Читать книгу Лю - Илья Носырев - Страница 3

Зрители начали прибывать с самого утра. На каменистую площадку между соседней горой и цирком то и дело садились роскошные яхты, лодки попроще и даже какие‐то утлые судёнышки с ярко размалёванными корпусами, обладатели которых, наверно, продали последнее, чтобы купить билет на наше представление. Вершина нависавшей над сценой пирамиды тонула в серых гадких тучах, моросил холодный дождик. Гости двигались к цирку по узкой тропинке, ворча и жалуясь на слякоть. Я то и дело доставала из рюкзака свой спутник и спрашивала о погоде.

– В ближайшие два часа дождь не прекратится, – отзывался гнусный мерзавец. Но в полдень выглянуло солнце.

Гости разбредались по многоярусным зрительским рядам, рассаживаясь по скамьям. Самые дорогие ряды были наверху – почти на одном уровне с вершиной пирамиды. Снизу, где усадили меня, конструкция казалась невероятно огромной – она закрывала солнце. Было в этом сооружении что‐то одновременно безвкусное и притягательное. Это я и люблю в цирке.

Клёпа поднялся на небольшой помост у основания пирамиды, указал на яркую крышу забегаловки, куда многие гости отправились за попкорном, и начал декламировать:

Мне Клёпины стихи всегда нравятся – он как никто умеет передать самую суть момента. Но зрители приняли их довольно кисло. Никто не понял, что это и зачем.

– Что за развалюху они соорудили? – ворчал сидевший рядом со мной лысоватый мужчина, окидывая взглядом нашу пирамиду. – Какой‐то каменный век!

– За что мы такие деньги платили? Стишки послушать? – вторила ему жена.

После декламации Клёпа и Фабио начали запускать воздушных медуз: раскручивали плоских, лёгких, размером с круглую столешницу, розовых животных – и отправляли их делать длинные круги вокруг пирамиды.

На лету медузы громко и тревожно урчали, словно заброшенные в космос коровы. По-моему, это было очень смешно: они уносились за пирамиду, а потом с громким мычаньем снова возникали из-за неё, задумчиво шевеля белыми краями.

Когда вся дюжина медуз летала по сцене, клоун вдруг неожиданно вскочил на одну – и понёсся наворачивать круги, кидая зрителям цветы из своих обширных карманов. А вслед за ним вскочил на другую медузу и Фабио. Они летали, перепрыгивая с одной медузы на другую и делая удивительные кувырки над пирамидой.

Гости реагировали сдержанно. Зрелище понравилось в основном детям. Но взрослые приехали сюда ради глоцца и только ради него. В воздухе запахло скукой – зрители стали шуметь и даже препираться друг с другом. Где‐то на самом верху заплакал маленький ребёнок.

– Какие дураки притащили сюда младенца? – возмутились соседи несносного малютки. – Им что, не с кем его дома оставить? А если глоцц выскочит и начнёт всё крушить? А если он мамашу сожрёт на глазах у ребёнка, какая травма для него будет на всю жизнь!

Но видно было, что их заботит не нежная психика ребёнка, а его громкие крики, мешающие им смотреть представление.

– Вас не спросила, – огрызалась мамаша, удерживающая младенца в перекинутой поперёк тела полосе ткани. – Современная мать имеет право брать своё дитя туда, куда считает нужным! И орать он тоже имеет право! Я ничего своему ребёнку не запрещаю. Вы хотите, чтобы он вырос закомплексованным неудачником?

Под эти препирательства, шум и нездоровый хохот на разных ярусах прошли первые двадцать минут постановки. Медузы явно задержались на сцене, да и сменившие их атлеты, похоже, специально тянули время. И меня охватило дурное предчувствие: почему не начинается выступление? Вдруг глоцц отказался идти с мамой? Я не представляла, как его можно уговорить или тем более заставить. Это значило, что наши с мамой планы перебраться с Барахута куда‐то поближе к цивилизации пошли прахом.

Но тут техники включили туш, и из репродукторов донёсся громовой голос Фабио:

– Дамы и господа! Сейчас вы увидите единственный в своём роде, самый смелый во Вселенной цирковой номер! Неподражаемая Алисия Гонсалес пройдёт по опасному пути и поднимется на самую вершину пирамиды вместе со своим питомцем – ручным глоццем!

