Читать книгу Сказки темной Руси - Инна Ивановна Фидянина - Страница 1

Оглавление

Часть 1. Богатыри

Аука и Илья Муромец


Носилась грусть-тоска по белу свету,

в бой, драку не ввязывалась,

но всё ж просила чего-то…


Собрался старый казак Илья Муромец как-то в лес: клещей пособирать, резвы ноги потоптать, буйну голову прохладить. А чего пошёл? Да и сам не знает: то ли от ворчливой жены ушел, то ли о жизни и смерти подумать, могилку себе присмотреть. Долго шел: день шел, два шел, а на третий день и заблудился. Присел на пенек, стал дорогу домой выглядывать. Не нашел. Расстроился, осерчал и айда на помощь звать, аукать:

– Ау-ау!

А в ответ тишина. Два дня богатырь аукал. На третий день ему ответил кто-то:

–Ау! – и спрятался за ракитовый куст.

Илья туда! Заглянул за кусток, там нет никого.

– Ау! – вновь крикнул кто-то и спрятался за сосну.

Муромец к сосне! Обошёл её вокруг, да и вышел ни с чем.

– Ау-у-у! – прокатилось гулкое эхо и убежало за соседнюю горку.

Понесся былинный к той горе! Оббежал её вокруг, и на этот раз никого не нашёл. А незнакомец не унимается, всё: «Ау!» да «Ау!» – и вглубь тайги мужика уводит.

Плутал так Илья Муромец без малого тридцать лет, состарился уж совсем, в дряхлого старика превратился, обессилел совсем, сел на пень, грибочками увешанный, вздохнул тяжко-тяжко:

– Видимо, нашёл я, наконец, могилку свою. Тута ей и бывать! – достал из-за пояса лопатку и давай себе могилу копать.

– Ау! – печально прошептал кто-то. – А закапывать то тебя кто будет?

– Вот ты и закопаешь, – ответил старый казак Илья Муромец.

Выходит из-за дерева маленький, щекастый, пузатый человечек и говорит:

– Я нежить Аука, дух невидимый. Навряд ли я в копательных делах мастер. А ты ещё не преставился?

– Да пока душа при теле, – хмыкнул богатырь. – А тебе то что?

– Брось ты это дело, пойдем ко мне жить. Одному тоскливо, а вдвоем веселей будет. У меня изба, баня, колодец – всё есть!

– Ну пойдём, – буркнул дед Илья. – Давненько я в баньке не мылся!

– Ау! – уже весело крикнул Аука, и вдруг перед ними выросла избушка, проконопаченная золотым мхом, с двором и банькой – всё как полагается.

Помылся Ильюшенька в бане, наелся Аукиных разносолов да заснул богатырским сном. И приснилась ему жена старая, дети сирые, внуки голодные; и как будто они все стоят у ворот родного дома, да пропавшего кормильца аукают: «Ау-ау-ау!»

Проснулся богатырь в холодном поту и понял, что старость его впустую прошла. Осерчал Муромец на духа щекастого:

– Это ты во всём виноват, зачем тридцать лет меня по лесу гонял?

Рассмеялся Аука беззубым ртом:

– Это не я, а ты пошёл себе могилу искать. Забыл? Вот теперь поживи у меня ещё три годочка, тогда я тебя домой и верну. Ну или помогу могилку выкопать да тело землей присыплю.

Подумал Илья Муромец, подумал, погоревал, махнул рукой, да и остался у Ауки ещё на три года:

– Ай, всё одно, родные меня живым уже не ждут!

А как остался, так ко двору и присосался. Избу подправил, огород вскопал, пчелок завёл, за ульями ухаживает, землянику выращивает, о смерти лютой думу думает:

– Надо бы в лес сходить, клещей на себя пособирать, стары ножки поразмять, могилку себе присмотреть.

Аука же нутром чует мысли чёрные богатырские, хмурится. Уж больно хорошо ему с воякой живётся: двор, хозяйство, мёд, варенье круглый год. Задумался Аука крепко:

– Как бы былинничка от дурных мыслей отвадить?

И позвал нежить Чёрта. Тот явился:

– Чего звал, приятель?

Аука в ответ, мол, так и так:

– Хорошо мне живется со старым казаком Ильёй Муромцем, но вот беда: в лес он уйти собрался, могилку себе искать.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Черт. – Да пущай себе идёт. Поищет, пороет, покопает мать сыру-землю и поймет, наконец, что богатыри бессмертны!

– Дык ведь дряхлый он совсем.

– А ты дай ему в ясен месяц из своего колодца водицы испить и увидишь что будет, – вымолвил нечистый и исчез.

