговали разным подержанным товаром. Я во всех странах, куда меня заносит судьба, непременно посещаю местные «блошки» и нередко возвращаюсь оттуда с весьма неожиданными антикварными безделицами; посему и здесь незамедлительно почувствовал себя следопытом, ступившим на охотничью тропу. Некоторые товары лежали на столах, но большинство из них были выложены на скатёрки и газетки, расстеленные прямо на асфальте: старые значки, тарелки, игрушки, монеты, керамика, медная утварь… стоило Амре задержаться подле бабушки, торговавшей украшениями ветхозаветного производства, как та, воспрянув, принялась демонстрировать бусы-колечки-брошки-клипсы-серёжки, сопровождая показ пулемётными слоганами о том, насколько всё это идёт потенциальной покупательнице, и между речами одним ловким движением застегнула на запястье моей спутницы ажурный браслет из посеребрённого мельхиора, изрядно потемневшего от времени.

Абхазия. Осенний трип

Подняться наверх