Читать книгу Морок Анивы - Евгений Рудашевский - Страница 6

Мокрый свитер давил на плечи. Потяжелевшие от влаги кроссовки норовили соскочить. Соня мчалась по лужам. Осыпа́ла прохожих грязными брызгами и слышала, как в спину летят недовольные возгласы. В дождевой завесе замечала угрожающе налитой красный глаз светофора и успевала свернуть. Боялась, пробежав круг, вернуться к музею, затем дважды проскочила на зелёный свет, миновала несколько угрюмых зданий и, вымотанная, замедлилась. Оглянувшись, никого не увидела. Возможно, её никто и не преследовал.

Свернула во двор. Наклонилась туже затянуть шнурки и поняла, что не запыхалась. Да и вообще не дышит. Ждала, что тело запротестует, отзовётся болью или головокружением, однако оно молчало, и Соня заставила себя сделать первый вдох. Вдохнула с такой натугой, будто никогда прежде не дышала. Лёгкие наполнились воздухом. По груди растеклось невыносимое жжение. Соня глотала воздух, задыхалась, и жжение успокоилось. Дошла до остановки. Не сориентировалась по расписанию автобусов. Табличек с названием улицы поблизости не приметила. Обращаться к прохожим не захотела и просто пошла вперёд.

Дождь ослаб. Соню укутал туман. Он густел, скрывал и здания, и машины. Битый асфальт под ногами пропал. Обласканная редкими проблесками солнечного света, Соня парила в тёплых облаках, но мысль о том, что Паше нужна помощь, вернула её обратно на хмурые улицы Южно-Сахалинска. Туман расступился, и Соня увидела перекинутый через Рогатку бетонный мост – один из тысячи, возведённых японцами на Сахалине. Из Пашиных книг знала, что с моста когда-то открывался вид на русскую Владимировку. Тоёхару, будущий Южно-Сахалинск, японцы отстроили южнее, а Владимировку превратили в промзону и почти извели – советские переселенцы обнаружили в ней лишь два десятка уцелевших русских домов.

После Второй мировой по мосту ещё какое-то время катились велосипеды с прицепными тележками, пароконные экипажи, праворульные грузовики «Шевроле» и мотоциклы с полицейскими в белоснежных перчатках. Сейчас он обветшал, и улица Ленина, бывшая Оо-дори – главная улица Тоёхары, – брезгливо проходила мимо, чуть левее. С бетонного парапета пропали шарообразные фонари. Сам парапет сохранился, и мост теперь считался пешеходным. Въезд на него преградили бетонными блоками. За ним просматривались билборды с изорванными полотнами баннерной ткани, покосившиеся заборы из профнастила, электрические столбы. Продолжив путь на север, Соня утонула бы в безликой городской окраине, где ничто не напоминало о старой Владимировке. Предпочла вернуться до пересечения с Сахалинской.

Насквозь промокшая, не побоялась двинуться к «Серебряной реке» напрямик через дворовую лужу. Перед тем как зайти в фойе, сняла кроссовки. Всё равно оставляла грязные следы. Чтобы не попадаться на глаза администратору, свернула к лифту. Двери кабины вроде бы отре́зали Соню от недавних событий, но тревога усилилась. Соня гадала, ждать ли полицию. Понимала, что её найдут по паспортным данным, и не знала, нужно ли избавиться от Пашиных бумаг. Озадаченная, прислушалась к гулу двигателя. Убедилась, что лифт движется, только не сумела определить: вверх или вниз. Без толку потыкала в кнопки и вдруг обнаружила, что двери открыты с противоположной стороны. Была уверена, что там – глухая стена с овальным зеркалом, даже вспомнила, как в отражении увидела свой свитер. Наверное, увидела не здесь, а где-нибудь в фойе. Между тем за дверями царила темнота. Соня не разглядела ни пола, ни стен. По ошибке нажала не ту кнопку и спустилась в подвал…

Поднявшись на второй этаж, заторопилась к двадцать пятому номеру. Набросила одежду и кроссовки на полотенцесушитель, сполоснулась и запрыгнула в кровать. С головой спряталась под одеяло. Сказала себе, что лежит у Паши в Москве. Почти заставила себя поверить, что поездка на Сахалин ей приснилась. Откинув одеяло, простонала от бессилия. По-прежнему была в гостинице «Серебряная река». И по-прежнему не знала, где искать Пашу.