Дождался дух Аука ясна месяца в ночи, полез в колодец, набрал два ведра воды, принёс в дом и спать лег. Проснулся утром старый Илья, захотел водички попить, глядь, а она уже принесена. Обрадовался, выпил одно ведро, а второе вылил в самовар. Сидит, чай ждёт. А пока ждал, молодеть начал: в рост пошёл, в силу, в ум! Помолодел, поумнел Илья, встал, расправил плечи свои сильные, развел руки аршинные, топнул ножищами пудовыми, тряхнул буйной головой и духу лесному Ауке низехонько поклонился:

– Спасибо тебе, дедушка, за ум да за науку! Но пойду-ка я к людям: жену свою старую схороню да от хазара землю русскую очищу!

И пошёл, и очистил от хазара землю русскую. А супругу его уж давным-давно похоронили, могилка успела травой-муравой зарасти да лютиками белыми. Поплакал Илья над холмиком могильным и женился по ново.

А лесной дух Аука как остался один, так к луже поплелся – рассматривать своё отражение. Разглядел он там деда старого-престарого, больного-пребольного. Подурнел, посерел от этого нежить, в своих черных мыслях запутался:

– Пожил я на белом свете, хватит, пора и честь знать. Надо бы в тайгу идти – дупло погребальное для себя присмотреть.

И пошёл, бросив хату, двор, баньку, пчёл да огород с земляникой. Вот и бродит с той поры маленький пузатый, щекастый, невидимый мужичок-старичок по лесам тёмным, по болотам глубоким. Аукает. Грибников, ягодников да охотников в чащу уводит, в болотах вязких топит.


Закрывай, Егорка, глазки и спи, баю-бай.

А в лес без мамы никогда не ходи.

Но папу дома всегда держи,

не то уйдет – ищи его потом, свищи!


Аука – дух леса, не спит ни зимой, ни летом. Он маленький, пузатенький, с надутыми щеками. Живет в избушке, проконопаченной золотым мхом, в ней вода круглый год от талого льда, помело – медвежья лапа. Зимой, когда лешие спят, ему особое раздолье! Любит он морочить голову человеку в зимнем лесу, отзываться сразу со всех сторон. Того и гляди заведет в глушь или бурелом. Вселит надежду на спасение, а сам водит до тех пор, пока не утомится человек и не уснет сладким морозным сном, обо всем забыв.


Илья Муромец и Бабай


Баю-бай, засыпай;

баю-бай, придёт Бабай

и нашему Илюшеньке

откусит уши, ушеньки.


Пела родная бабушка маленькому сиротинке Илье Муромцу свет Ивановичу такую колыбельную песню и ведь свято верила, что не от большого ума лопочет, а просто лопочет себе и лопочет.

– Да какая разница? – думала она. – Лишь бы спал!

И Илюшенька спал. Спал весь первый год своей жизни. А на другой год, когда начал мал-помалу слова понимать, спать то и перестал. Мало того, спать перестал, так ещё и с печи боялся слезть. Сидит на печи, трясётся от страха. А бабуля всё поёт и поёт, поёт и поёт, поёт и поёт.

Потянулись мелким пёхом года. Бабка живучая оказалась, тридцать лет от рождения внука прожила. А как безумную схоронили, так Илья в себя приходить начал. Прошло ещё три годочка, и паренёк слез с печи наконец-то! Потом ещё лет десять он ноженьки свои застоялые расхаживал, учился ходить по-людски. А когда осилил науку эту, тогда уж и плечи могучие нарастил да силу молодецкую нагулял. И поклялся Илья найти Бабая, врага своего, чтоб убить злодея навсегда, намертво и навечно!

Пришёл Илья Муромец к кузнецу и велел тому выковать девяносто пудовый меч, десяти пудовый ножичек-кинжалище, да булаву с палицей, каждую по триста пудов. Собрал богатырь с собой в путь-дороженьку покушать, поесть, постоловаться пятьсот курёнков жареных, пятьсот свинёнков копчененьких, ржаного хлебца мешков… Ой, немерено! Всё село обобрал то ли из мести, а то ли играючи. И в поход отправился.

Шёл Илья, шёл, а в голове у него Бабай сидел картиной жуткой: могучий воин, который ножками на земле стоит, а шеломом могучим в ясный месяц упирается. Но где искать такого, как звать, призвать? Не знал Ильюшенька. Ай да и боялся он Бабая по привычке. Как подумает о нём, так задрожит мелко-мелко и холодным потом с головы до ног обливается. Но как до лужицы дойдёт, посмотрит на своё отражение и успокаивается: сам могуч, как скала! И дальше идёт, хлеб жуёт, поросями закусывает. Бабая кличет, тот не отзывается.

Дошёл богатырь до гор Урала, обошёл их вокруг, на самую большую вершину взобрался, оглядел мать Землю всю вокруг, расстроился – нет нигде воина великана. Сел, всплакнул от досадушки и дальше побрел. Забрёл Илья в тайгу глубокую, в самую глухую глухомань. Наткнулся на деревеньку сибирскую, богом забытую, царскими указами нетронутую. А по деревне бегают ребятишки без порток, веселятся, в салки играют, забавляются. Илья, по старой памяти, глядь на их ушки. Ишь ты, а ухи то у ребяток надкусаны! Склонился добрый молодец, тридцать три года на печи пролежавший, над хлопчиками и спрашивает:

– Кто это вам ухи понадкусывал?

