Читать книгу Восьмая шкура Эстер Уайлдинг - Холли Ринглэнд - Страница 9

После сэндвичей с сыром и салатом Эстер открутила крышку термоса и стала разливать чай в стаканчики, которые подставляли ей Куини, Нин и прочие женщины ее рода, сидевшие на складных стульях. Эстер распечатывала упаковки печенья и пускала их по кругу.

– Здравствуй, Корал, – сказала Эстер одной из младших двоюродных сестер Нин, наполняя ее стаканчик.

– Ya, Старри, – ответила Корал с застенчивой улыбкой.

– Как стажировка? – беззаботно спросила Эстер, коротко взглянув на татуировку в виде листа эвкалипта, украшавшую лодыжку Корал. Работа Фрейи.

– Хорошо, – порозовев, ответила Корал. – Твоя мама – удивительный человек.

В душе у Эстер сцепились гордость и зависть, но она постаралась скрыть чувства улыбкой.

– Ya pulingina, Старри, – вступила в разговор Роми, старейшина рода Нин. – Добро пожаловать. – Она облизала с пальцев кокосовую стружку и с довольным видом пошевелила бровями. – Рада тебя видеть.

– И я тебя, тетя Ро. – Эстер обрадовалась, что можно переключиться на что-нибудь еще.

– Пойдешь? – Тетя Ро оглядела Эстер с головы до ног. Та выдержала взгляд.

– Я больше не плаваю в море, тетя Ро. Вы что, забыли?

После того как Аура покинула их, Эстер поклялась, что больше никогда в жизни не шагнет в воды океана.

Тетя Ро невозмутимо разглядывала Эстер.

– Тебя не было очень долго, – объявила она.

– Да, меня долго не было. – Эстер налила стакан чая и себе. – Как продвигается дело? – Ей очень хотелось сменить тему. С самого детства Эстер приходила посидеть на песке, пока Нин и Куини собирают раковины, но сама к ним не присоединялась. Куини еще в детстве объяснила ей, что kunalaritja, искусство нанизывания ожерелий, ей знать не полагается.

– Хорошо. Но тревожно. В последний раз я видела столько раковин только в молодости. Когда их собирала мама. Или ее мама. Или Пилунимина. – Тетя Ро поцокала языком. – В океане слишком жарко. Rikawa[28] погибает.

Слушая тетю Ро, Эстер зарыла руки в песок и сжала в кулаки – ей хотелось что-нибудь удержать. Пару радужных раковин. Засыхающие водоросли.

– Помнишь историю Пилунимины?

– Да, тетя Ро.

Эстер следом за Нин и Аурой идет по тихому вестибюлю художественной галереи. Девочки дрожат от восторга; перед ними Фрейя, Куини, тетя Ро и Зои – двоюродная сестра Куини. Зои в униформе, как у всех в галерее. Она ведет их в прохладный сухой зал, где собраны самые разные тумбы с выдвижными ящиками, полки и лампы. Эстер с восхищением смотрит на большую морскую раковину на черном шнурке, которая висит у Зои на груди. Зои выдает им тканевые перчатки и подводит к витрине с ящиками. Куини и тетя Ро держатся за руки. Зои медленно выдвигает один ящик. Все, кажется, затаили дыхание: Зои извлекает на свет самое старое ожерелье из коллекции kanalaritja[29], что хранится в галерее, – длинную, ослепительно переливающуюся нить радужно-голубых острых завитков, некогда принадлежавшая Пилунимине.

По дороге из Солт-Бей тетя Ро рассказывала о женщинах пакана[30]. Такой была и Пилунимина, которую еще девочкой похитили европейцы, охотники на тюленей, и которая двадцать жутких лет выживала, переходя от одного такого охотника к другому и переселяясь с одного острова на востоке Бассова пролива на другой. О женщине, которая взбунтовалась против навязанной ей религии и, несмотря на наказания, продолжала придерживаться традиций и ритуалов, подобных kanalaritja.

Эстер склоняется над ожерельем Пилунимины, раковины на котором нанизаны от малых к большим. Зои рассказывает, что Пилунимина создала его в 1854 году, когда ей было за пятьдесят, а жила она тогда в нужде. Эстер пытается понять, как можно было сотворить эту сияющую, сильную, вечную красоту во времена таких страданий. И все же вот оно, переливается в свете ламп – сделанное вручную ожерелье из раковин; ему полтора века, в нем мудрость многих женщин, в его мерцании – все краски моря, звезд и луны.