Как назло, горничная опять сложила его вещи в чемодан. Восстанавливать инсталляцию и создавать жалкую видимость того, что Паша живёт с ней в одном номере, Соня поленилась. Ждала, что в новостях расскажут об ограблении музея, и включила телевизор. Понадеялась услышать, как «в последний раз Павла Давлетшина, подозреваемого в краже редкого экспоната, видели в таком-то городе» или как «по сведениям полиции, он, скрываясь от правосудия, уехал из Южно-Сахалинска туда-то». Однако в новостях ни Паша, ни краеведческий музей не появились, и Соня безучастно слушала о пьяной драке в кафе на улице Дзержинского, грядущем отключении горячей воды, нападении компасных медуз на жителей Корсаковского района и браконьерах-кошатниках, мешающих горбуше зайти на нерест в реку Очепуху.

На экране появился маяк «Анива». На общих кадрах он выглядел естественным продолжением морской скалы и представал во всём своём запустении. Следом пошли кадры, где спасатели поисково-спасательного отряда МЧС поднимают на оранжевых пластиковых носилках женщину с перебинтованной головой. Приплыв с друзьями и поскользнувшись на влажных камнях, женщина расшиблась и потеряла сознание. Закадровый голос посетовал, что степень физического износа «Анивы» превышает семьдесят процентов – при сильном землетрясении она неминуемо рухнет.

– Туроператоров не смущает угроза обрушения. Они наживаются на тех, кто рвётся посетить один из самых узнаваемых объектов Сахалинской области, и ежегодно переправляют на скалу Сивучью до четырёх тысяч туристов. При этом капитаны лодок от высадки благоразумно воздерживаются и посылают своих пассажиров штурмовать «Аниву» самостоятельно.

Ведущий новостей напомнил телезрителям, как в мае прошлого года на маяке пропал Михаил Тюрин – профессор Иркутского университета, известный по написанной им истории Александровского централа и научным экспедициям в Саяны и Монголию. Тюрин не захотел плыть в составе группы и нанял частного лодочника, чтобы попасть на маяк ранним утром, за несколько часов до того, когда там начнётся столпотворение. Воспользовавшись страховочными верёвками, он успешно поднялся к основанию «Анивы», зашёл в помещение первого этажа, и больше лодочник его не видел. Предполагается, что напоследок пятидесятитрёхлетний профессор решил осмотреть пролив, отделяющий скалу Сивучью от мыса Анива, и упал в море. Его унесло течением.

– Поиски Тюрина успехом не увенчались, – сказал ведущий, – а нам остаётся гадать, сколько ещё несчастий принесёт бывшее чудо японской инженерной мысли, прежде чем землетрясение или цунами разрушит его окончательно.

Паша мог повторить судьбу иркутского профессора. Отправился на маяк в ненастный день, чтобы избежать толпы, сорвался и утонул. Впрочем, без лодки до «Анивы» не добраться, а значит, исчезнуть там без свидетелей трудно и Пашино имя наверняка прозвучало бы в выпуске новостей. От мысли, что нанятому им лодочнику было бы выгоднее промолчать о случившемся, Соня отмахнулась. Выключила телевизор. Перебрала всё, что знала о личном дневнике Такаши Ямамото. Не поняла, за что зацепиться. Вряд ли Паша сейчас полетел на Итуруп. Дневник туда попал случайно. Поехал в Корсаков на поиски дома, где Ямамото жил в послевоенные годы? Тоже вряд ли. Паша работал в корсаковском архиве до отъезда из «Серебряной реки» и мог заняться домом Ямамото раньше. Главное, Соня не представляла, что такого ценного скрыто в дневнике обычного маячника.

– Карта сокровищ? – Соня усмехнулась и тут же посерьёзнела.

Что мешало каким-нибудь японцам спрятать свои реликвии, монеты, антиквариат – всё, что не удалось увезти в Японию, – в тайнике, о существовании которого знал Ямамото? Спрятать до лучших дней, когда Сахалин вновь превратится в Карафуто. Но почему на маяке? Не проще закопать под сопкой? На юге Сахалина хватало необжитых уголков. Хотя вариант с сокровищами отчасти объяснил бы, зачем Паша выкрал дневник – побоялся привлечь внимание главного хранителя к позабытым записям Ямамото и запросить их официально не рискнул. Соперничать с краеведческим музеем в «Изиде», конечно, не захотели, а примерное содержание дневника каким-то образом выяснил ещё Давлетшин-старший. Только почему он не отправился на маяк тогда же, двадцать лет назад, ведь к тому времени «Анива» уже пустовала?