Дети бегать, прыгать перестали, уставились на былинного, могучего, русского богатыря и хором отвечают:

– Бабай!

Мороз по коже пробежал у Муромца свет Ивановича. Но он всё-таки взял себя в «руки», присел на травку и давай детей пытать-выспрашивать:

– Что за Бабай, где живёт-поживает, как выглядит и где его искать?

– Да вот он, Бабай, с нами играет!

Расступились дети, и увидел Илья маленького, лохматого духа, нежить драчливую. Прыгает нежить, скачет, сам себя по имени и отчеству величает:

– Бабай Бабаевич Бабаев играться желает, забавляться! Бабай Бабаевич Бабаев играться желает, забавляться!

И не думая, не задумываясь, по инерции, ненароком, а то ли от своих детских страхов, прихлопнул богатырь духа лохматого одной ладошкой. Мокрого места от Бабая не осталось! Охнули дети, погрустили чуток и побежали в салки играть. А могучий, русский, сильный богатырь сел на траву-мураву и расплакался, как ребёнок, от обидушки-злобушки на себя самого любимого. Посидел, поплакал да от стыда большущего, от позорища великого в родную деревню больше ни ногой! Приблудился он в конце концов к богатырям киевским, поселился на заставушке богатырской и ещё кучу подвигов совершил!

А в деревеньке той сибирской вскоре новые дитятки народились, подросли и с целехонькими-прецелёхонькими ушками побежали в прятки, прыгалки играть. Старики на их уши дивились, как на диво дивное, да свои надкусанные теребили. А потом и к такому раскладу привыкли.

Ведь всему человек привыкает: и к хорошему, и к плохому, к одному никак не привыкнет – нет больше царской власти на земле, нету! А мужик-дурак всё ходит, зовет царя. Тот не возвращается.


Нет больше Бабая, Егорка;

спи и не думай ни о чём,

есть кому за тебя думу думать:

не твоей рукой указы писаны будут.

Баю-бай, глазки смело закрывай.


Бабай или Бабайка – ночной дух, воображаемое существо, упоминаемое родителями, чтобы запугать непослушных детей. Чёрный, кривобокий, немой, безрукий и хромой старик, ходит с мешком, в который забирает непослушных детей. Есть версия, что «бабай-ага» (старик, дед) – обращение к сборщику дани у славян во время турецкой оккупации. 1. Бабай забирает детей (кроме обычной дани турки забирали мальчиков в янычары). 2. Бабай безрукий и одноногий (сборщиками дани становились прослужившие до старости воины, многократно раненые).


Проклятие птицы Алконост


Вы простите меня, люди добрые,

но сила чёрная по миру мается,

сердцами греется, сказками тешится;

не чуя доблести, ведёт в побоища народы целые,

ай, в одну сторону да поминальную.


Поскакал как-то раз богатырь Алешенька сын-Попович погулять, косточки молодецкие размять, серых уточек пострелять, стрелу каленую потешить, себя позабавить. Ходил, бродил, нет нигде серых уточек, улетели серы уточки в края дальние. Опечалился удалец, стал целиться во всё подряд: дерево, так в дерево; куст, так в куст. И попал он случайно в невиданную деву-птицу Алконост: сама обликом птичьим, а голова девичья.

Вскрикнула она голосом человеческим и кровью истекая, прокляла убийцу своего лютого самыми страшными проклятиями, какие есть на свете, да выпустила дух. Пошатнулся богатырь, помутнело его око светлое, покосился рот свеж – пошел на сторону: окривел добрый молодец, подурнел, пострашнел. Ясен лик свой трогает, не поймёт ничего, в горьком грехе раскаивается.

Ну, горевать не воевать, а дело без рук не делается. Выкопал Алешенька могилку свежую, схоронил деву-птицу несчастную, земелькой тело присыпал да к дому передом, а к лесу задом поплелся.

Как пришёл домой, то понял, что онемел: ни сказать, ни написать, да и грамоте он с роду обучен не был. А на дворе семь бед, семь несчастий: молода жена в недуге слегла, мать преставилась, да и тятеньке-попу не несут прихожане полбу. Везде голод, мор. Печенег пришёл черной тучею на Россию-мать.

Делать нечего, надо идти воевать. Надевал богатырь доспехи крепкие, брал булатный меч, собирал коня Сивку смелого. И скакал, бежал на злого ворога! Смёл он силу-сильную да в один заезд. А в другой заезд смёл их жен, детей. Никого не оставил для семени. И домой езжал победителем!

