Читать книгу Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Яхина - Страница 5

Эйзен
Роман-буфф
Персона

Оглавление

Колумбом

замурованным

гляжу я

в океан.

Веду

морями новыми

непонятый

экран.

Дзига Вертов. 1923

В июне двадцать седьмого года город Ленинград принадлежал Эйзенштейну.

Его режиссёрский стул стоял на Триумфальной арке, аккурат перед «Колесницей Славы». Шесть бронзовых божественных коней нетерпеливо били копытами – за спиной Эйзена. Мускулистая Ника вздымала одной рукой штандарт победы, второй – лавровый венок – над головой Эйзена.

Сам он, в хрустящем кожаном пальто (а-ля Мейер) и клетчатом кепи (а-ля Тиссэ), вот уже две недели жил на этой крыше. Нужды спускаться на землю не было – все команды отдавались в мощный, почти метровый мегафон. Снизу режиссёр был еле виден, и умножаемый рупором голос его летел по-над Дворцовой площадью подобно Гласу Небес.

Сноп телефонных проводов тянулся из-под колёс квадриги вниз и разбегался окрест – в места, куда не долетали мегафонные команды: в Зимний, на Дворцовую набережную, через коммутатор напрямую в Смольный. У телефона несли караул связисты, сменяясь не то дважды, не то трижды в день (Эйзен не знал точно – лиц не запоминал).

Круглые сутки дежурили и сигнальщики – эти рассредоточились на других крышах, пониже, обложившись связками флажков и сиренами-ревунами, что свезли из портов Большого, Морского, Рыбного и Торгового. Специально для съёмок придумали команды-отмашки и многократно повторяли приказы за Эйзеном – уже не речью, а взмахами рук, чтобы тот не сорвал голос. Начало и конец засъёмки возвещал сиренный рёв.

У Мойки и Зимней канавки, на Миллионной и Большой Морской ожидали приказов «с неба» обычные смертные: статисты (пять тысяч голов) и зеваки (этих насчитали в десять раз больше). Блюли порядок милиция и воинские части.

Газетчики – а была тут вся советская пресса, от «Известий» до «Безбожника», от «Сибирских огней» до «Кыргыз Туусу» – кто растворился в толпе, а кто взлетел на крыши Эрмитажа и притаился в ногах у каменных болванов.

Под сводами арки Генштаба прятался гигантский клубок из проводов, щитков и рубильников – электроподстанция номер один. Сюда стекалась энергия из ближайших городских округов – жители уже который день сидели без света – и далее растекалась по Дворцовой, чтобы в назначенный миг вспыхнуть сотнями прожекторов (у ленинградского «Совкино» юпитеров не хватило – собрали с Московской, Одесской и Киевской студий). Съёмочную площадку (или правильнее было бы сказать площадь?) размером в пятьдесят тысяч квадратных метров озаряли невиданные доселе восемнадцать тысяч ампер. Эйзен любил называть другую цифру – пять миллионов свечей; означала она то же самое, но звучала куда внушительнее.

Снимали штурм Зимнего – ключевое событие Революции. В тех же декорациях, где оно и случилось, на Дворцовой площади. Но вовсе не так, как оно произошло.

Кому интересно, что на самом деле толпа не штурмовала дворец через главные ворота? Кому интересно, что дворец к тому времени вот уже три года как превращён был в госпиталь и заполнен ранеными, а монаршья семья скромно перебралась за город, предоставив свой дом под нужды фронта? Что давно уже не было на парадных воротах императорских орлов? Что солдаты, обнаружив царские погреба с вином, тотчас же начали употреблять это вино по назначению, и весьма энергически, и длился разгул не одну неделю?

Никому это не интересно.

Нет – прозе! Да – поэзии! Пусть будет людское море – вихрь и ураган, что обрушится на оплот царизма и разнесёт его вдребезги. Пусть будут матросы и красноармейцы – с лицами прекрасными и светлыми, как у эпических героев, – и несть им числа. Пусть будет на воротах имперская корона, попранная во время штурма бедняцким ботинком. И пусть солдаты не пьют из бутылок, а бьют их – беспощадно, словно бьют самодержавие.

– Приготовиться, начинаем съёмку, – возвещает небесный глас. – Убитые, не забывайте падать.

(Последнюю фразу Эйзен придумал для газетчиков. Были ещё две в запасе, но менее удачные, и потому решил повторять эту – несколько раз, на всех дублях.)