Поскольку Паша интересовался судьбой двух советских маячников, Соня предположила, что они наткнулись на тайник, не поделили сокровища, переругались и поубивали друг друга. Объяснить Пашин интерес к ртути и часовому механизму, вращавшему осветительный аппарат, было сложнее. Соня лишь допустила, что механизм с его рычагом, тросом и почти трёхсоткилограммовой гирей каким-то образом поднимали потайной люк.

– Ох, Паша… Зачем ты в это ввязался?!

Открыв чемодан, Соня достала и разложила перед собой Пашины бумаги. Постаралась взглянуть на них по-новому, используя всё, что выведала в кабинете главного хранителя. Поняла, что в рамке, озаглавленной «Перевод», собраны переводчики с японского языка. Паша искал того, кто без лишних вопросов переведёт дневник. Значит, действовал тайком от «Изиды». Назвал сокровища «Анивы» своим законным наследством и на их поиски отправился один, без сопровождения. Или список с номерами телефонов получил как раз от «Изиды»?

Соня прочитала имена из прочих записей и встретила фамилию женщины, в две тысячи втором году создавшей карточку экспоната «КП 7231/1», а чуть позже добавившей туда инвентарное описание. В скобочках Паша указал, что женщина теперь работает в детской библиотеке на проспекте Мира, и отметил её фамилию галочкой – кажется, понадеялся узнать что-нибудь о дневнике и успел поговорить с ней до того, как пробраться в фондохранилище. Других знакомых имён, с галочкой или без, Соня не нашла. Значения большинства чисел и буквенных сокращений не поняла, да и заподозрила, что они относятся лишь к подготовке уже состоявшегося ограбления.

В записях не было ни намёка на то, куда Паша, выкрав дневник, отправился, и Соня переключилась на фотографии. Лишний раз убедилась, что они бесполезны. Вернулась к бумагам. Изучила информацию о краеведческом музее, об административном здании, о каталоге музейных предметов. Заново читать о митинге солидарности не стала, но выхватила дважды обведённое имя мастера энерго-механического цеха, который так страстно восхищался мужеством своих британских братьев по классу. Неписалиев! На обороте Паша написал: «Вряд ли совпадение. Инициалы подходят, и фамилия редкая. Это он! Наверняка там нашёл, а потом увёз на Курилы», – и Соня уже не сомневалась, что Паша имел в виду Неписалиева из заметки. Фамилия действительно редкая. Она была в инвентарной книге из сейфа Нины Константиновны, и Соня сразу обратила на неё внимание, только не вспомнила, где встречала раньше, а ведь именно Неписалиев, тогда живший на острове Итуруп, передал экспонат «КП 7231/1» сотрудникам музея. Добравшись до инвентарной книги, Паша ухватился за него. В корсаковском архиве узнал, что до переезда на Курилы Неписалиев жил в селе Новиково, понадеялся найти там вещи японского маячника и отправился туда.

– Звучит правдоподобно, – прошептала Соня.

В одной из Пашиных книг она отыскала разворот с картой и увидела, что юг Сахалина напоминает протянутую к Японии клешню из Тонино-Анивского полуострова и полуострова Крильон. С запада её омывали воды Японского моря, с востока – Охотского, а внутри, зажатый клешнёй, держался залив Анива, и на берегу залива располагалось то самое Новиково. Построенное примерно на полпути от Корсакова до «Анивы», оно было ближайшим к маяку населённым пунктом, а значит, у Сони появилась надёжная зацепка. Она предчувствовала, что Новиково окажется захолустным уголком, однако от Южно-Сахалинска его отделяли скромные восемьдесят километров, и трудностей поездка не предвещала.