Но дома тишь да гладь, все ушли воевать с татарином. И опять надевал богатырь доспехи крепкие, брал булатный меч, собирал коня Сивку смелого. И скакал, бежал на злого ворога. Смёл он татарина да в один заезд. А во другой заезд смёл их жён, детей. Никого не оставил для семени. И домой езжал победителем!

Что застал он там: заставы битые, хаты сожжённые да церкви белые на дым пущены. Никого из родни не осталось, род людской лежит весь вповалочку – пошалил, погулял печенег тот злой. Печенег тот злой да вместе с тюрками.

Разозлился Алеша, разгневался, кликнул Сивушку своего верного, вскочил на него, пришпорил больно так! Ай заржал конёк, будто бесы в нём, и догнал печенега лютого. Печенега лютого да тюрка глупого. Затоптал копытами их дурные головы, не оставил в живых ни единого! Шатры же вражьи спалил дотла назло! А из кольчугушек он взял и выковал себе железный дом. Да жить остался в нём, немоту свою проклиная, юродство наружу не выставляя. Так и жил богатырь Алешенька на краю Руси, рубежи от набегов оберегая, от всякой нечисти охраняя.

Прожил добрый молодец так без малого сорок лет и четыре годика, бобылем прожил да одиночкой. Ай прослыл он на земле могучим самым! Народ про него былины слагал и байки баил, мол, живёт на краю Руси богатырь-калика: ликом дурен, глух и нем, но Родину от половца сторожит, а поляка лишь одним своим ликом отпугивает!

Но случилось так, что устал терпеть одиночество могучий, русский богатырь, старый казак Алексей Попович-сын. Вышел он лунной ноченькой во двор, на улицу да под околицу. Глядь на небушко, там луна полная, на старость шедшая, богиней Дивией ему подмигивает и во весь рот широк улыбается. Загорюнился наш сиротинушка и то ли мыслями, а то ли жестами ей рассказывает:

– Гой еси, луна ясная, дева красная, велика Дивия, да ты избавь меня от порчи жуткой, от навета-наговора наистрашнейшего! Осерчала убиенная дева-птица Алконост, наложила завет на весь род людской и на меня бессмертного, проклятие.

Усмехнулась Дивия, спрашивает:

– А душегуб то кто, на деву ту?

Опустился Алеша на коленочки, перекрестился богу единому. Поморщилась богиня луны. А богатырь челом бьет, кается:

– Я душегуб её! Пошёл я в лес погулять, косточки молодецкие размять, серых уточек пострелять, стрелу каленую потешить, себя позабавить. Ходил, бродил, нет нигде серых уточек, улетели серы уточки в края дальние. Опечалился я, принялся целиться во всё подряд: дерево, так в дерево; куст, так в куст. И попал нечаянно в деву-птицу Алконост. Вскрикнула она голосом человеческим и кровью истекая, прокляла меня самыми страшными проклятиями, какие есть на свете, да выпустила дух.

Вздохнула Дивия:

– Врёшь ты складно, да ладно уж, напущу я на тебя обряд, а как через него пройдёшь, так всё взад и вернёшь.

– Что за обряд такой? – воин щурится.

– Жди птичку, – ответила богиня, умолкла и пошла по небу колесом заветным.

А богатырь спать побрел в свой железный дом, но запоры, на всякий случай, нараспашку оставил. Наутро к его ставням птица чёрная ворона подлетела, в оконце стучится:

– Тук-тук, открывай, богатырь великий, да бери меня супругою своей, ежели желаешь, чтоб проклятие сгинуло.

Пробудился Попович, глаза продрал, удивляется:

– Гой еси, ворона смелая, как же я тебя в жёны то возьму? Махонькая ты совсем, да и не баба, а птичка малая!

– Бери и увидишь, что будет.

Как ни крути, но запустил мужик птицу в дом. Та зашла и превратилась в деву красную с косой черною. Обомлел богатырь, да и женился на ней. А как женился, так к колодцу прохладному побежал, вглядываться в своё отражение – прошло проклятие иль нет? Глядит он в воду чистую: ан нет, не прошло проклятие, не стал Алешенька пригож собой.

– Ну ладно, – думает, – подожду ещё год-другой.

Однако, жена богатырю досталась сварливая, говорливая, нахрапистая: поедом мужа съедает, совсем житья не даёт! Собрался воин и пошёл воевать (лишь бы из хаты долой) на одну войну, на вторую, на третью. Так до сих пор и ходит. А дома не появляется – выжила его ворона из железной клетки. Но и сама она туда редко заглядывает, наведёт порядок да в лес летит! В лесу хорошо, привольно, лишь пожары там и страшны.

Потянулись года: сто лет прошло, двести, триста, четыреста. А былинный как был на лицо крив, так и остался. Даже из его родни никто не воскрес.

Народ русский и к такому раскладу привык, как делать нечего, так судачат:

– Наш богатырь-калика пуще других богатырей. Говорят, самого Илью Муромца побивает. А и не мудрено, злости в нём хоть отбавляй!