Куини опускается на колени рядом с Нин, Аурой и Эстер.

– Kanalaritja – наша история, которая непрерывно соединяет прошлое, настоящее и будущее.

Эстер раскрыла ладони, чтобы захватить еще песка, и взглянула на Нин и ее семью. Люди этого рода вынесли все тяжести колонизации – и выжили, а теперь их море опасно нагрелось. Ламинария умирает. Не будет водорослей – не будет и раковин. У Эстер свело желудок.

– Мы собираем раковины для особой выставки, – звонко объявила Куини. – Нин уже говорила тебе? Она работает вместе с Зои. – Лицо Куини светилось от гордости. – Наши ожерелья повезут в турне по всей Тасмании. Нин и Зои сейчас заканчивают советоваться с галереей и общиной, а еще на этой выставке будут работы нашей Нинни. Она теперь человек влиятельный: в галерее на Саламанка-маркетс раскупили ее первую коллекцию kanalaritja, а несколько скульптур забрали. – Куини подмигнула.

– У тебя была выставка? – Эстер с восхищением взглянула на Нин. – Когда?

– С полгода назад. – Нин просияла. – Сейчас я леплю скульптуру, выставим ее во время тасманийского тура.

– Нин, – ахнула Эстер, – так ты самая настоящая художница? Я и не знала.

– Я писала тебе про выставку. И приглашение посылала, – довольно сухо сказала Нин.

– Ну что? – Куини вскочила с раскладного стульчика, и Эстер мельком увидела выглянувшую из-под рукава татуировку – серо-голубой рыбий хвост. Работа Фрейи. – Продолжим?

Нин обняла Эстер, и они стали смотреть, как женщины возвращаются на мелководье.

– Прости, Нин, – сказала Эстер, скручивая между ладонями бумагу из-под сэндвичей. – Прости, что пропустила твою выставку. После ее ухода я перестала проверять почту, соцсети, вообще все перестала проверять. Решила, что, если случится что-нибудь важное, мне позвонят на работу.

– Это же ужасно – не подпускать к себе тех, кто тебя любит.

– Какая я была сволочь. – Эстер помолчала, и слова повисли в воздухе. Не смея смотреть на Нин, она перевела взгляд на женщин ее рода, стоявших на мелководье. – Но мне до сих пор очень важно приезжать сюда. Спасибо. Спасибо, что снова меня позвала.

– Всегда пожалуйста, Старри, – вздохнула Нин. – Сволочь ты или нет – без разницы.

Они стали смотреть на женщин вместе. Левые руки поднимают водоросли, правые проводят по ним, ища ракушки.

– Я лечусь тем, что бываю среди них, – сказала Нин. – Отношений крепче, чем с этими женщинами, у меня в жизни не было.

– Могу себе представить. – Эстер смотрела на женщин. В детстве она почитала себя счастливой, ведь ей выпала удача слушать их рассказы. – А что с выставкой? Которую вы повезете по всей Тасмании? В голове не укладывается.

– С выставкой все хорошо. Пожертвования уже пошли. Твоя мама на тату-фестивале в Мельбурне объявила сбор средств, она там была ведущей. Ну, ты знаешь. Она сильно помогла.

– Конечно знаю. – Эстер набрала в грудь воздуха. О том, как ее родители прожили этот год, она не знала ничего.

– Удивительно, да? На том фестивале все свободное время в ее расписании расхватали за двадцать минут, и все равно женщины стояли в очереди – просили наколоть им созвездия, просили, чтобы их записали, если остались свободные места. Фрейя перечисляла в наш фонд часть денег от каждой татуировки. Благодаря этому про фонд и узнали.

Эстер выдавила улыбку:

– Если маме что западет в сердце, ее не остановишь.

– Это точно.

– Куини сказала, что на выставке будут твои новые ожерелья?

Нин застенчиво покраснела – редкое зрелище.

– Я сейчас работаю над собственной коллекцией, небольшой, и помогаю женщинам общины – тем, кто еще только учится.

Эстер открыла рот и в изумлении покачала головой.

– Помнишь, как вы с Аурой взяли меня с собой к могиле Вупатипы?..

– «Взяли»! – Нин шутливо бросила в Эстер горсть песка. – Ты спряталась в кузове пикапа. Я на десять лет постарела!

– Я так и сказала, – улыбнулась Эстер. – Вы взяли меня с собой.