Директора цирка сменил Клёпа:

– История, которую мы расскажем вам сегодня, – древняя как само человечество. Это история о судьбе и нашем выборе, о любви и храбрости. Жил некогда на свете царевич, родившийся под несчастливой звездой. Гадальщики предсказали его родителям, что он погибнет от нападения животного – и велели ему остерегаться крокодила, змеи и собаки…

С нижнего яруса пирамиды упала покрывавшая его блестящая ткань, и зрители увидели маму, стоящую на маленькой круглой площадке. Она была одета так кричаще, как умеют одеваться только цирковые актрисы: в тюрбан с пером, блестящие шаровары и искрящуюся куртку. Эх, цирк! Блеск и искры я бы тебе ещё простила – но маму вдобавок одели мальчиком и даже приклеили ей чёрные щегольские усы. Надо же было так упаковать красивую женщину!

Впрочем, этот маскарад, конечно же, придумала сама мама. Поклонившись зрителям и бросив первым рядам весёлый взгляд, она пошла по туго натянутому канату, соединяющему её площадку с соседней.

– Родители так любили сына, что решили запереть его во дворце. А как же иначе? Ведь за стенами он мог наступить на змею, упасть в болото к крокодилу или угодить в зубы невоспитанной овчарке.

Мама, оказавшаяся на соседней площадке, огляделась и недовольно развела руками: дальше двигаться было некуда – даже канат, по которому она сюда пришла, уже успели отстегнуть, и он болтался в воздухе.

– Но вот однажды в гости к царю прибыл посол соседней страны и привёз подарок: животное, которого царевич никогда не видел – маленького щенка. «Что это за зверь?» – восхитился царевич. «Это, ммм… собака, – вынужден был признаться царь. – Но оставить её у себя мы никак не можем».

Мама упёрла руки в боки и возмущённо затопала ногами.

– «Хочу собаку!» – завопил царевич. – «Хочу, хочу, хочу! Жизни без неё не мыслю!» Делать нечего: пришлось царю согласиться.

При этих словах по блестящей ткани вокруг площадки пробежал многоцветный отблеск – и к ногам мамы бесшумно скользнул глоцц.

Я физически ощутила напряжение, разлившееся вокруг, как электричество в предгрозовом воздухе. Пока Клёпа и Фабио развлекали публику, зрители храбрились, убеждая себя, что их ждёт пусть и не совсем заурядное, но всё‐таки не выходящее за рамки разумного представление. Но когда они увидели чудовище рядом с мамой, шум стих, будто его выключили – и наступила испуганная тишина.

Даже издали глоцц ужасал – все, кто видел ролик, запечатлевший бойню в монастыре, или любую из сцен охоты на этого зверя, наверняка вздрогнули и покрылись холодным потом. Над ареной светило жаркое солнце, но разноцветные линии, из которых состояло чудовище, сияли так же ярко, как и ночью, а его страшные пустые глазницы смотрели, не мигая, на каждого сидящего в зрительских рядах.

А я вдруг поняла, что впервые вижу на морде глоцца какие‐то эмоции: он казался растерянным и одновременно взбудораженным. Видно было, что ему не нравится, что он вдруг оказался среди такой толпы.

Некоторое время зверь стоял на месте, высоченный и худой, похожий на слепого нищего, и вертел узорами морды то в одну сторону, то в другую – а затем повернул голову к маме. Она тихо сказала ему что‐то – и легко побежала к следующей круглой площадке по натянутому низко над землёй канату, который успели пристегнуть монтажёры. Когда канат был уже позади, она обернулась и посмотрела на зверя – ну что же ты?

И глоцц мигом очутился рядом с ней.

Он прошёл по канату, как ток по проводу: только что был там – и вот уже здесь, только верёвка задрожала от промчавшихся по ней ослепительных линий.

Зал, который ещё мгновение назад вздохнуть не смел, тихо ахнул. Многие привстали с мест, не сводя глаз с живого клубка ярких огней. А мама между тем двигалась дальше.

Она делала осторожные, точные шаги по тонкому, как струна, канату. Звёзды и планеты, как же это было страшно! Худенькая, хрупкая женщина, лёгкой поступью двигающаяся всё выше по лесенкам и снастям пирамиды, и чудовище, которое неуловимым для глаза движением прорастало сквозь воздух, всё время оказываясь рядом с ней.