Соню ждало путешествие в глубь Тонино-Анивского полуострова, отделённого от основной части Сахалина цепочкой лагунных озёр и почти целиком занятого горной грядой. Соня гадала, сумеет ли при необходимости из Новикова выдвинуться напрямик к мысу Анива, сумеет ли договориться с местными рыбаками, чтобы они забросили её на маяк. С таким тщанием изучала в общем-то бесполезную из-за мелкого масштаба карту, словно надеялась разглядеть точку, в режиме реального времени отображающую Пашины перемещения, и чуть южнее Новико́ва в самом деле поймала красную пульсирующую метку. Потом ещё одну. Метки множились, хаотично двигались, и Соня, зажмурившись, отложила книгу.

Женщина-администратор за стойкой ресепшен нехотя отвлеклась от телефонного разговора и отыскала в интернете расписание новиковских автобусов. Они отправлялись из Корсакова три раза в неделю, и ближайший рейс ожидался в четверг, то есть завтра.

– В шесть утра.

– В шесть утра? – обрадовалась Соня.

– Ну да. – Администратор явно не нашла тут повода для радости. – Послезавтра будет в пять вечера.

– А в воскресенье будет в час дня.

– Зачем спрашивать, если знаете?

– Я ещё не знала, что знаю.

Администратор посмотрела на Соню с недоумением, и Соня не сдержала улыбки. Уже видела расписание автобуса в записях Паши, но тогда решила, что «Чт. 06:00, Пт. 17:00, Вс. 13:00» – это график работы корсаковского архива. Теперь окончательно убедилась в правильности своего выбора и сказала, что хочет вернуть Пашины вещи в камеру хранения. Администратор, заглянув в компьютер, пробурчала, что постоялец из двадцать седьмого номера вещей не оставлял.

– Точно? То есть… Может, вы не того постояльца смотрите?

– Ни один постоялец из двадцать седьмого номера не оставлял.

– Но…

– Вы хотите оставить чемодан?

– Хочу.

– Ну так в чём проблема?

– И на нём будет бирка двадцать седьмого номера?

– Нет. На нём будет бирка вашего номера.

Соня сообразила, что вчерашний администратор на всякий случай удалила запись о Пашиных вещах, и притихла. Сбегала за чемоданом, подождала, пока администратор закроет камеру на ключ, попросила её заказать такси на четыре утра и, довольная, вернулась в номер.

Больше ворочалась, чем спала. Не доверяла телефону и оставила телевизор включённым. Просыпаясь, сверялась с экранными часами. Они иногда успевали отсчитать только две-три минуты, и ночь разбилась на множество коротких промежутков, наполненных суетливыми снами, которые Соня, открыв глаза, мгновенно забывала. К назначенному времени вышла из гостиницы и не меньше получаса простояла на крыльце. Такси опоздало. Водитель заверил Соню, что она не пропустит автобус, более того, приедет заранее, и не было никакой необходимости дёргать его в такую рань. Когда они выкатились на Сахалинскую, Соня взглянула на навигатор и успокоилась – до Корсакова их ждала свободная дорога.

Редкие машины проносились мимо по проспекту Мира, и Соня ещё долго слышала звук их отдаляющегося двигателя. По обе стороны проспекта из глубины сумрачных дворов собаки вели затяжную перекличку, затем их лай утонул в размеренном бите включённой водителем музыки. Иван Валеев пел: «Моя новелла в музыке молодела. В танце ты холодела. Ты так давно хотела», – и нагонял тоску не меньше, чем морось за окном машины. Откинувшись на подголовник, Соня смотрела, как мигают светофоры на пустых переходах, ловила редкие, словно украдкой зажжённые окна серых домов, а колонки надрывались: «Я самый молодой, чувствую своей душой. Я самый-самый молодой, музыка, давай накрой».

До поворота на Инженерную по навигатору вела ярко-зелёная полоса. После поворота вроде бы ничего не изменилось – Южно-Сахалинск продолжился, – но полоса перекрасилась в серый, будто Соня, выехав за границу предсказуемой территории, устремилась в полнейшую неизвестность. Чуть позже городскую застройку в самом деле сменил ночной лес. Уличные фонари пропали, и к обочине дороги подступила утомляющая однообразием тьма. Убаюканная ровным ходом машины, Соня задремала.