Баю, бай, Егорка, засыпай и

думу думай о счастье народном,

о добре и зле да стрелах каленых.


Алконост – райская птица с головой и руками девы, на голове – корона. Живёт у райской реки Евфрат, остров Буян или славянский рай Ирий. Образ Алконоста восходит к греческому мифу о девушке Алкионе, превращенной богами в зимородка. Алконост несёт яйца в морскую глубину посреди зимы (во время зимнего солнцестояния). При этом яйца 7 дней лежат в глубине, а затем всплывают на поверхность. В протяжении этого времени на море наблюдается штиль. Затем Алконост забирает яйца и высиживает их на берегу. Иногда люди пытаются похитить яйцо Алконоста и поместить его в церкви под потолком. Пение Алконоста настолько прекрасно, что услышавший его забывает обо всём на свете. Утром на Яблочный Спас прилетает в яблоневый сад птица Сирин, которая грустит и плачет. А после полудня прилетает в яблоневый сад птица Алконост, которая радуется и смеётся, она смахивает с крыльев живую росу и преображаются плоды, в них появляется удивительная сила – все плоды на яблонях с этого момента становятся целительными.


Богатырь Сухмантий и Лихо одноглазое


Собрал в другой черёд ласковый князь Владимир почетный пир для бояр, князей да русских, сильных, могучих богатырей. И всё шло, как по накатанному: глупый хвастает молодой женой, безумный – золотой казной, умный – старой матушкой, а богатыри – силой да удалью молодецкой. Лишь один богатырь ничем не хвастает, за столом сидит, голову повесил, хмурится да лоб чешет. Солнышко Владимир-князь стольнокиевский говорит ему ласково:

– Что же ты, Сухмантий Одихмантьевич, не ешь, не пьешь, чего смурной такой, о чём кручинишься, об чём думу думаешь? Аль еда не по нутру или чарка не хмельна, а может, место не по чину, не по званию; иль надсмехался кто над тобою. Отвечает ему богатырь:

– Ай и чарка крепка, и еда вкусна, да и место по чину, по званию. А насмехался надо мной Илья Муромец: мол, я ростом не вышел; всем богатырям любое болото по щиколотку, а я непременно по голову увязну. Ой да за обидушку, за злобушку меня сие надругательство и пробрало! Пойду-ка я, князь, самое большое на Руси болото ногами измерять, голенищами мерить.

Встаёт Сухмантий на резвы ноженьки, берет для пути, для дороги лишь свой ножичек-кинжалище да идёт к той заводи тихой, к тому болоту Великому, что в области Вологодской. А как дошёл до болота, так и полез в него: к самой глубокой глубине шагает и всё больше в трясине увязает. Увяз он посреди болота по самую голову, а ногами достал до дна. И всё, и ни туда, и ни сюда! Сидит богатырь в болоте, судьбу ругает, а про ум свой поминать и не думает – не догадывается.

Прошёл день, прошёл другой, а на третий день детинушка кричать отважился. Стыдно былинному на помощь звать, но деваться некуда – зелена вода ко рту подступает, газами болотными булькает.

«Вот уже и смертью пахнет», – подумал Сухмантий Одихмантьевич.

– Помогите, спасите! – заголосил он, и не то чтобы заплакал, а вроде как капли пота в илистую жижу обронил.

Услышало эти крики Лихо одноглазое, вышло из своей ветхой избы, стоящей на самом краю болота. Подлетело оно к мученику могучему, косится, приглядывается:

– И что это за русский дух ко мне припёрся? Этого уж точно сожру!

А само Лихо на вид, как старая, злая баба: седые волосы до земли, платье в заплатах, пальцы скрючены, единственный глаз бесовским огнем горит.

Видит Лихо, что богатырь увяз по самую голову, уселось ему на шелом и ждёт, когда тот дух испустит. А ожидая, то хихикает, то собакой гавкает, то волком воет – жути нагоняет на мужика могучего. Невмоготу стало сильному богатырю в болоте сидеть, да ещё с Лихом на голове, кликнул он по-птичьи, по-соколиному. Подлетел к нему сокол ясный, дружок его верный, в пол-прискока за хозяином следовавший в пути нелегком. И говорит птице мужичище стоялое:

– Ой ты, сокол малый, лети-ка ты в Саратов-град, найди там на ярмарке двух медведей-великанов, тех что на гармониках играют, люд честной веселят. Шепни им на ухо: мол, Сухмантий Одихмантьевич, великий русский богатырь в беде, пущай на выручку бегут!

Встрепенулся сокол ясный и полетел к городу Саратову, до ярмарки той шумной. Нашёл он средь толпы медведей-великанов на гармошках пиликающих, веселых-развеселых: то ли в хмелю, то ли в бреду – непонятно. Присел соколик к мохнатым на уши и горе горькое поведал:

– Гой еси, медведи бравые, в беде ваш брат названый, великий русский богатырь Сухмантий Одихмантьевич, тонет он в болоте Великом, в той области Вологодской. Помогите чем можете, а лучше на выручку бегите да поскорей, ведь жить осталось ему совсем немножечко!