– Недолго царевич оставался взаперти: когда родители подарили ему собаку, они поняли, что судьбы избежать не получится. Да он и сам просил его отпустить: чему быть, того не миновать, а раз так, надо успеть повидать мир. И вот царевич сменил роскошные одежды на простой плащ странника и отправился за границу.

В этом номере глоццу предстояло продемонстрировать свою первую необычную способность.

– Прибыл царевич в столицу соседнего государства и стал прогуливаться по улицам. Взгляд его упал на высокую башню, стоявшую рядом с царским дворцом. «Кто живёт в этой башне?» – спросил он прохожего. «Царская дочь, – отвечал тот. – Отец пообещал выдать её за удальца, который сможет допрыгнуть до её балкона».

При этих словах из пола перед пирамидой начала расти башня. Она поднималась всё выше, и зрители, вглядевшись, захихикали. Роль принцессы играла… слониха! Одетая в розовое шёлковое платьице, в крошечной диадеме между ушами, она важно стояла на балконе, помахивая хоботом и хвостом, а позади неё скучали два грозных стражника – большие слоны в расшитых золотом чёрных мундирах.

Когда слониха возвысилась над мамой на добрые тридцать метров, мама задрала голову и присвистнула, глядя на недосягаемый балкон принцессы.

– Многие женихи пытались попасть в вожделенные покои царской дочки, – провозгласил Клёпа и вдруг сам сорвался с места, ухватившись за гроздь воздушных шариков, вынырнувших из глубины пирамиды. Он быстро набирал высоту, подтягивая шарики к себе и болтая ногами. Ему везло – шарики летели прямо к балкону. Ещё чуть-чуть, и он достигнет своей цели! Но в тот самый момент, когда слониха уже любопытно поглядывала на приближающуюся к ней аппетитную связку шаров, из-за её спины выступили слоныстражники и изо всех сил дунули из хоботов на незадачливого «жениха».

Шары затрепетали, клоун завертелся как волчок – и отлетел прочь, безнадёжно удаляясь от предмета своих воздыханий.

– Но никому из смельчаков это не удавалось! – с комической печалью воскликнул он и, приземлившись на арену, продолжил рассказ: – Царевич увидел принцессу – и сразу потерял ум от любви. Что же делать? В покои принцессы вела чудесная лестница. По ней надо было пробежать очень быстро – как только смельчак коснётся ступенек ногами, они сразу же начнут превращаться в тыквы.

Над сценой снова поднялись Клёпины воздушные шарики, но на этот раз они летели порознь, и под каждым на длинной верёвке висел какой‐то крупный плод. Это были гремучие тыквы – взрывоопасные овощи с Чичкона, которые местные жители используют для фейерверков.

Мама снова обернулась и посмотрела на своего компаньона. Тот, словно нехотя, поднял вверх какие‐то из своих конечностейлиний – и вдруг выстрелил в одну из тыкв алой ракетой.

Зрители повскакивали с мест. Эти смертоносные ракеты в жутком, известном каждому ролике испепеляли храбрых охотников, крадущихся к логову глоцца по улицам таинственного города на планете Куркма. Но на сегодняшнем представлении они служили совершенно мирным целям.

Прежде чем ракета поразила нижнюю из поднимавшихся над сценой тыкв, мама успела на неё вспрыгнуть. Тыква глухо заурчала и разорвалась у на мелкие кусочки. Под ступнёй у мамы вырос огненный цветок, который подбросил её на метр вверх – как раз на следующую тыкву, в которую уже прицеливался глоцц.

Подъём по парящей в воздухе «лестнице» занял не больше минуты, но смотрелся он необычайно эффектно. Глоцц извергал в воздух густой поток алых и зелёных ракет, которые вонзались в гремучие тыквы точно под мамиными стопами. Плоды разлетались на мелкие искры с воем, грохотом и запахом селитры. От каждого взрыва маму подбрасывало чуть выше, и она «ловила» ногами новые полыхающие цветы, которые своими поразительно меткими выстрелами создавал для неё глоцц.

Последний огнехвостый цветок забросил её точно в окно, и мама прижалась губами к морщинистому хоботу слонихи. Два профиля так отличались размером, что зал разразился хохотом, увидев этот комичный «поцелуй».