Отчаянно машут сигнальщики, вот-вот взлетят. Электрические солнца загораются по периметру Дворцовой, освещая каждый её булыжник. Прожектора поменьше подсвечивают изнутри окна дворца.

Эйзен подмигивает ангелу на Александровской колонне (тот смотрит не прямо, а из-за плеча, но очень внимательно, возможно даже восхищённо) и командует:

– Мотор!

Под стон сирен пять тысяч статистов бросаются на штурм. (Эйзен запрашивал пятьдесят, но смета в полмиллиона рублей и так была серьёзно превышена, обошлись меньшим количеством.)

Улюлюкают зеваки – этих неизмеримо больше, чем актёров, они и сами рады бы броситься вперёд, но оцепление не позволяет, – их крики сливаются в гул и бодрят почище сиренного воя.

– Долой! – ревут Мойка и Зимняя канавка. – Царя долой! Шпионку его немецкую – долой! Муху гессенскую – долой!

– Даёшь! – ревёт в ответ Нева. – Ленина даёшь! Троцкого даёшь!

Два рёва сшибаются на Дворцовой – и актёрская масса вскипает, как вода в котле. Плещет на узорчатые парадные ворота, распахивает их и затопляет дворец. Зимний взят, в очередной раз на этой неделе.

Ох, не зря Эйзен велел подпустить оцепление поближе. Знал, что зритель на съёмке всегда в помощь: и актёрам, и, главное, самому режиссёру. От многих тысяч глаз, что с восторгом следили за ним из огромного отдаления, по телу разливалась могучая сила – и думалось остро, и придумывалось богато, и не мёрз даже на стылых морских ветрах, что длинно дули по крышам, и хоть почти не ел, но почти не уставал.

Эйзенштейн снимал центральный фильм к предстоящему юбилею революции. На этот раз не Первой и неудачной, а главной и удавшейся – Революции семнадцатого года. Название уже имелось – «Октябрь». Не имелось малости – внятного сценария. Запускались спешно: съёмки едва начались, а осенью ЦК требовал показать картину в прокате, смонтированную и утверждённую цензурой. И кому можно было поручить это дело – государственного масштаба, такой же значимости и такой же срочности, – как не триумфатору «Потёмкина»?

– Приготовиться к новому дублю! – командует Эйзен из поднебесья. – Убитым воскреснуть! Всем на исходную!

Спал ли он в эти дни? Кажется, прикрывал иногда глаза, откинувшись на спинку стула. Каждая доза сна походила скорее на моргание: едва смежишь ресницы – распахивай снова и продолжай съёмку. Работали всегда по ночам, соблюдая историческую правильность хотя бы в этом, и нужды организма приходилось отодвигать на день, а то и манкировать ими. Если тело бастовало, требуя отдыха в разгар смены, Эйзен поднимал телефонную трубку и произносил единственное слово: «Кофе».

Знал, что через считаные секунды из кондитерской Вольфа и Беранже, что на Невском, выскочит официант с подносом в руках и пропуском первой категории на лацкане пиджачка. Ввинтится в толпу с воплем «Кофе для режиссёра!» Просочится сквозь все кордоны и заграждения, преодолеет все двери и ступени, чтобы, запыхавшись, красным от бега, выпорхнуть на крыше рядом с заказчиком и поставить на скользкую жесть драгоценную ношу – кофейник, плотно обёрнутый полотенцем и оттого ещё горячий. Конечно, можно было заказывать напитки из рестораций поближе, но Эйзену нравился именно вольфовский кофе.

Тиссэ оказался меньшим привередой, невзирая на франтоватый вид и благородные манеры, – употреблял кофеин во всех видах, даже бурду из соседней пышечной. И спать на съёмках приспособился гораздо лучше остальных: в любую свободную минуту укладывался поверх найденной где-то старой двери без петель, которую везде таскал с собой. Устраивался прямо на мостовой, на крыше или на мозаичном полу в царских палатах, клал под голову чемоданчик с линзами и падал в сон. Штатив с камерой помещал рядом и обнимал, как женщину. Вокруг ходили люди, едва не задевая спящего ботинками, громко говорили, смеялись – не замечал.

– Навыки беспризорного детства? – подначивал друга Эйзен.

– Военной юности, – всерьёз отвечал тот.

Правый глаз его обрамлял аккуратный синяк – от беспрестанного контакта с окуляром.