Осерчали косолапые от новостей таких, кинули гармони свои оземь, подскочили и побежали к тому болоту Великому, что в области Вологодской. Бегут: малые озера меж ног пускают, мелкие леса перешагивают, реки буйные играючи перепрыгивают. Соколик еле поспевает за ними.

Подбежали медведи к болоту, а там их брат названный в трясине тонет, почти не дышит уже, а на его головушке Лихо одноглазое пляшет, Смертушку призывает. И та, вроде как, летит уже. Заревели косолапые, рассвирепели и кинулись брательника своего спасать. Вытащили они богатыря, взвалили его на спину к медведю старшему, да понесли в Киев-град к ласковому князю Владимиру. Бегут: малые озера меж ног пускают, мелкие леса перешагивают, реки великие играючи перепрыгивают.

Принесли они Сухмантия в Киев-град к хоромам княжеским, прямо в гриденку светлую заносят, кладут на лавочку:

– Принимайте гостя дорого, еле-еле его полумертвого вытащили из топи Вологодской, – откланялись медведи-великаны и обратно в Саратов-град на ярмарку веселую поспешили (деваться некуда – тянет).

А в гриденке у князя пир почестный гудит для купцов, бояр и всех русских, сильных, могучих богатырей. Догадался Илья Муромец: зачем Сухмантий Одихмантьевич в болото лазил. Поднял он соратничка своего на смех да прилюдно! Долго смеялись бояре, князья, богатыри и поляницы удалые над воином-недотепой. А затем эта история в народ пошла, байками, анекдотами обросла, скоморошьими потешками по площадям покатилась. Бежал из Киев-града Сухмантий Одихмантьевич куда глаза глядят! Народ гутарил, что видели его в пустыне Одихмантьевой. А где пустыня та, в каких краях – не ведомо.


Баю-бай, Егорка, спи крепко-крепко.

И не бойся смеха малого, а бойся смеха большого.

Но на болото не ходи, пустое это, ни грибов там,

ни ягод, лишь филином ухает Лихо одноглазое —

богатыря Сухмантия ждёт не дождётся,

на всех заблудших кидается: сядет на голову

прохожему-перехожему, ноги свесит и мучает

его до самой смерти. Баю-бай.


Лихо Одноглазое – нежить, сутулая великанша-людоедка с длинными зелёными взлохмаченными волосы, острыми когтями и с одним глазом на лбу, с сильным обонянием. Живёт на болоте. У неё есть волшебный череп, который криком зовет людей. Когда те подходят близко, лихо бросается на них и пожирает. Логово лиха находится на дне болота (или лачуга из веток на краю болота), наполненная человеческими костями, которые оно обглодало. Если после встречи с лихом, путник остаётся жив, то лихо насылает на него порчу и это может привести к смерти человека.


Банник и Ставр Годинович


Решил отец Егорки баньку поставить у ручья. Выкопал для проруби ямку, она водицей то и наполнилась. Рядышком место для баньки подготовил: поляночку от деревьев и кустиков очистил, выкорчевал пни, снял дерн, землю перелопатил, устлал бревнышками, укрепил глиной, сделал насыпь и сколотил дубовый сруб с дверцей, да оконцем под самой крышей. А щели законопатил мхом, льняной паклей и смолой древесной. Печку-каменку сложил да гладкие камушки для пара приволок. Вкатил бочку для водицы и чан для купания. Принес парочку ушат, дровишек берёзовых заготовил и всё, можно мыться. Ан, нет.

– В баню банный дух войти должен. Надо б его чёрной курицей задобрить. Пойди, Егорка, излови чернушку! – сказал отец.

Побежал малец в курятник, поймал чёрную курицу, принёс отцу:

– Нате, тятенька! А дальше то что?

– Теперича сверни птице шею да закопай её под порогом нашей баньки. Банный дух и придёт, покуда спать мы будем.

Свернул Егорка курице шею, закопал мёртвую у порога. А батяня чёрный хлебушко с солью в предбаннике оставил для нового хозяюшки. И попёрлись отец с сыном в дом к маменьке: потчевать и баиньки. Пока ели да спать укладывались, Егоркины родители байки баили о злом характере Банника да про то, как тот может запарить до смерти или баню спалить, ежели что не по его.

– А зачем он нужен, Банник этот? Может и без него проживем? – засыпая, спросил Егорка.

– Не знаю, – пожал плечами отец, он себе таких вопросов никогда не задавал. – Спи, сынок, баю-бай.

А сам задумался:

– И вправду, зачем он нам нужен? Да нет, ну как же, хозяюшко! Чудно, однако.