Неподалёку от села Дачное водитель приоткрыл окно. В салоне ощутимо запахло морем, и сонливость уступила место предвкушению. Доверившись навигатору, Соня ждала справа залив Анива. Искала малейший просвет в полосе чёрных кустов. Не находила и расстраивалась. Потом кусты расступились. За ними открылся туманный простор. Соня всё равно не увидела залив, но ощутила его присутствие. Облизнула губы и уловила вкус соли. Попробовала вспомнить, когда в последний раз была на море. Осознала, что на море ей бывать не доводилось, затем вернулась к мысли о том, зачем едет в Корсаков, и на неё навалилась тревога. Залив больше не радовал. Его во́ды унесли не одну жизнь. Возможно, и Пашину тоже.

Соня едва разглядела погружённую в сон, будто заброшенную Третью Падь, а Вторую и Первую Падь не увидела вовсе – дорога повела в сторону от побережья, и об их существовании Соня узнала лишь по высвеченным фарами указателям. Следом заметила указатель «Корсаков», но сам город начался не сразу, да и начался как-то урывками, неуверенно. Ближе к железнодорожному вокзалу появились уличные фонари, в домах проклюнулись огоньки зажжённых ламп, и Соня наконец почувствовала, что действительно едет по городу. Дорога по-прежнему пустовала. Соня уточнила, правда ли автобус до Новикова отправляется с автовокзала.

Водитель долго молчал и, казалось, готовился подробно объяснить, где ждать автобус, но в итоге пожал плечами:

– Надо местных спрашивать. Но помню, где тут хорошие пянсе с капустой.

Чуть позже добавил:

– Их быстро сметают. Вкусные, собака. По девяносто рублей.

Потом спросил:

– Показать? Это на Гвардейской.

Соня отказалась и, рассчитавшись с водителем, вышла из машины. Ждала полноценный автовокзал с перронами и кассой, но встретила сиротливую остановку и обшитую белым сайдингом контору с табличкой «Корсаковский автокомбинат». Контора была закрыта. Соня стояла на усыпанном тополиными серёжками тротуаре и всматривалась в жёлтый туман. Пуская первые отблески зари, он ослаб, и неподалёку Соня разглядела светящийся знак «Я люблю Корсаков». За ним возвышалось двухэтажное здание. Кажется, торговый центр. Хорошо хоть, дождь перестал.

В расписании на остановке значился маршрут, не имевший никакого отношения к Новикову. Соня не нашла ни намёка на нужный пятьсот двадцать первый автобус и только выяснила, где купить тёплые полы из Южной Кореи, куда обратиться за юридической консультацией призывникам и кто поможет бездомным «нарко-алкозависимым людям, а также людям, попавшим в трудную жизненную ситуацию и освободившимся из мест лишения свободы».

Уличные фонари погасли. Жёлтый ночной туман стал бледно-серым утренним туманом. Обеспокоенные этой переменой, закричали вороны. Соня удивилась, как насмешливо звучат их голоса. Увидела на заборе чайку и поняла, что кричат не вороны, а чайки. До отправления автобуса оставалось меньше получаса, и Соня пошла к торговому центру в надежде кого-нибудь найти, пусть даже бездомного и нарко-алкозависимого.

Торговый центр был закрыт. Людей поблизости не оказалось. Соня заметила ещё две остановки у дорожного кармана и поторопилась к ним. Табличек и расписания маршрутов не отыскала. Так и металась между тремя остановками, не зная, к какой прибиться, а к шести часам из арки автокомбината начали выезжать автобусы. Соня пугала себя тем, что таксист ошибся адресом. С ужасом думала, что на сутки застрянет в Корсакове – скучном городке на тридцать тысяч жителей. Ловила первых прохожих, и каждый говорил, что про новиковский автобус не слышал. Ругала себя за то, что не вошла в арку автокомбината и не попыталась поймать сторожа, когда для этого ещё было время, а потом различила, как из тумана выезжает белый пазик «Вектор». Он не спеша подъехал к остановке у дорожного кармана и продемонстрировал простенькую табличку «Новиково» под лобовым стеклом.