Нин фыркнула.

– Помнишь, как мы стояли там, над могилой Вупатипы? – Эстер посерьезнела. – Ты тогда сказала, что сделаешь все, чтобы однажды это произошло.

Стояла весна. Нин исполнилось семнадцать, она только-только получила водительские права. Готовясь к экзаменам в автошколе, они с Аурой лишь и обсуждали, что предстоящую поездку – точнее, только это Эстер и смогла подслушать, припав ухом к стене спальни. Они собирались на восточное побережье, к холму, с которого смотрела на море могила великой женщины. Полюбоваться, как цветут подснежники Вупатипы. Эстер услышала, как приглушенный голос Нин за стеной предложил Ауре: «Давай отвезем ей несколько раковин».

Эстер знала о Вупатипе от тети Ро и решила, что не даст Нин и Ауре поехать на могилу без нее. На могилу Вупатипы, которую еще подростком похитили и сделали рабыней европейцы-зверобои. Вупатипа, которая, подобно всем женщинам и девушкам пакана, отлично плавала, ныряла в ледяную воду и спасала державших ее в рабстве мужчин. Вупатипа, которой никто не пришел на помощь, когда она в этом нуждалась. Она бежала с другими рабынями-пакана, за ними отрядили погоню. В газетной заметке, посвященной ее смерти, говорилось: «Возможно, она скончалась от ран, полученных во время поимки, которая, без сомнения, происходила не без кровопролития». После убийства Вупатипы на место ее гибели положили могильный камень. Надпись на нем гласила: «От белых друзей Вупатипы». Эта могила до сих пор оставалась единственным захоронением человека из племени пакана. Через несколько десятилетий после смерти и похорон Вупатипы, в самом конце XIX века, могилу – «для научных целей» – разрыл Музей Тасмании. Останки Вупатипы сложили в коробку, на которой было написано: «Местная смородина» – и отправили в Нипалуну, в Хобарт. Мнением людей насчет эксгумации никто не поинтересовался. Прошло почти сто лет, прежде чем останки Вупатипы вернулись в общину пакана. Европейская могила этой женщины так и осталась пустой. Говорят, подснежники цвели в изголовье могильной плиты каждую весну.

«Думаешь, подснежники и правда цветут для нее?» – спросила Аура Нин.

Эстер, которая подслушивала через стенку, составила план.

В день поездки она спряталась в кузове пикапа и всю дорогу пролежала, рассматривая изменчивое небо. Когда пикап наконец остановился, она сунула голову в кабину и заверещала – решила напугать Нин и Ауру.

Аура и Эстер задержались, чтобы Нин первой подошла к пустой могиле Вупатипы. Вокруг плиты цвели подснежники. После к Нин присоединились сестры, и они все втроем уселись вокруг того, что когда-то было местом последнего упокоения рабыни. Нин рассыпала в головах надгробия белые раковины. В изножье положила несколько толстых плетей высохших водорослей. Пока они сидели у могилы, она не произнесла почти ни слова. Когда тени стали удлиняться, Нин поднялась. Сжала кулаки. «Я сделаю все, чтобы люди узнали об этой luna rrala[31]. О наших женщинах, нашей силе. О нашей красоте. О нашей культуре».

Эстер вынырнула из воспоминаний, снова сосредоточившись на женщинах на мелководье.

– Мало кто остается верным своим обещаниям. А ты исполнила обещанное. Нин, ты просто космос.

Нин отмахнулась от похвалы, но на Эстер взглянула с благодарностью, после чего повернулась и стала смотреть, как Куини и ее семья собирают раковины.

– Вот он, источник моего вдохновения, – сказала она.

Эстер проследила за ее взглядом. На берегу сидит Аура и наблюдает, как Куини учит женщин, какие раковины выбирать, а какие – выбрасывать. Улыбается, переводит взгляд на Эстер. «Похоже на тайный язык», – говорит сестра. В тихом голосе звучит восторг.

– Она бы тобой так гордилась. – У Эстер дрогнул голос. – Аура с ума бы сошла от радости за тебя.

Нин обхватила себя за плечи и кивнула.

– Ей с тобой повезло, Нин. У меня никогда не было такой подруги. – Эстер набрала горсть песка и стала пересыпать его из ладони в ладонь. – У меня была только Аура.

– Ну-ну. – Нин обняла ее, утирая глаза.

