Читать книгу Отвергнутые воспоминания - Имби Паю - Страница 8

УДЕЛ ИСТОРИИ – СОХРАНЕНИЕ ПАМЯТИ И СОБЛЮДЕНИЕ ТРАУРА

Оглавление

Когда читаешь в исторических архивах списки людей, ставших жертвами КГБ, невольно приходишь к мысли, что история каждой эстонской семьи и каждого упомянутого в них человека заслуживает фильма или книги. Кого же судит советское государство? «Бандитом» в советской системе могли стать мать семейства, мальчик или девочка, как, например, моя мать и ее сестраблизняшка, которые были представителями старого общества, особенно, если жили на селе и хотели продолжать жить по сложившимся в согласии с природой традициям, что не было характерно для советского порядка.

Сталин, любивший грубые сравнения, говорил, что нельзя сделать яичницу, не разбив яиц, или, иначе говоря, тот, кто задумал создать новое общество, должен сначала разрушить старую структуру. Советизация как Эстонии, так и других Прибалтийских республик проходила по сталинскому сценарию: каждый, на кого падало подозрение в неприятии идеи, называемой коммунизмом, объявлялся бандитом, саботажником, врагом народа, предателем государства или фашистским агентом. Враг мог находиться повсюду: его могли обнаружить на фотографии, где семья сидела на фоне сада перед крестьянским домом, им могли стать девушка или парень, держащие в руках аттестат о школьном образовании, или бабушка, читающая сказку детям, или ребенок, слушающий эту сказку, так как книга или сказка могли подрывать устои советской власти. В годы советской оккупации в Эстонии было уничтожено миллионы книг (в годы немецкой оккупации, в 1941–1944 годах – 125 000 книг).

Для того чтобы контролировать общество, следовало истребить межличностные «буржуазные» привязанности. В советском эстонском коллективе человек принадлежал коммунистической идее, партии и государству.

Люди, верой и правдой служившие своему отечеству и народу, вдруг стали врагами собственного государства. Меры, принимаемые руководством независимой Эстонии для укрепления своей страны и защиты интересов своего народа, были расценены как действия, направленные против СССР и революционного движения. Исполнение должностных обязанностей в Эстонской Республике квалифицировалось новой властью как преступление. Работа в качестве депутата Рийгикогу и Государственного представительного собрания расценивалась как участие «в активном антиреволюционном движении в контрреволюционном правительстве». Патриотическая деятельность по созданию эстонского государства (участие в Освободительной войне 1918–1920х гг.) и защита его суверенных прав (принадлежность к «Кайтселийту» и «Найскодукайтсе») вменялась гражданам в вину. Положения Тартуского мирного договора, заключенного между Советской Россией и Эстонией 2 февраля 1920 года, в которых обе стороны обязались не применять санкций за участие в военных действиях, были преданы забвению. Участие граждан в общественной и партийной деятельности получило криминальную окраску, а деятельности любительских обществ была дана уничижительная оценка.[6.] Советская система нуждалась во врагах, и эстонцы в глазах Сталина как народ выглядели не в лучшем свете.

Английский историк Саймон Сибэг Монтефиоре (Simon Sebag Montefiore) опубликовал историкопсихологическое исследование «Сталин: двор красного монарха», где речь идет о Сталине и его подручных. Монтефиоре признавал, что сталинская система ненавидела все народы с чувством собственного достоинства. Особую неприязнь у большевиков вызывали эстонцы, финны, латыши, литовцы и поляки, державшиеся за свою культуру и свои традиции, когда в 1918 году они отделились от Российской империи. По идее Сталина, беженцев нужно было как можно скорее вернуть.[7.]

Эстонцы опасались, что их могут заклеймить врагами народа и нежелательными элементами. Используя тогдашнее идеологическое выражение, историческая правда должна была истребить этих людей; остановить подобное развитие истории было невозможно. Согласно исповедуемой идеологии, Советский Союз был «железнодорожным колесом истории», где с помощью пара, электричества и энергии строили коммунистическое будущее, в котором было место только для сознательного советского человека. По своей воле или под давлением предстояло отречься от прежней ментальности, от старого самосознания. «Змеиные гнезда», разыскиваемые во всех углах сталинских плодовых садов, немедленно уничтожались.

Моя мама Айно Мади и ее семья принадлежали, по этой классификации, к «змеиному гнезду», которое «распространяло антисоветскую заразу». Остается только удивляться, почему коммунизм не верил в свою справедливость, почему он должен был так интенсивно истреблять и уничтожать. Почему летом 1941 года на железнодорожном вокзале в Валга коммунизму понадобились два охраняемых военными вагона для скота, заполненных детьми, где большинство из них уже успели умереть, и запах тлена перебивал запах сирени? Этот вопрос записала перед своей смертью бабушка моей знакомой Кайри Лейво уже во время восстановления независимости Эстонии. Тогда за подобные вопросы уже не наказывали. Власти продолжали вещать о счастливом советском гражданине, о счастливом советском детстве, воспевая в красивых песнях Советский Союз, Ленина и пролетариат…

До восстановления независимости Эстонии я точно не осознавала всей многогранности истории. Да один только Уголовный кодекс РСФСР по своему содержанию полон ужаса и абсурда. И в нашей книге, по моим представлениям, он сам становится свидетельским материалом. То, что откладывается в памяти, и то, о чем хотят поделиться в воспоминаниях, меняет как историческую реальность, так и современность. Окончательную правду трудно определить. Как констатирует Франсуа Досс, «метаморфозы памяти могут стать таким же объектом истории, как и действительное течение событий в своих узких исторических границах».[8.]

Отвергнутые воспоминания

Подняться наверх