Умению Тиса спать «по крошке» завидовал Гриша. У этого от бессоницы глаза вот уже который день были красные, а некогда румяные щёки ввалились и облепили скулы. Подбадривал себя не кофеином (никак не мог приучить себя к горькой и обжигающей нёбо жидкости, хотя старался усердно вот уже несколько лет), а мотоциклом. Каждому из железной пятёрки ассистентов – Грише, Штрауху и остальным – выдали по мотоциклу, изумительно тарахтящему при езде и оглушительно ревущему на поворотах, с фарой, как звезда, и пронзительным гудком, – чтобы рассекать пространства Дворцовой по поручениям шефа. Едва кудрявая Гришина голова начинала клониться на грудь, вскакивал на мотоцикл и мчался по съёмочной площадке – проветриться и снова воспрянуть.

Горели на работе все. Верили: невыполнимых задач не бывает. И массовка, и зрители, и даже повар полевой кухни (её пристроили в одном из уголков Дворцовой для кормления съёмочной группы без отрыва от производства) – все знали: фильму – быть.

Журналисты строчили восторженные репортажи со съёмок, некоторые даже в стихах:

По тёмным кварталам бродил я вчера

И видел атаку ночного дворца,

И грохот команды, и пули гуденье.

Под серой шинелью летели сердца,

На площади двигались тени…

…Их Эйзенштейн вызвал и воскресил:

Вставай и снимайся, История![2]


Сомневался в успехе единственный человек – сам Эйзен. Глядел орлом, рявкал генералом, за что немедленно получил прозвище Главковерх, но внутри иногда холодел от подлого «а получится ли?». Прятал эти сомнения как умел. Чем противнее сосало внутри, тем громче кричал («Штурмуем энергичнее, товарищи, а не бежим трусцой по пляжу!»), тем ядрёнее шутил («Осветители, почему в кадре чёрный хер вместо Александрийского столпа?!»), жёстче требовал в трубку – больше электричества, больше статистов! – резче песочил ассистентов и ругался. Бесконечно швырял и швырял на чашу весов новые расходы, новые идеи, новые наброски сценария.

На другой чаше лежало ещё не созданное: фильм-апогей, фильм-вершина – десятилетия советской власти и (что кратно важнее) его, Эйзенштейна, творческого пути. Ему было уже двадцать девять – самая пора переходить из начинающих гениев прямиком в состоявшиеся.


На первую встречу с режиссёром будущий Ульянов-Ленин явился слегка подшофе. Дорога от Новороссийска была длинная, и вызванный молнией в Ленинград начинающий артист уже успел отметить своё назначение на роль, пусть и несколько преждевременно. В том, что оно состоится, механик буксира-толкача Никандров не сомневался.

Он так походил на вождя мирового пролетариата, что пионеры на улицах отдавали ему честь, а старушки крестились вслед. Портовое управление который год мечтало повесить его фотографию на позорную доску за дебоширство, но так и не решилось. Никандров носил бороду, как у Ильича, и (в свободное от работы время) костюм-тройку, как у Ильича. Выписанную из столичного универмага суконную кепку – конечно же, как у Ильича, – носил и на работе тоже.

– Здравствуйте, товар-р-рищи! – произнёс он слегка картаво и вполне вальяжно, ввалившись в холл «Европейской», где обычно проходили летучки съёмочной группы.

Сидевший во главе собрания Эйзен вскинул глаза и вместо приветствия рассмеялся.

– Ещё! – потребовал немедленно.

– Здравствуйте, товар-рищи! – гость не заставил просить дважды.

Для убедительности заложил руку за жилетку и повернулся к режиссёру уже другим боком.

Летучка – без малого двадцать человек, – раскрыв рты, наблюдала за пришествием почившего три года назад вождя. Некоторые встали. Продолжал истуканом таращиться у входа и швейцар, кто только что без единого слова пропустил «воскресшего».

Эйзен подбежал к вождю и, не переставая восторженно смеяться, обхлопал по плечам: живой! настоящий! Стащил с его головы кепку и вместо лысины обнаружил пышные кудри.

– Здравствуйте, товарищи, – на всякий случай повторил вождь, уже не так задорно.

И, извиняясь, пожал плечами: мол, растут, ничего не могу поделать.

– Сбрить немедленно! – скомандовал Эйзен Александрову.

Кандидат был утверждён.

