Читать книгу Мертвые принцы - Евгения Усачева - Страница 6

Шестого января у Эрнста-Эмиля Ренатуса окончательно сдали нервы. От горя он надрался в хлам, а затем, долго оскорбляя и строя своих подчинённых, велел притащить в пыточную комиссара Славина и «вытрясти из него душу».

«Проклятые русские морозы! – всё бормотал подполковник. – Я больше не могу здесь находиться! Они лишают меня возможности нормально работать! И ещё партизаны… Их здесь – как собак нерезаных. Даст бог, я их всех прикончу!»

Использование костолома больше не приносило ему удовольствия. Изощрённые пытки стали обыденностью. Его больше ничего не цепляло остротой ощущений. Он не жаждал хлеба и зрелищ. Реальным был выговор от генерала Деринга, который он мог снова получить, не добившись от Славина показаний.

Уже почти неделю несломленный комиссар томился в застенках гестапо, а толку было – ноль. На него ничего не действовало, хоть жги его живьём. Ренатус был взбешён этим обстоятельством. Он тщетно пытался понять, где ошибся, не понимая главного: что он пришёл на чужую землю и пришёл как захватчик, а не освободитель, которым он себя возомнил, опьянённый геббельсовской пропагандой. В этом и была вся загвоздка. Но Ренатус, в силу ограниченности своих мыслей, как и большинство его коллег, никак не мог этого уяснить и списывал свои неудачи на тупость местного населения.

На правой руке Виктора, и так покалеченной, Ренатус приказал использовать костолом. Шипы пробили локоть за один поворот винта, принося комиссару невыносимую боль. Потоки крови, казалось, уже заливали и кабинет Соликовского, в котором расположился подполковник, и пыточную, и коридор, и камеру. Их никто не смывал. Кровь разлагалась, отчего запах в помещениях жандармерии стоял отвратительный. Но оберштурмбанфюррера, как бывшего фронтовика и по совместительству палача, ничего не смущало. Он не затыкал уши от душераздирающих криков, не приказал даже прибраться в кабинете после того, как поскользнулся на крови вчерашних детей и чуть не грохнулся на пол.

«Интересно, если б ситуация была зеркальной, смогли бы русские такое сотворить в каком-нибудь маленьком немецком городке?» – думал Виктор в момент, когда адское приспособление безжалостно ломало его кости. Сустав не выдержал, и послышался треск, сопровождаемый морем крови.

«Нет… Мы ведь люди и людьми остаёмся всегда, даже на войне, в какие бы нечеловеческие условия нас не поставила судьба, а они – нет…»

– Где ваш брат Михаил?

Одни и те же вопросы по кругу могли взбесить кого угодно, даже Виктора с его безграничным терпением и ангельской душой.

– Не знаю я! Не знаю! Понятно? Пошёл ты к чёрту! Будь ты проклят, выродок фашистский! Будь проклят ты и весь твой народ! – закричал Славин и обмяк на стуле.

Ренатус, словно невменяемый, продолжал спрашивать его о Ворошиловградском подполье, о «Молодой гвардии» и о пропавших немцах, машину с которыми подпольщики столкнули в ставок.

Виктор молчал, глядя в потолок. Его правая рука безвольно висела вдоль тела, как плеть. Пошевелить ею он больше не мог.

И тут подполковника накрыл псих. Он взревел, будто дикий зверь, сорвал с окна заляпанную кровью занавеску, опрокинул стол и наотмашь ударил Кулешова, разбив ему нос из досады, будто он был виновен в том, что им не удаётся расколоть Славина.

– Казнить всех! Казнить! Они теперь бесполезны! – заорал фашист и, будто ужаленный, вылетел из кабинета.

Официального приказа о казни в тот день он так и не дал, так что пленённые молодогвардейцы остались дожидаться своей участи ещё на неопределённый срок.

Минула неделя с момента заточения комиссара. Он изменился не только физически, но и, как ему казалось, духовно. Он больше не узнавал себя, а времени на размышления у него было предостаточно. Мало кто смог бы остаться прежним, пройдя через такие дикие испытания. Когда боль постепенно замещает твоё «я», нет иного пути. Ты становишься этой болью, и вся твоя суть заключается в ней. Ты теряешь не только тело. Тело – мелкая потеря. Ты теряешь своё имя, фамилию, свой род, свои неповторимые мысли. Ты будто стираешься из реальности. Ты погружаешься в неведомые реки забвения.