Побежал наутро Егор смотреть, как Банник в бане устроился. Двери открыл, кланяется:

– Хозяюшко-батюшко, пусти поздороваться с тобой! Хозяюшко-батюшко, пусти поздороваться с тобой!

В ответ тишина. Обошёл мальчонка баньку кругом, во все углы заглянул, даже в бочку и под кадку. Хлеб с солью, отцом оставленный, съел и обратно в хату побежал.

– Есть Банник в бане, пришёл! – закричал он с порога отцу с матерью. – Хлебушко утянул и бочку с кадкой опрокинул.

– Вот те раз, вот те раз! – забеспокоился отец. – Явился, значит, проказник наш. Пойду баньку топить, Банник пар любит.

Натаскал мужичок воды, истопил печь жарко-жарко, и вся семья мыться отправилась. Помылись, Баннику ушат водицы оставили, обмылок и веничек в уголке. Дверь палкой подперли и до следующего банного дня простились с хозяюшкой-батюшкой. Егорка же, хоть и съел, оставленный Баннику хлеб, но всё же уверовал, что Банник в их новой бане поселился. Ребятам во дворе о том и твердил:

– Есть банный хозяин в нашей бане, пришёл! Хлебушко утянул и бочку с кадкой опрокинул.


Ай, великий, сильный, могучий богатырь Ставр Годинович ехал от стольного града Киева, с великого пирования почестного, к себе домой во землю ляховицкую, к супружнице милой Василисе свет Микулишне. А дорога то была по проселочкам, через леса да подлесок. Застала его ночка темная у той деревни, где жил Егорка. Не дойдя до хат деревенских, наткнулся богатырь на новую баньку у ручья. В ней и надумал заночевать. Отпер дверь, вошел, не поклонился, не поздоровался с хозяином банным; крестик православный с шеи не снял и под пятку не засунул – так нечисть велит.

Нашёл Ставр дровишки, истопил печь. Снял с себя одежду походную, вымылся дочиста, да тут же на лавке, лёг и заснул крепко-крепко. А духу банному ни обмылочка, ни водицы в кадке не оставил.

Ровно в полночь из темного уголка выходит нежить: голый, призрачный, худющий-худющий старикашка Банник с седыми, лохматыми волосами, весь облепленный листочками берёзовыми, и лицо у него злое-презлое. Склонился нежить над богатырем и начал что-то нашептывать, да искры из глаз пускать. Поколдовал Банник, поколдовал, потряс своими кулачками, поплевал на Ставра Годиновича и исчез – только его и видели.

Разбудило утро светлое загулявшего богатыря в баньке чужой. Проснулся он, потянулся, хотел с лавки слезть, да не тут-то было! Ни ногой, ни рукой двинуть не может: обессилел наш воин могучий, лежнем лежит, прохлаждается, взгляд жалкий, а из глаз то ли вода, то ли слеза бежит – непонятно.

Но валяться в одиночестве ему судьбой недолго назначено было. Тем же утречком побежал Егорка к баньке своей – Банника врасплох застать. Глядь, а там былинный богатырь валяется: вымытый и трезв, как стекло (хотя, стёкол малец в глаза не видел, в его деревне окна бычьим пузырем закрывали). Выбежал хлопец из бани, нашёл рогатину и с ней к врагу лютому подходит. Ткнул Егор рогатиной в тело гладкое, богатырское, а оно не шевелится. Ткнул ещё. Взмолился тут добрый воин:

– Не губи меня, крестьянский сын! Ехал я от стольного града Киева, с великого пирования почестного, к себе домой во землю ляховицкую, к супружнице милой Василисе свет Микулишне. А дорога то была по проселочкам, через леса да подлесок. Застала меня ночка тёмная у баньки рубленной. В ней и надумал заночевать. Заснул крепко-крепко, а как пробудился, так встать не могу. Дивится на это дело Егорка:

– Видать, без нечистой силы тут не обошлось. Побегу, отца покличу, – и понесся в дом за тятенькой.

Рассказал домашним новость невиданную. Те выслушали и айда к бане: матушка с батюшкой впереди, кошка следом, за ней собака, и даже глупая слепая курица за шумной компанией увязалась, крыльями машет, кудахчет.

Оглядела крестьянская семья богатыря, да и призадумались все. Каждый свою думку вперёд толкает: баба настаивает на порче княжеской, пёс в лес тянет – разбойничков искать, кошка во всём винит блох; а курица Егора в ногу клюёт за то, что тот, в угоду Баннику, чернушке голову свернул.

– Банник! – догадался отец.

И стал у Ставра Годиновича выспрашивать:

– Ты, богатырь, дверь как отпер, поклонился ли хояину-батюшке три раза, спросил у него позволения заночевать?

– Нет.

– А порог переступив, снял ли с себя крестик православный да запихал его под пятку?

– Нет.

