Читать книгу О милом зайчике в кудряшках - Илья Korshun Корпушов - Страница 4
О милом зайчике в кудряжках
ОглавлениеЯ тебя нашла…
В ту ночь лунная пурга была не злой, а скорее задумчивой. Она почти не мела, лишь осыпалась сверху редкими, пушистыми хлопьями, которые не жалили, а нежно облипали кожу, таяли на ресницах солёно-сладкими слезами. Небо казалось аквамариновым — светлым, с примесью синего, словно кто-то развёл ночь в стакане родниковой воды. И в этом полупрозрачном мареве я впервые увидел тебя.
Ты сидел на замшелом камне у самой кромки застывшего озера — и в нём, в этом озере, отражались твои глаза. Такие же чёрные, глубокие, с живым мерцанием где-то на дне. Я подумала: если нырнуть в них, то уже никогда не выплыть — и не захочется.
Твои кудряшки — мягкие, словно только что распустившиеся папоротники — трепал ветер. Они то закрывали уши, то вдруг открывали их, и тогда ты смешно поводил одним ухом, прислушиваясь к пурге. А потом ты улыбнулся. И в этой улыбке было столько света, что даже лунная ночь показалась мне ярким полднем. Я увидела твои нежные зубки — с двумя острыми резцами, которые делали тебя похожим на маленького, но отважного лесного духа. А на щеках — вечно румяных, как два лепестка дикого пиона — появились ямочки. Совсем крошечные, но в них, казалось, можно спрятать по капельке счастья.
— Ты не замёрз? — спросила я шёпотом, боясь спугнуть это видение.
Ты мотнул головой, а потом вдруг протянул мне что-то. Я наклонилась — это был кусочек лосося, янтарно-розовый, ещё хранящий прохладу реки.
— Это мне? — удивилась я.
Ты кивнул и так мило, так доверчиво засмеялся, что я понял: ты любишь рыбку. Особенно лосось. И делишься самым дорогим. В моей груди тогда что-то оборвалось и завязалось заново — более крепким, неразрывным узлом.
Мы сидели рядом, и пурга укутывала нас в свой мягкий кокон. Я смотрела, как твои кудряшки серебрятся от инея, как твои глаза тонут в тенях, то вспыхивают отражением моей собственной радости. И чувство, которое поднималось во мне, нельзя было назвать просто «влюблённостью». Это была искренняя, до боли нежная любовь. Та, что не требует ничего взамен — только видеть, как ты жуёшь свой лосось, как ямочки на щеках появляются и прячутся, как острые резцы мелькают в улыбке.
Может быть, однажды эта ночь забудется. Сотрётся под тяжестью других ночей. Но я точно знаю: образ тебя — милого зайчика в кудряжках, с глазами-озёрами и вечно румяными щеками — останется в моей памяти навсегда. Как самый светлый, самый тёплый сон, который я когда-либо видел наяву.
И если вдруг ты спросишь меня через много лет: «А ты помнишь?» — я просто улыбнусь в ответ. Потому что такую любовь не забывают. Ею дышат.
Мы сидели молча. Я боялась дышать, потому что каждый выдох поднимал в воздух крошечные льдинки, и они, кружась, оседали на твоих кудряшках. Ты походил на ожившее облако, которое кто-то случайно украл у рассвета и посадил на этот камень среди зимы.
Пурга постепенно утихала. Луна выглянула из-за рваных туч и залила всё вокруг светом — не белым, а каким-то древним, голубоватым, будто вода в горном озере на закате. И в этом свете ты обернулся ко мне всем телом. Твои большие глаза теперь смотрели не вдаль, а прямо в меня. Я почувствовала, как что-то тёплое разливается под рёбрами — словно там, в груди, зажгли маленький, но очень упрямый фонарик.
— Расскажи мне что-нибудь, — вдруг попросил ты. Голос у тебя оказался тихим, чуть хрипловатым, как треск первого льда на реке.
Я растерялась. Что можно рассказывать зайчику в кудряшках, который ест лосося и улыбается так, что у него на щеках появляются ямочки? Разве есть слова, достойные такого слушателя?
— О чём? — спросила я.
Ты задумался. Покрутил в пальцах — нет, в лапках, потому что они были именно лапками, мягкими и пушистыми — кусочек замшелого мха. Потом посмотрел на меня и сказал:
— О любви.
Я тихо засмеялась, чтобы не спугнуть ночь.
— Но я же смотрю на неё прямо сейчас, — ответил я. — Зачем о ней рассказывать, когда она сидит напротив и жуёт лосось?
Ты замер. Резцы твои показались на мгновение — острые, белые, почти детские. А потом ты опустил глаза, и румянец на щеках стал гуще, темнее, словно кто-то добавил в акварель каплю вишнёвого сока.
— Так нельзя, — прошептал ты. — Нечестно.
— Что именно?
— Говорить такие вещи просто так.
Я наклонилась ближе. Снежинка упала мне на губу, и я сдула её. Ты поднял глаза — и в них, в этих ночных озёрах, я увидел себя. Маленького, растерянного, но бесконечно счастливого.
— Это не «просто так», — сказал я. — Это искренне. Я не знаю твоего имени. Не знаю, откуда ты пришёл и куда уйдёшь, когда закончится эта пурга. Но я знаю, что никогда не забуду, как ты делился со мной лососем. Как твои кудряшки пахнут мятой и снегом. Как у тебя дрожат ресницы, когда ты смущаешься. И если это не любовь — тогда пусть у всего в мире не будет названия.
Ты молчал долго. Так долго, что я уже испугалась — не сказала ли лишнего. Но потом ты вдруг взял мою ладонь в обе свои лапки. Они были холодными, но мягкими, как два кроличьих уха, которые решили согреть меня.
— Я тоже, — выдохнул ты. — Тоже чувствую. Только не умею так красиво говорить.
— Не надо красиво, — улыбнулась я. — Ты просто будь. А я буду смотреть.
И мы снова замолчали. Пурга улеглась окончательно. Луна повисла прямо над нами, и её свет стал густым, почти осязаемым — из него можно было бы шить платья для фей или зайчиков в кудряшках. Где-то далеко, подо льдом, вздохнула рыба. Может быть, лосось. Может быть, просто ветер.
Я знала, что эта ночь кончится. Что придёт утро, и снег растает, и, возможно, ты исчезнешь, как исчезают самые лучшие сны. Но пока ты сидел рядом, положив голову мне на плечо, а твои кудряшки щекотали мою шею — пока длилась эта минута, я была самым богатым человеком на земле.