– И научить артиста играть без этого обезьянничанья! – это уже Штрауху. – С сегодняшнего же вечера – уроки мастерства, хоть все ночи напролёт, пока не избавимся от ужимок.

– Здравствуйте, товарищи, – в четвёртый раз произнёс вождь, теперь обиженно.

Однако спорить не стал…

Избавиться не получилось. Штраух с Никандровым и правда занимались ночами по многу часов, репетируя фирменный ленинский прищур и взмахи рук, но до конца извести из образа карикатурный душок не смогли. Впрочем, это нимало не мешало: как только актёр появлялся на площадке, массовка тотчас вскипала дружным «ур-ра-а!», и ассистентам приходилось долго кричать в мегафоны, успокаивая людей. Из пригорода потянулись ходоки – рассаживались, пыльные, на мостовой у входа в «Европейскую» и терпеливо ждали, надеясь узреть чудо или даже прикоснуться.

Эйзен смеялся счастливо: вот она, сила правды! Ну или правдоподобия. Не зря старина Гёте ставил второе выше первого. Так и подмывало вывезти Никандрова в Москву и заснять на фоне мавзолея, а полученную «хронику» отправить в Институт партии с официальным запросом от Кинокомитета: в каком году это было снято?

Жаль, что на розыгрыши не хватало времени. Его не хватало ни на что, кроме съёмок. Отработав с Никандровым пару общих планов, Эйзенштейн умчался в Москву по неотложности и оставил на хозяйстве Гришу с Тиссэ. Им предстояло снять без шефа несколько сцен, включая основные эпизоды с Лениным.

Тут-то Ильич и пошёл вразнос.

Начальника Эйзенштейна он всегда побаивался, а вот мягкого Александрова не ставил ни в грош. И в первый же день без режиссёра устроил истерику, требуя вызвать на съёмки собственного сына – для «окрыления актёрского нутра» (и конечно, за счёт «Совкино»).

Александров отказал.

– Ой смотри, потеряешь Ленина, Гришка! – пригрозил Никандров. – Уеду в Разлив, ищите меня потом по шалашам!

Александров отказал повторно.

А тот возьми и пропади. Ни в номере, ни в холле «Европейской», ни в ближайших пивных, где Никандров уже успел заделаться завсегдатаем, – нет актёра.

Режиссёрская группа полдня рыщет по Питеру. По котлетным, рюмочным и пельменным – всё обшарили – нет.

У Финского вокзала, оцепленного в преддверии съёмок, ждут полтыщи командированных солдат с матросами и полтыщи зевак. И броневик, с уже выставленным на него светом юпитеров. Одного только Ленина – нет.

Гриша вызвался было действительно поехать на поиски в Разлив, но рассудительный Тиссэ предложил перед этим обратиться в милицию. И оказался прав. Никандрова нашли в одной из кутузок Дворцового округа.

Выяснилось, что вчера ночью в ресторане «Крыша», что на Михайловской площади, он закутил с приезжими. Пил много, ругался грязно, дрался. Когда тащили в отдел, орал: «Кого забираете, гады?! Эх, зачем я вам только в семнадцатом году свободу дал!»

Все детали происшествия были зафиксированы в протоколе, включая разбитые в ресторане зеркала и нанесённые дежурным сотрудникам лёгкие побои. Сам Никандров схлопотал в стычке фонарь под глазом – за ночь синяк расползся на пол-лица.

Начальник отделения наотрез отказался выпускать бузилу-афериста. Уговоры Александрова не помогли, а только привезённая из Смольного бумага, где официально – чёрным по белому и с синей печатью – было подтверждено, что Никандров никакой не жулик, а исполнитель роли вождя в центральной фильме предстоящего юбилея.

Притихшего буяна увезли из отделения милиции в горкомовском «Руссо-Балте» прямиком на съёмки. По дороге Александров тщательно мазал гримом и припудривал синяк на помятом актёрском лице, но зря – у Финского вокзала тот внезапно разрыдался, смыв слезами все усилия Гриши.

– Не хочу больше Ленина играть, – скулил, уткнувшись в плечо своего освободителя и пачкая пудрой также и Гришин пиджак. – Хочу играть царя. Или хотя бы Керенского…

Отпоили минералкой, наговорили комплиментов и снова запудрили.

И когда Никандров, резко посвежевший после боржома и похвалы, вскочил на броневик – скучавшие на площадке весь день солдаты и матросы грянули такое громогласное «Ур-р-р-р-ра-а-а!», что зеваки за оцеплением подхватили: «Ур-р-р-р-ра-а-а!» А следом и милиция, пешая и конная, что обеспечивала оцепление: «Ур-р-р-р-ра-а-а!» Бросали в воздух шапки, махали ружьями.