Соня заплатила за проезд триста пятьдесят семь рублей, получила горсть монет на сдачу и поспешила к окну на первый ряд. Через пару минут автобус покатил по городу собирать других пассажиров. Соня увидела, что центр Корсакова расчерчен прямыми линиями улиц и отчасти напоминает Южно-Сахалинск, а его холмистые окраины хаотично обвязаны путаным кружевом дорог. Соня быстро в них запуталась. Не понимала, выезжает автобус из города или продолжает колесить по окраинным районам. Смотрела на покрытые травяным будыльём откосы, на подступившие к домам заросли огромного белокопытника. От резких поворотов её немного укачало. К тому же асфальт стелился битый, и салон потряхивало.

Последние дома пропали. Автобус, заполнившись едва наполовину, наконец выкатил из города. Теперь за окном угадывались лишь тёмно-зелёные поля, и в тумане не удавалось разобрать, засеяны они до тучности или безнадёжно заброшены. Навстречу ехали внедорожники, пустые трубовозы. Старенький трактор вместо обычного прицепа тащил за собой пазик, лишённый передних колёс и целиком переделанный под баню. Боковая лестница вела на крышу, где крепились жестяной бак и труба, из которой валил дым. Возможно, в передвижной бане сейчас кто-то парился, но заглянуть внутрь помешали затемнённые окна.

Дорога пошла чуть более прямая. Автобус, как старый курильщик, бодро хрипел и хорохорился, грозился с лёгкостью одолеть любую вершину, но выдыхался даже на малых подъёмах. Казалось, потрёпанный двигатель заглохнет от напряжения, и его не реанимирует никакой автомеханик. Салон дребезжал от нутряного гула, запах бензина усиливался. Следом начинался спуск, и автобус оживал. Вновь хорохорился, весело пыхтел и бросался вниз с такой скоростью, что у Сони захватывало дух.

Она подмечала закатанные тушки лис и зверьков поменьше. На обочине попадались бабушки с тазиками креветок и ведёрками красной икры. Дорогу по-прежнему обступал скудный лес, а потом он расступился, и автобус выехал на побережье. Вот теперь, несмотря на туман, Соня действительно увидела открывшийся справа залив. Крутила головой, в противоположных окнах высматривала прибойную полосу, рыбацкие лодки-кунгасы. Когда же автобус затормозил, к Соне подсел неприятный тучный мужчина, и залив от неё спрятался. Мужчина долго возился, расстёгивал куртку, кофту, шарил по карманам и распространял кислый запах перегара, затем успокоился и уставился на Соню. Отвернувшись к окну, она всё равно почувствовала его взгляд.

– Как тебе наша кишкотряска?

Соня не ответила. Смотрела на красноватые сыпучие яры, на зачёсанные ломовым ветром деревья.

– Каждый год едут ремонтировать, да никак не доедут, зато в уши чешут – заслушаешься. У них то срачка, то болячка – всегда найдут причину, а деньги текут. Хорошо устроились!

Помолчав, мужчина сказал, что его зовут Хайдар. Соня опять не ответила, и тогда он, чтобы уж наверняка привлечь внимание, взял её за предплечье. Соня вздрогнула. Мясистая ладонь прожгла кожу даже через рукав свитера.

– Издалёка?

Соня кивнула и осторожно вытянула руку из-под ладони Хайдара. Вся прижалась к окну и пожалела, что сиденья в автобусе не разделены подлокотниками.

– Туристка?

– Да.

– Далеко собралась?

– В Новиково.

– В Новиково?! И чего тебя несёт в такие чигиря́?

Соня постаралась сесть к Хайдару вполоборота, чтобы не провоцировать на новые прикосновения, но и не слишком располагать к разговору. Заметила в заливе неподвижный танкер с выступами громадных сферических резервуаров. Автобус пошёл в объезд какого– то завода, построенного на берегу и обнесённого сетчатым забором. За мотками колючей проволоки работали десятки прожекторов, фонарей, лампочек и торчала высоченная труба факела, бросавшего в небо ошмётки рвущегося пламени. Пламя отражалось, множилось в окнах автобуса, и казалось, что за забором вся территория уставлена факелами – большими или маленькими, но неизменно огнедышащими. Хайдар сказал, что там производят сжиженный природный газ, а раньше была хорошая песчаная полоса, на которую в тысяча девятьсот пятом высадились японцы, да так легко высадились, что потом в сороковые испугались такой же лёгкой высадки американцев и понатыкали по долине огневые точки.

– Ты не думай, мы на кочке все немножко краеведы. Надо помнить, откуда что взялось.