– Ты знаешь, о чем я. Да, ты всегда была рядом со мной. Еще у меня были папа, тетя Эрин и иногда – мама. В детстве, наверное, Том. Брр. – Эстер передернулась, вспомнив, как прижималась к нему прошлой ночью. – Но так, как вы с Аурой, я ни с кем не дружила.

– А на западном побережье? Ты же мэр – целого города или вроде того? Все еще не встретила там своих женщин?

Эстер коротко усмехнулась:

– Какой там город. Просто старый медный рудник на реке, домики переделали в коттеджи для туристов. На союз сестер не тянет.

– Да, понимаю, – сказала Нин. – Кому же хочется дружить с начальством.

От ответа Эстер спас телефон Нин. Та какое-то время слушала, после чего показала Эстер оттопыренный большой палец и нажала «Отбой».

– Твой пикап пока на лом не пойдет, – торжествующе объявила Нин. – Ему нужны новое ветровое стекло и рихтовка. Завтра у Нифти закрыто, но он велел позвонить в понедельник. Тогда и узнаем, во что обойдется ремонт.

У Эстер подскочил пульс. Вчера на последней заправке она и так превысила лимит на счете.

– С твоим пикапом все будет нормально, – подбодрила Нин, неправильно истолковав тревогу на лице Эстер. – С тобой все будет нормально.

Эстер была уверена в чем угодно, только не в этом.

– У тебя сегодня еще есть дела?

– Встреча с галеристами. А у тебя?

Ответ Эстер прозвенел колоколом:

– Мне надо похоронить лебедя.

Нин долго не сводила с нее глаз.

– Kylarunya?

Эстер кивнула.

– Ты точно справишься?

Глядя на золотистые завитки водорослей на мелководье, на ритмично накатывающиеся на берег волны, Эстер кивнула.

– А где? Уже знаешь?

Эстер покосилась на Нин.

– Ах да, – сказала та, поняв все по ее лицу. – Ты похоронишь ее там.

Эстер внимательно всмотрелась в вечереющее небо.

– До первой звезды, – сказала она и начала собирать вещи.

* * *

Когда Эстер вернулась в Дом-Ракушку, к свету уже начинали примешиваться оттенки красного. Сад погружался в сумерки, и тент, под которым проходил вечер памяти, казался кораблем-призраком.

«Комби» стоял на подъездной дорожке, работая на холостом ходу. Фары освещали прислоненную к стене дома лопату с прикрученной к черенку скотчем запиской. Рядом, на земле, лежал букетик розовых маргариток.

Эстер вышла из машины и в тускнеющем свете стала читать записку отца.

Старри,

Мы не обсудили, где ты собираешься ее похоронить. Заверни ее во что-нибудь, что со временем разложится, во что-нибудь хлопковое или шерстяное, ладно? Главное, чтобы могила была не меньше трех футов в глубину. И копай пошире, чтобы стенки не осыпались. Могила должна быть достаточно большой, чтобы птица легла в ней свободно. Когда будешь забрасывать землей, время от времени утаптывай слои. Как закончишь, сделай небольшую насыпь, земля потом осядет.

Старри, похороны лебедя могут оказаться очень нелегким делом. Я сейчас вышел на пробежку, но скоро вернусь готовить ужин. Если хочешь, заезжай за мной. Тебе не обязательно хоронить птицу в одиночестве.

Папа

P. S. Я нарвал маргариток – вдруг ты захочешь положить их в могилу.

Эстер дважды перечитала записку, сложила ее в маленький квадратик и сунула в карман. Год прошел, а Джек все еще бегает по вечерам. Делает вид, что бегает, чтобы взбодриться, а не исполняет тот же ритуал очищения на берегу, что и весь год с того дня, как Аура пропала без вести.

– Папа? – позвала Эстер, войдя в дом.

Никто не ответил.

– Мама?

В ответ прозвонили на кухне часы – как всегда, запнувшись.

Эстер прошла по прихожей, не глядя на закрытую комнату Ауры. Не позволяя себе мысленно открыть ее. Порывшись в ящике с бельем, Эстер вытащила первый попавшийся шерстяной плед, поймав себя на мысли о том, что птице нужно что-нибудь не хлопковое, а шерстяное. Надо, чтобы ей было тепло.

У себя в комнате Эстер захватила перчатки и налобный фонарик и отправила их в сумку вместе с пледом. Сердце билось слишком быстро, и Эстер медленно выдохнула.

Выждав пару секунд, она полезла под кровать.