Тиссэ едва успевал крутить ручкуDebrie, в азарте забывая даже дышать: сцена получалась превосходно живая – абсолютно правдивая…

Дальнейшие выходки Никандрова были менее оригинальны. Однажды Гриша застал его в холле «Европейской» выступающим с докладом перед норвежской делегацией. Члены её не очень твёрдо были уверены, жив ли ещё предводитель революции; так же не очень твёрдо знали русский и потому внимали рассуждениям с большим пиететом, а после просили автограф. Другой раз Гриша отбил от приставаний актёра горничную, которая не желала крутить шашни с Никандровым, но и не смела сопротивляться вождю.

В день, когда отработали последний ленинский эпизод, Гриша зашёл в ближайшую пышечную и залпом хряпнул стакан какао с молоком. Пообещал себе, что после завершения съёмок выпьет точно такой же – водки. Отдельно – за все никандровские страсти.

Сам актёр остался жить в «Европейской» – его снимал в роли Ленина уже Борис Барнет, в другом юбилейном фильме. А после, по слухам, Никандрова увезли в столицу – играть вождя в постановке Малого театра.


Руки Керенского крупным планом – дать ли узловатыми, как у Микеланджело на сангинах, или гладкими, как у Рафаэля? Первое или второе? Буонарроти или Санти? Изнеженному Кере больше подошли бы рафаэлевские пальцы, но по смыслу кинокартины требовались хищные микеланджеловские. А ведь есть ещё и Дюрер с его костлявыми…

Белую лошадь, что во время июльских волнений упадёт с разведённого моста в Неву, – взять ли живую или мёртвую? Живая будет падать натурально, дёргая ногами, что может вызвать и трагический, и комический эффект. Зато с мёртвой можно сделать бессчётное количество дублей – будет одинаково лететь камнем. Одно или другое? Конвульсии или камень?..

Буржуазную клушу-врагиню – показать ли в широкой шляпе с перьями (как у Мама́ в Одессе) или в котелочке-клош (как у Мама́ в Ленинграде)? Одесса или Питер? Широкие поля или узкие? Или лучше вовсе – вуалетка из рижского детства?.. Невыносимо трудное дело – выбирать!

Сомнения терзали Эйзена, как львы – упавшего гладиатора. Obsession of doubt – одержимость сомнениями – именовал этот свой недуг в откровенных письмах друзьям. Бесконечное колебание мысли, не умеющей остановиться на одном варианте из предложенных памятью и собственной фантазией. Бесконечный бег по кругу, изматывающий хуже лихорадки. Никто не ведал, какой ценой давался ему каждый выбор и каждое, самое пустячное, решение – о найме актёра на секундный эпизод или о детали интерьера на заднем плане.

Недуг проявлялся в творчестве, а в обычной жизни мешал мало. Впрочем, обычной жизни у Эйзена практически не было.

Зато в изобилии были иные недуги, невидимые другим и мучительные для него самого. Кроме сомнений, Эйзена постоянно разрывали тревоги: сойдётся ли отснятый материал в единый фильм? Удастся ли снова собрать на монтажном столе мозаику смыслов – без твёрдого сценария, как это удалось с «Потёмкиным»? Справится ли он и не загубит ли недавний успех провалом? А если загубит – куда податься? Ведь оставаться в профессии после поражения немыслимо. Если загубит – кому уйдут лавры лучшего режиссёра в стране? И к кому уйдёт лучший оператор Тиссэ? И вообще – любит ли его Тис по-настоящему или только делает вид, а в глубине души осуждает? К примеру, за каприз – пить кофе только от «Вольфа и Беранже». И не осуждает ли его официант за доставку заказа на крышу по дюжине раз на дню? И не выглядит ли Эйзен из-за этой прихоти барином в глазах съёмочной группы?

Любая беспокойная мысль вытягивала из подсознания вереницу страхов – и Эйзен перебирал эти чётки, не в силах прерваться. Паясничал, прикрывая тревогу шуточками и розыгрышами, порой вполне хамоватыми. Но из-под маски паяца – он-то знал! – глядели на мир испуганные донельзя глаза ребёнка. Иногда ребёнок не просто боялся, а орал в панике – вернее, это Эйзен орал на площадке: «Гриша, еби твою мать, почему у Керенского губы в помаде, как у педераста? Что за клоун во френче? Стереть идиотский грим!»