– Благодаря храбрости царевичу удалось добиться руки и сердца принцессы. Правда, когда он рассказал супруге о том, что напророчили ему в детстве гадальщики, она стала требовать, чтобы он отослал от себя собаку. «Как же я её отошлю? – возмутился царевич. – Ведь я взял её щенком и вырастил. Нет, покуда я жив, она будет со мной». Понемногу царевна успокоилась. Чета новобрачных поселилась во дворце. Дни их были беззаботны и полны радости.

Иллюстрируя бойкий Клёпин рассказ, новоиспечённый «муж» улёгся на роскошную золочёную кровать, а «супруга» стала рядом, взяв хоботом опахало из страусиных перьев. и принялась обмахивать им лицо благоверного.

– Однажды, в разгар необычайно жаркого дня, царевич прилёг отдохнуть в прохладных покоях дворца. Пока он спал, во дворец вползла громадная змея.

На сцену выбежало несколько исчезайцев – удивительно артистичных животных, способных мимикрировать почти под что угодно. Быстрыми и неуловимыми движениями они вскарабкались на канаты и запрыгали по стенам башни, в мгновение ока добравшись до балкона. Там они выстроились в шеренгу и ухватились за бока, мгновенно превратившись в грозного жёлтого удава толщиной с бочонок. Впрочем, ползущий удав препотешно раскачивался из стороны в сторону, а из брюха у него то или дело показывались угловатые ноги то одного, то другого исчезайца.

– Ничего не подозревающий царевич сладко спал, да и его жена, надо признаться, вовсю посапывала носом. А змея подбиралась прямо к их ложу.

Составной удав сунул голову в комнату, принюхался и заскользил к стоящей за царской постелью огромной чаше.

– К счастью, премудрая жена царевича оставила в опочивальне сосуд с вином – она знала, что змеи обожают этот напиток. Нынешние зоологи могут мне возразить, но в те давние времена так и было.

Змея сунула голову в чашу и на некоторое время замерла – а затем начала ходить ходуном по комнате, натыкаясь на предметы. Дети на трибунах хихикали и показывали на неё пальцем. Башня медленно повернулась к зрителю боком – так, что стала видна бронзовая дверь, изображавшая вход.

– Но, хотя чудовищная змея и ослабела от вина, она всё ближе подбиралась к спящему. А верный пёс сидел за прочно закрытой дверью царских покоев и не мог прийти хозяину на помощь. Неужели собака так и не спасёт его?

И снова весь зал вздрогнул: во время полёта мамы по лестнице из гремучих тыкв все только и следили, что за ней, а про глоцца позабыли. Он действительно словно исчез куда‐то – погасил огни и притаился – а теперь внезапно возник у бронзовой двери.

– Хозяин души не чаял в своей собаке, и она платила ему взаимностью. Ради его спасения она готова была пройти даже сквозь замочную скважину.

Свет прожектора упал на дверь сзади и высветил отверстие для ключа величиной с кулак взрослого человека. Глоцц сидел перед дверью, склонив голову, – со стороны казалось, будто он о чём‐то задумался. Башня продолжала вращаться, и теперь он оказался к зрителям в профиль – чудовищный электрический пёс в раздумьях перед запертой дверью.

А потом он прыгнул прямо на дверь. Он сделал это не так, как сделал бы человек или любое животное – не готовясь, не напрягая перед прыжком конечности и спину. Он сорвался с места, точно тонна металла, освободившаяся из-за обрыва удерживавшего её троса – и пушечным ядром ударил в бронзовые створки. Металл загремел так, что отозвались далёкие горы. Зрители ждали, что дверь разлетится на мелкие кусочки – но глоцц ввинтился в узкое отверстие замочной скважины и со скоростью метеорита вылетел с обратной стороны, мгновенно затормозив перед постелью.

Зрители не видели многочисленных репетиций этого трюка и не знали, что каждый раз нам приходилось заказывать новую дверь: бронза по краям отверстия плавилась и разбрызгивалась, будто в неё ударил снаряд. Издали этого не было видно; даже те, кто пользовался контактными линзами с возможностью телескопирования, вряд ли обратили на это внимание. Не заметили они и того, что слоны, хорошо отрепетировавшие этот трюк и давно не боявшиеся оглушительного грохота, всё‐таки отшатнулись при виде глоцца и отступили к самому краю балкона.

И то, что этого никто не заметил, было хорошо: трюк не испугал зрителей, а обрадовал – они начали привставать с мест, обмениваясь возбуждёнными взглядами и восторженными восклицаниями.