Хайдар причмокивал мятыми губами, расчёсывал загрубевшую щетину и не переживал из-за того, что Соня молчит. Добавил, что сам родом из Муравьёвки, где в детстве лазил по остаткам японского противодесантного ротного узла.

– У нас живенько было. К нам и новиковцы, когда строились, ездили в школу. Ну или почифанить вечерком. Кто на телеге, кто пешком. Один мальчишка в метель на лыжах пошёл. Не по дороге, а напрямик. Места в общем пропускные, а он пуржил себе кое-как и замёрз. Теперь в Муравьёвку и автобус не заедет. Всё заросло – домов не разглядеть. Просто холмики. Никто не живёт. Только ходят на деляну за черемшой. И за морошкой на болота. Сопки там синие от голубики, веришь?

Автобус вернулся к берегу. Завод остался позади. Факел ещё долго пускал по окнам отблески огня, а танкер и заводские корпуса мгновенно растворились в тумане. За обочиной белела то ли россыпь цветов, похожих на раскрошенный пенопласт, то ли крошка пенопласта, похожая на цветы. Под камнями росла фиолетовая горечавка, и Соня не сомневалась, что видит именно горечавку. Пугалась затаённости чёрного леса, лишь отчасти укрощённого рубцами серых просек, и думала о Паше. Хайдар продолжал говорить и вроде бы не требовал реакции, но в то же время давил своим присутствием, не позволял целиком уйти в мысли. Всё твердил о противодесантных узлах сопротивления, повторял, что на Юноне, под склонами которой они сейчас проезжали, спрятан пулемётный полукапонир.

Асфальт резко сменился гравием, и по днищу автобуса ударили мелкие камни – с таким звуком, словно автобус оказался под обстрелом. Водитель не сбрасывал скорости, потому что дорога шла ровная, без выбоин. Грохот обстрела не прекращался, и в лесной мгле Соне рисовались раскалённые дула пулемётов. Хайдар говорил о «разворованном бюджете», о несчастных «легковушках-пузотёрках», и Соня чувствовала, что головная боль становится невыносимой. В новостях вчера показали женщину, которой в голодном сорок втором году нарочно ввели в ещё не закрывшийся родничок трёхсантиметровую иголку. Она прожила с иголкой почти восемьдесят лет и лишь после недавнего осмотра в сахалинской поликлинике узнала, что родители пытались её убить. Вспомнив ту женщину, Соня представила, как ей самой вводят в затылок длинные стальные иглы. Медленно, одну за другой. Из-за глубокой тянущей боли хотелось сорвать с затылка клок волос, в кровь расчесать кожу, но автобус, миновав ржавые ангары, въехал в Озёрское, гравий сменился асфальтом, и боль притихла.

В морочном небе, словно уголь под слоем золы, тлел красный шар утреннего солнца. Соня отрешённо рассматривала высвеченные им панельные пятиэтажки, деревянные дома. Видела заборы из круглых дощатых щёк от кабельных барабанов и выкорчеванные из земли ржавые трубы. Слушала, как на остановке заходят и выходят пассажиры. Потом Озёрское закончилось. С ним закончился асфальт. Опять началась гравийка. Асфальт ещё возвращался редкими разбитыми участками, но дорога совсем запаршивела, гравийный обстрел уже не прекращался, и Соня едва сдерживала накатывавшую тошноту, а Хайдар бодро рассказывал о ротном узле сопротивления в Озёрском, откуда по лагунам, протокам и узким перешейкам несложно выбраться к восточному берегу Тонино-Анивского полуострова, то есть в Охотское море. Предупреждал, что скоро они подъедут к лагуне Буссе, давно загаженной, но всё равно замечательной.

– Гадят и наши, и материковцы. Я думал, и ты туда. Ловить чилима. А что? Он в затишке копошится, голыми руками хватай из травы – и вот тебе креветка. Сразу жарь и ешь. Устрицы, гребешки, крабы. Что хочешь. И там моя Муравьёвка. А ты в Новикове где будешь-то?

Хайдар предложил погостить у него. Развеселившись, пообещал кормить крабами и всячески оберегать. Соня промолвила, что её встретят друзья.

– Ну, смотри, – хмыкнул Хайдар. – Друзья-то хорошие? Доверяешь им?

