Читать книгу Музыка славы. Повесть умолчания - Евгений Владимирович Кузнецов - Страница 2
2
ОглавлениеНа совещание только что съехались.
Я – не зная ни в лицо, ни по должности, ни даже по книгам вокруг ни единого – ощутил-таки всеобщее волнение и дрожь… И прямо сказать – вмиг ими отравился.
День был предосенний, сумрачный и прохладный.
И – новый для меня: почти северный.
Все – кто такие? – стояли разрозненно посреди той лесной спортивной базы.
Между нами, молодыми, по лугу ходил старичок: маленький, бледный, строгий… с колкими глазами, тонкими губами. В простом пальто, в небольшой шляпе.
Тихо и неуместно требовательно спрашивал:
–– Вы откуда?.. Вы откуда?..
Я, если признаться в самом-самом тайном, был максималист: да какая разница?..
Все, однако, отвечали ему скованно и бодрясь.
Подал и мне холодную и гладкую кисть.
Он, я остро ощутил, знал, как в подобном обществе себя вести.
Я спросил бесстыдно у нового знакомого о нём…
–– Залыгин!..
Шёпотом мне громким.
Лишь фамилия, звучная и зудящая, была мне известна.
Оказалось, что он – какая-то власть писательская высокая!..
Лишь тут я осознал всю солидность этого совещания. – И серьёзность для меня ситуации…
…На тот день звание писателя было для меня в жизни вообще самым достойным. Если только он – с большой буквы. А раз так, всех писателей, мне известных, я тогда мог бы перечислить по пальцам.
Жаждал я в ту пору о себе самом знать только… диагноз.
Влечение моё, ещё со школьной парты, к родному языку и к самоистязательной укромной стезе – лишь бы, да, одно это знать!.. – какова ему цена?..
О своих потугах – только истину.
И – чего бы мне это не стоило!..
Тут же на улице, чуть в стороне, стояло несколько моложавых мужчин, переговаривались как знакомые, о чём-то солидно посмеивались.
Это, оказалось, были руководители групп предстоящего совещания; и хоть московские, но и над ними Залыгин – главный.
Из них выделялся тот, фамилия которого, среди молодых, тоже звучала важно.
Крупин.
Чарующий обликом сразу. Статный, худощавый; в светлодымчатом вельветовом – явно: оригинальном, столичном – пиджаке, в светлых летних брюках. Держался прямо: сцепив пальцы опущенных рук, то роняя голову на грудь, то закидывая вверх… Порывисто куда-то взглядывал или шагал.
Лицо его – прямо лик – было вызывающе неординарно. Широко поставленные и глубоко вдавленные большие голубые глаза; приплюснутый на переносице нос; широкий лоб; светлорусые редеющие волосы закинуты назад; небольшая рыжеватая бородка.
Голос мягкий, теплый, нервный, откровенно задушевный. Речь торопливая, сбивчивая:
–– Я вятский!.. Вятский – мужик хватский!
Неожиданно смеется, закидывая голову; неожиданно грустнеет, роняя голову…
Каждое малейшее движение его, на глазах других, – явно от радости и тяжести недавно происшедшего с ним беспокойного события: свежей и несомненной известности.
Взгляд его был неизменно настороженный и проницательный: глаза смотрели всегда как бы с грустью в далекую даль… и даже когда с кем-то лицом к лицу – словно бы сквозь собеседника.