При виде храброго пса, примчавшегося защищать хозяина, змея сразу же рассыпалась – исчезайцы брызнули с балкона и разбежались по зрительским рядам. Большинство прикинулись колоннами и сиденьями, а один сел на свободное место с краю и так ловко притворился ребёнком, который отлучился за попкорном, что его отец, лишь через минуту заметив подмену, подскочил в кресле и разразился истерическими воплями.

– Проснувшись, царевич решил поохотиться. Вместе с верным другом они отправились на берег озера, где водилось много разной дичи.

В нашей постановке мы не использовали никаких сложных эффектов – у цирка не было денег ни на силовые поля, ни даже на приличную голографию. Все трюки требовали отчаянной смелости и ставились с риском для здоровья. Эффекты, которые были в нашем распоряжении, стоили копейки, но мы применяли их с таким хитроумием, что они могли удивить даже видавшего виды зрителя.

Так и сейчас – в самой глубине освещённой ярким солнцем пирамиды вдруг возник кусочек ночи. Он рос на глазах у изумлённых зрителей: среди канатов растягивалась пластиковая ёмкость, быстро наполняемая водой, светопоглотители создали вокруг неё темноту, скрытая в нависавшей сверху платформе атмосферная установка навевала ночную прохладу, от которой стали поёживаться ряды, ближе других расположенные к этому оазису. Загорелись звёзды, зажурчала вода, закричали неведомые ночные птицы, поднялась над тёмной гладью огромная жёлтая луна.

И вслед за этим из озера показалась вытянутая морда крокодила. Рептилия мечтательно глядела из воды.

– Задумавшись, царевич подошёл слишком близко к воде. И его схватил крокодил.

Крокодил действительно открыл пасть и лениво ухватил маму за ногу – но нежно, кончиками зубов. Я вздрогнула. Следующего трюка я ждала с замиранием сердца – он был самым сложным и опасным.

– «Я тебя съем!» – воскликнул крокодил. «О, пощади меня!» – заплакал царевич. «Хорошо, я подарю тебе жизнь, если ты сумеешь выполнить мою просьбу. Здесь, в озере, обитает водяной дух, и вот уже три месяца мне нет от него покоя. Каждый день мы бьёмся друг с другом – ни на час я не могу покинуть озеро и отдохнуть на берегу. Изгони злого духа, и, так и быть, благополучно вернёшься домой». Царевичу только и оставалось что согласиться.

По воде пошла быстрая рябь, а следом на поверхности вздыбился горб – словно громадная капля пыталась оторваться и взлететь вверх. Он быстро закручивался и поднимался – а потом подпрыгнул в воздух, и на глазах у зрителей возник стремительный вихрь, жадными вздохами втягивающий в себя воздух.

Этот смерч и вправду походил на злого великана, дьявола, вырвавшегося из бутылки. Он ревел и стонал, надрывался и угрожал, словно выкрикивал никому не понятные заклинания. Мама закрыла лицо рукой, защищаясь от летевших в неё капель, и отступила к своей верной «собаке». Положила ладонь на пульсирующую сине-зеленую спину глоцца и легонько его погладила.

А затем вспрыгнула зверю на спину.

Глоцц заполыхал яркими огнями и всеми лапами оттолкнулся от площадки. Вихрь сорвал его с места и закружил, как сухой листок.

Теперь всё зависело только от маминой ловкости и того, насколько послушным окажется глоцц. Смерч шёл на них, привязанный к воде двумя или тремя хвостами, он тяжело переступал ими, точно брёл на толстых ногах. Подойти к нему на сантиметр ближе, чем нужно, коснуться его стремительно вращающейся поверхности означало верную смерть.

Я несколько раз видела этот трюк на репетициях, и всё же страх каждый раз оставлял место и удивлению: вихрь затягивал маму, срывал её с седла – а вот глоцц парил, словно был бесплотной тенью и летел сам по себе. Быстро вращаясь вокруг смерча, он постепенно приближался к его грозному чёрному туловищу.

Смерч трепетал, содрогался, непредсказуемо выбрасывая в стороны рукава кипящей воды. Воздух вокруг него стонал, завывал на разные голоса. В мёртвом молчании публика смотрела, как мама и глоцц сражаются с обезумевшим великаном. Мама жмурилась от летящего в неё мокрого ветра, точно отважный кавалерист, цеплялась за спину глоцца, заставляя его по спирали подбираться всё ближе к водяному гиганту.