* * *

Эстер закончила раскапывать мягкую землю за Звездным домиком, когда на небе уже мерцала первая звезда. На лбу у Эстер бусинками выступили капли холодного пота. Она остановилась перевести дух. Постояла, опираясь на черенок лопаты. Под ногти и в трещины на руках набилась черная земля.

Испуганная Аура сидит лицом к солнцу, ветер играет с ее волосами. Рядом грустная Нин, она хочет взять Ауру за руку. Позади них, на расстоянии, стоит Эстер.

– Что, девочки? – Фрейя идет к ним, проваливаясь в песок. Они выбрались на пикник на берегу – Фрейя в кои-то веки «взяла выходной» в своей тату-студии. Аура первой заметила крошечного тюлененка, запутавшегося в водорослях. Малыш неподвижно лежит на боку.

– Мама, он умер? – дрожащим голосом спрашивает Аура; Фрейя уже стоит рядом.

Эстер смотрит на мать, и ее пробирает холодная дрожь. Фрейя падает на колени, берет малыша на руки, обнимает.

– Мама, – тихо повторяет Аура.

Эстер бросается к Нин и утыкается лицом ей в плечо.

Потом Фрейя роет яму за Звездным домиком; по ее просьбе девочки нарвали маргариток. Фрейя сжимает их в кулаке – у нее побелели костяшки пальцев. Наконец она бросает цветы в могилу, берет лопату и начинает забрасывать могилу землей.

– Моя любовь тебя не оставит, – шепчет Фрейя. – Моя любовь тебя не оставит. – Всхлипывания прерывают ее слова.

Эстер, замерев, смотрит, как земля покрывает розовый сверток на дне ямы: Фрейя закутала тюлененка в их детское одеяльце, найденное в глубинах бельевого шкафа. Эстер думает: «Под землей, наверное, холодно», – странная мысль.

Наконец тюлененок зарыт. Эстер пытается прижаться к Фрейе, но мать смотрит на нее глазами, похожими на пустые комнаты.

* * *

Порывшись в рюкзаке, Эстер достала налобный фонарик. Приладила его на голову так, чтобы он не давил на болезненную шишку на лбу. Включила. Лебедь, завернутый в плед Нин, лежал у ее ног. Эстер прикусила щеку. Постояла, ничего не делая.

– Да ну на хер, – буркнула она, ни к кому не обращаясь.

Сделав несколько резких вдохов, чтобы взбодриться, Эстер развернула плед. Мертвые глаза черного лебедя. Красный клюв раскрыт. Трещины на лобовом стекле.

Эстер, дрожа, расстелила шерстяное одеяльце и, бережно поддерживая голову лебедя, перетащила птицу на него. Завернув лебедя, она для надежности намотала концы пледа себе на руки и опустила птицу в могилу.

Букетик розовых маргариток полетел в темный зев земли – цветы словно светились на дне ямы сами по себе. Эстер постояла, глядя в яму, и прошептала:

– Моя любовь тебя не оставит.

Когда она подбирала плед, из него что-то выпало. Два черных перышка. Потом еще одно. И еще. Эстер развернула плед и нашла еще четыре пера. Собрав их, она бережно сунула перья в задний карман.

Тяжело дыша, Эстер принялась забрасывать могилу землей. Они с Аурой – дети моря и неба с их первого вдоха на земле. Аура родилась в летние дни, когда появляются на свет тюленята. Эстер – зимой, когда лебеди выводят птенцов. Об этом им говорили сказки Фрейи и их имена. Аурора Сэль. Эстер Сване.

От работы разболелись плечи, на ладонях налились саднящие пузыри. Эстер старалась не думать о лебединых костях, о тюленьих костях, о детском одеяльце, что покоились на глубине трех футов в земле, на которой Ауру в последний раз видели в живых. Перья, спрятанные в кармане, прожигали дыру в ее совести, и она старалась не думать о них. Эстер пыталась похоронить собственные мысли о банковском счете, на котором пусто, о хаосе, который она оставила в Каллиопе. И о всепроникающем страхе: что еще может пойти к чертям из-за того, что она сделала ошибку, вернувшись домой? Эстер продолжала забрасывать могилу землей.

«Моя сестра-лебедь». Аура улыбается ей в тусклом свете пасмурного дня, они сидят на белом песке, привалившись спинами к одному из семи гранитных валунов. Смотрят, как над морем летят черные лебеди, как ртутью вспыхивает на солнце белый испод черных крыльев.