Соня не ответила. Вокруг всё слиплось, смазалось до неразличимости. В то же время случайные детали обособились. Соню тошнило от грязного пятна на собственных джинсах, крупных и небрежно подстриженных ногтей Хайдара, лысины водителя, сидевшего перед Соней и отделённого от неё прозрачной перегородкой, да и вид самой перегородки, заляпанной, будто заплёванной, вызывал глубинную всепоглощающую тошноту. Соня дрожащими руками подняла ворот свитера. Спрятала в нём лицо, закрыла ладонями уши. Отстранилась от Хайдара и дороги. Погрузившись в пустоту, тонула, растворялась и сама становилась пустой.

Темнота озарилась вспышками. Свет ранил прежде незрячие глаза. Смех и музыка ввинчивались в прежде глухие уши. Соня наслаждалась болью, доказывающей, что она по-настоящему жива. Увидела, что сидит в бежевом сарафане с ромашками. Сразу поняла, где находится. Они с Пашей, ещё толком не знакомые, пришли на день рождения общего друга и оказались рядом на одном диване. О чём-то говорили, смеялись и случайно положили руки так, что их мизинцы соприкоснулись. Едва ощутимое прикосновение. В нём было больше щекотки, чем тепла, и всё же оно их связало. Паша крутился, доставал фотоаппарат и фотографировал, вёл себя совершенно естественно, но всякий раз возвращал руку на место и ждал от Сони того же. Они весь вечер возобновляли прерванную связь и ничем не выдавали, что придают ей значение, словно не замечали её вовсе.

Значительно позже были первое свидание, первый поцелуй и долгие разговоры, спасавшие Соню от утомительных приступов несуществования, но почему-то воспоминание о том невинном прикосновении осталось самым ярким и важным. Во сне она могла всё переиначить: обнять Пашу и не выпускать из объятий, – но продолжала беззаботно болтать с другими гостями и украдкой прислушиваться к тому, как зарождается её любовь. Проснувшись, окунулась в неизменный гул двигателя. Камни гравийной дороги бились о днище автобуса, но больше не беспокоили. Их удары теперь напоминали не обстрел, а хлопки брошенных в раскалённый котёл кукурузных зёрен. Представив, как на дорогу сыплется горячий попкорн, Соня улыбнулась. Приступ миновал. Металлические иглы в затылок не впивались. Хайдар задремал и не порывался схватить Соню, чтобы рассказать об очередном полукапонире.

За окном не было ни залива, ни лагунных озёр. К дороге с обеих сторон подступили заросшие борщевиком откосы. Соня догадалась, что автобус обогнул лагуну Буссе и, петляя по распадкам, приближается к Новикову. Распадки то расширялись, то сужались. Их пересекали полноводные речки, и автобус притормаживал, прежде чем въехать на бетонный мост. На вершинах сопок горбились одинокие деревья. Южный ветер Матасабуро скручивал их в узлы, а с деревьями, вставшими плотным строем, справиться не мог и лишь отчасти приминал их макушки.

Высматривая в небе парящих птиц, Соня вдруг сообразила, что туман рассеялся. Солнце высвободилось из облаков. Лес наполнился густыми красками, и в приоткрытое окно водителя проник по-летнему терпкий аромат цветения. Гравийка закончилась. Хлопки раскрывающихся кукурузных зёрен прекратились. Колёса теперь мягко шелестели по чёрной глади асфальта. Мелькнула сопка, похожая на слоновий лоб и утыканная сухими елями, затем распадок вывел в просторную долину, и на обрамляющих её холмах Соня увидела синие оградки яблоневых садов.

На речных берегах возвышались бревенчатые беседки, под их ярко-красными крышами отдыхали туристы. Дети, бегая на лужайке, пускали воздушного змея. По мощёной тропе в сопровождении собаки неторопливо прогуливалась пожилая пара. Когда автобус проезжал неподалёку, старик остановился, чтобы помахать рукой, и в его приветствии угадывалось столько радушия, что Соня, не сдержавшись, помахала в ответ. Проводила пожилую пару взглядом и заметила увитый цветочными гирляндами стенд с крупной надписью «Добро пожаловать в Новиково», под которой виднелась надпись поменьше: «Село муниципального образования „Корсаковский городской округ“. Бывший Яман, центр уезда Сиретоко».