Когда они были в метре от вихря, произошло незапланированное – порыв ветра выбил маму из седла. Зал вскрикнул – и я вместе с ним, потому что была единственной, кто точно знал, что это не часть трюка.

Мама беспомощно всплеснула руками, пытаясь ухватиться за воздух, и начала падать за пределы пластикового озера, в пустоту между балками – но глоцц быстро протянул свои паучьи лапы – сразу две или три задних – и поймал её за талию. Остальными конечностями он обнял вихрь за бешено вращающиеся бока и в результате повис между мамой и ревущим водяным столбом, как светящийся мост. И было видно, что ему это проще простого – он по-прежнему невесомо парил в воздухе, точно отсвет закатного солнца.

А вот мама едва удержалась в его лапах – она чуть не выскользнула, но чудом успела схватиться за сверкающие конечности зверя, точно за канаты, и начала переползать ближе к его спине. Спустя несколько секунд она снова была в седле.

И тогда случилось главное, ради чего затевался номер: глоцц положил на стремительно текущие стенки вихря ещё две конечности и стал легко перебирать ими, точно гончар, вращающий комок глины, чтобы придать ему нужную форму. И вихрь начал успокаиваться, замедляться.

Не знаю, какая магия за этим скрывалась. Погодная установка продолжала работать, создавая над озером разреженный воздух. Но капли вихря уже не подчинялись ей, становились ленивыми и тяжёлыми, замедлялись и теряли силу. И смерч изливался обратно в воду, его дрожащие стенки разъединялись на отдельные потоки, падающие в озеро. Через минуту великана уже не было.

Победив водяного демона, мама и глоцц взвились под самый потолок, засасываемые погодной установкой, увернулись от неё в самый последний момент – и оказались на прочных досках маленькой площадки. Мама поворачивалась в разные стороны, кланяясь и посылая зрителям воздушные поцелуи, а глоцц вдруг поднял вверх свои конечности-линии – и торжественно выпалил в воздух целым фонтаном алых и зелёных ракет.

И на этот раз зрители не испугались. Ракеты были потрясающе красивы: они светились так ярко, что фейерверк был прекрасно виден среди бела дня, но при этом не ослепляли.

И люди – один ряд за другим – вставали с мест и восторженно рукоплескали.

Это было не обычное цирковое представление, не пустой развлекательный номер. Каждый из сидевших в зрительских рядах приручал сейчас свой страх. Именно за этим они и пришли сюда – посмеяться над тем, что приводило их в ужас, и уйти сильнее, чем были раньше. И моя мама показала им к этому дорогу.

Меня распирало от гордости. Оставался только один, самый последний номер. Он был нетрудный. Царевичу предстояло небольшое, но затейливое выяснение отношений с внезапно вызверившейся на него собакой – а дальше оба друга должны были подняться на самый верх пирамиды, а затем спрыгнуть оттуда: мама – в сетку, а глоцц – на ту самую круглую площадку, с которой они начали свой путь.

– Но когда царевич, победив водяного духа и освободившись от крокодила, отправился обратно во дворец, собака вдруг повернула к нему голову и сказала: «Я – твоя судьба!». И царевич от страха потерял дар речи.

Мама снова поглядела на глоцца – и сделала театральный жест рукой, указав на возвышавшуюся над их головами вершину конструкции, куда тянулась длинная подвесная лестница.

Но прежде, чем звёзды шоу успели сделать следующий шаг, в зрительских рядах раздался истошный писк. Я вскинула голову – и увидела крошечный предмет, который падал с самого верхнего яруса.

Прежде чем кто‐то успел сообразить, что это такое, мама спрыгнула с площадки и бросилась по лесенкам в боковую, отмеченную красными флажками зону. Она стремительно прыгнула на край длинной доски, схватилась рукой за канат и, пролетев по дуге, поймала падающую вещь.

Когда канат вернулся обратно, мама спрыгнула на доски, сбежала по ступенькам и отдала её ближайшему зрителю. Это был небольшой свёрток, который истошно запищал, и все поняли, что это такое – младенец в комбинезончике, которого безалаберная мать уронила с самой верхотуры.