Ещё недуг – страсть к работе, а скорее наркотическая зависимость от неё. Ещё – беспримерная слабость воли в отсутствие чужого внимания. Ещё – постоянное подражание великим. Ещё – истерики по ночам, а порой и на съёмках…

В психиатрической клинике закончил жизнь дядя по материнской линии, Николай. Его фотографий не было в рижской квартире, и даже само имя дядино упомнали шёпотом. Рорик дважды спрашивал у Мама́, в чём именно выражалось безумие её брата, и оба раза получал в ответ глухое молчание.

Оттого боялся в себе – всего. Боялся, что истерики со временем перерастут в истерию и заставят валяться по земле, хохоча и брызжа пеной. Что безволие достигнет предела и превратит в живую мумию, не способную даже встать с кровати. Что тревоги обернутся неврастенией, а страхи – dementia praecox, о которой читал в медицинском журнале во время недавней поездки в Берлин. Пожалуй, это был самый страшный из страхов – потерять разум.

Феерия с «Потёмкиным» вызвала столь же яркий карнавал эмоций внутри: фобии и истерики расцвели пышнее, перемежая приступы безудержного счастья и воодушевления. Несомненно, то была плата за успех, и иногда он сомневался, что готов платить по предъявленному счёту. В самые тёмные минуты в своих поступках, желаниях и более всего в фильмах отчётливо видел признаки безумия. Поражался и ужасался палитре собственных диагнозов.

Наслаждение, с которым он командовал толпами статистов, приказывая им то умереть, то воскреснуть, – что это, если не мания величия? Избиение невинных на лестнице в Одессе – что это, если не садизм, чистый и явственный? Жадная потребность питаться восхищением других – что это, если не истерия?

Однако затмение быстро заканчивалось, а вместе с ним таяли и подозрения. Остатки их забивал в самый дальний угол памяти – до следующего раза. Долго собирался к психиатру, чтобы обсудить, и даже сходил пару раз к знаменитому марксизатору фрейдизма Залкинду, но остался разочарован результатом. В телефонной книжке на первый форзац выписал номера трёх светил: психолога, аналитика и гипнотизёра – на крайний случай.

Глубоко погружённый в темы психиатрии, он походя ставил диагнозы конкурентам по цеху: в работах Роома разглядел наслаждение отвратительным, в трудах Кулешова – фетишизм. На этом фоне собственные неврозы казались более продуктивными для профессии режиссёра. Это утешало, но не успокаивало.

Он искал – способ, или рецепт, или хитрость, любой мало-мальский костыль, чтобы самому справиться с недугами. Завёл интимный дневник и отмечал в нём градусы душевных состояний. Писал только по-немецки, не устояв перед соблазном анализировать себя на языке Фрейда.

Немецкий был гармоничен и строг, словно механический балет, и так же завораживал. Глаголы распадались на части и сливались в зависимости от места в предложении. Времена сочетались друг с другом, образуя логические пары и не допуская ложных комбинаций. Слова имели свои места и блюли порядок – следовали в речи одно за другим, одно за другим, одно за другим… Каждое слово – самый точный и тонкий оттенок смысла из возможных: понятия делились на части, как фигуры в калейдоскопе, а части, в свою очередь, на более мелкие и мельчайшие – и каждая, крупная и маленькая, фигура этой прекрасной геометрии имела своё наименование.

Этот язык был предназначен для анализа, философского или душевного. На его многосложную и жёсткую грамматику Эйзен натягивал свои мятущиеся чувства, фиксируя их самыми точными словами из возможных, – и чувства застывали, распятые. На сердце легчало. Кажется, душевный костыль был найден.

Эйзен полюбил сидеть за столом и писать. Это было как раз в перерыве между авралом «Потёмкина» и авралом «Октября», когда душа жаждала очередного рабочего запоя, а съёмок не было. И он ушёл в запойное письмо. От анализа своей души перешёл к анализу своих фильмов и начал регулярно снабжать прессу статьями о собственном творчестве, потом о кинематографе в целом.

2

Стихотворение поэта Геннадия Фиша о съёмках фильма «Октябрь». Цит. по: Кушниров М. Эйзенштейн. М.: Молодая гвардия. 2016. С. 204.

Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг

Подняться наверх