Зритель передал его соседу сверху, тот – другому, и отчаянно вопящий ребёнок отправился в обратный путь к родительнице, которая шумела и ругалась с теми, кто сидел рядом, в чем‐то их обвиняя. А мама между тем возвращалась к той площадке, где оставила глоцца.

Как теперь аплодировали зрители – вы представить себе не можете! Фабио пришлось даже успокаивать людей, вскочивших на ноги, чтобы лучше видеть, и оравших что есть мочи восторженные слова. А меня переполняла гордость за маму – за то, что она такая смелая и такая добрая, за то, что она не побоялась прыгнуть, держась за канат только одной рукой, и так легко поймала этого несчастного младенца.

И вдруг пирамида завибрировала.

Фабио не зря предупреждал маму насчёт красной зоны. Сперва та доска, по которой она только что пробежала, заёрзала на месте и сорвалась вниз, а затем и соседние принялись подскакивать, поворачиваться и рушиться. Целый ярус пирамиды рассыпался, как карточный домик. Пели, лопаясь, канаты, грохотали, сталкиваясь в полёте, деревянные перекладины.

Зрители уже не хлопали. Многие вскочили с мест, опасаясь, как бы вся конструкция не обрушилась им на головы. Слоны, с готовностью, как мыши, спрыгнули с помоста и убежали в безопасное место.

Но пирамида устояла. Когда доскопад закончился, она осталась стоять – по-прежнему высокая и внушительная. Потеря красной зоны выела в ней заметное углубление, но на нашем номере это не должно было сказаться – я с удовлетворением заметила, что длинная дорожка, по которой маме и глоццу предстояло добежать до самой вершины пирамиды, ничуть не пострадала.

Над сценой зазвучал весёлый голос Клёпы, решившего напомнить, на чём прервалось представление:

– После небольшого метеоритного дождя, обрушившегося на царевича и его собаку в тот самый момент, когда они решили полаяться друг с другом, собака снова посмотрела на своего спутника и чистейшим человеческим языком сказала ему: «Я – твоя судьба!»

Ещё до того, как я поймала глазами маму, по бодрому тону нашего клоуна я поняла, что всё в порядке. Вот мама, она успела укрыться в центральной части пирамиды и теперь быстро возвращалась в ту точку, откуда бросилась спасать младенца. А вот и глоцц рядом с ней: ему тоже посчастливилось избежать столкновения с досками.

Я всмотрелась в глоцца – и замерла.

Что‐то в нём изменилось – из обычного, фиолетово-зеленого он стал огненнокрасным, раскалённым. Он склонил голову и, казалось, о чём‐то думал, улыбаясь своими пустыми глазницами. По его телу бежали быстрые, зловещие алые искры.

Мама как раз достигла места, откуда они оба должны были продолжать свой путь – и остановилась, поражённая переменой. И даже отсюда, со своего дешёвого места внизу, я увидела, что она испугана.

Зрители шумели, возвращаясь в свои кресла – они ни о чём не догадывались и ждали продолжения шоу. А у меня дыхание в груди остановилось.

Мама сделала осторожный шаг навстречу зверю – и он наконец вышел из своего раздумья. Глоцц поднял голову – и тихо дунул на маму, как дуют на свечу, чтобы её погасить. Зал зашумел, а я обхватила ладонями голову и замерла в беззвучном крике.

Там, где только что стояла мама, плыло в воздухе фиолетовое облачко. Оно не спеша поднялось над ареной, покружило на месте, будто хотело со мной попрощаться, и поплыло дальше.

А затем случилось ещё одно неожиданное происшествие. Проводив взглядом облачко, глоцц побежал по той дорожке, по которой они вместе с мамой должны были подняться на самый верх. В несколько прыжков он достиг вершины пирамиды, на миг замер – а потом просто исчез. Погас, словно выключился – как тогда в клетке. Но на этот раз я ясно увидела, что там, где он только что стоял, ничего нет – только голубое небо.

На трибунах поднялся невообразимый гвалт. Некоторые недовольные зрители громко ругались и требовали назад свои деньги. Другие оживлённо обсуждали случившееся так, будто это был лучший номер всего аттракциона.

А я сидела, вцепившись руками в подлокотники кресла, и даже заплакать не могла – так неожиданно это всё случилось. И единственная мысль, которая осталась у меня в голове, была, может быть, и глупой – но она точно выражала всё, что я чувствовала: «В ближайшие сто лет боль не прекратится».