– А когда в бане помылся, оставил Баннику водицы грязной в ушате, веничек неополосканый да мыльца кусочек?

– Нет.

– Ох и дурная твоя башка!

– Хочу пирожка.

– Погодь, не время пироги жевать. Давай, проси у Банного духа прощения, покайся да поклонись ему три раза.

– Поклоняться я никак не могу, к лавке присох!

– Ну ладно, лежи, мы за тебя челом побьем.

Поклонилась вся семья, вместе с кошкой, собакой и курицей, три раза духу банному. Попросили они хором прощения. Сорвали с груди Ставра Годиновича крестик православный и в богатырский сапог запихали, а затем дали воину водицы медовой испить да ушли в дом пироги печь.

А былинник поскучал-поскучал в одиночестве и захрапел. Тут выходит из-за угла Банник злой-презлой и давай кричать, ругаться! Ведь деваться то ему некуда – надо заклятие снимать (семья крестьянская, хошь не хошь, а добрый ритуал совершила). Покряхтел Банник, поскрипел и давай шептать Ставру в ухо – злые чары развеивать. Поколдовал, поколдовал и исчез. А навсегда иль нет – никто не знает, не ведает.

Тем временем, Егоркина маманька напекла пирогов, накормила семью, остатки со стола в корзинку положила и пошла к баньке – богатырешку проведать. А за ней, лоб хмуря, муж побежал, за мужем – сын, за сыном – кошка, за кошкой – собака, за собакой – слепая курица. Примчалась процессия к Ставру, тот спит. Разбудили они его и давай пытать:

– Как, добрый молодец, здоровьице?

Открыл богатырь свои очи ясные, потянулся, встал с лавки, оделся, обулся и накинулся на пышные пироги. А поев, пообещал деревню от ворогов избавить.

– Дык нет у нас ворогов!

– Это только кажется, что ворогов днём с огнём по белу свету не сыскать. Их сегодня нет, а завтра набегут, налетят – никого на семена не оставят! В общем, свистите, как появятся. Я мигом прибегу да дружину хоробрую приведу.

Раскланялся великий, могучий богатырь и исчез. Жди-пожди его теперича! А Егора родные спать повели.


Баю-бай, сыночек,

баю-бай, не срочно

нам со злом махаться;

впервой черёд – проспаться,

во второй – покушать,

а в третий – сказки слушать.


Банник – дух бани, крохотный голый старичок, с покрытой плесенью бородой, который шпарит моющихся кипятком, раскалывает камни в печке и стреляет ими в людей, затаскивает их в горячую печку или сдирает клоки кожи. Надо оставлять баннику хороший пар, свежий веничек и лоханку чистой воды. А уж если ты попал под руку баннику, надо выбежать из бани и позвать на подмогу овинника или домового: «Батюшка, выручи!» Банников в бане может быть несколько: банник, банная бабушка, жена Банника – обдериха и их дети). Вымывшиеся оставляли на полке ведро и веник для банников, благодарили их, приглашали: «Хозяин с хозяюшкой, с малыми детишками, гостите к нам в гости!» Банник дух-охранитель: защищает баню чужих банников, чужой нечисти и пришлых людей. Банник может погубить родильницу, если ее оставить в бане одну, или украсть младенца, заменив его своим ребенком. Дети банника обычно уродливы и плохо растут. Чтобы задобрить банного хозяина, под полком новой бани в чистый четверг страстной недели закапывали задушенную черную курицу, а затем уходили, пятясь задом и кланяясь.


Медведи-двоедушники


Прослышал сердобольный богатырь Чурило Пленкович, что в славном граде Саратове живут-поживают два медведя-великана, которые богатырей из беды спасают, заблудшим помогают, а всё остальное время на цепи сидят, брагу пьют и народ честной на ярмарках веселят, пляшут да на гармониках пиликают. И судачат, что внутри у них две души: одна медвежья, другая человеческая. А посему медведи те – двоедушники.

Обидно стало Чуриле за мохнатых товарищей богатырских, за названых братьев самого Добрыни Никитича и Сухмантия Одихмантьевича.

– Надо бы у них человеческую душу наружу выпустить, али же оборотить медведей в людей, и дело с концом!

Но сказать одно, а сделать другое. Как из косолапых лишнюю душу выпустить? Ну, или как превратить их в людей? Никто не знал.

Пошел Чурило к злющей ведьме Яге с бочонком медовухи в руках – та всё знает, всё примечает, за всеми следит, а на мед также падка, аки и пчелы.

– Тук-тук-тук, Яга!

– Чай пришла моя беда?

– Не беда, а бедка, заводи обедку, будем брагу пить, о делах говорить.

– Эх какие такие дела от тебя, богатыря?

Высунула бабка нос из избы, понюхала воздух недоверчиво, но всё же распахнула дверь пошире:

– Ну, заходи, коли пришел, на пороге стоять – ноженьки не уважать.

Взобрался Чурило Пленкович еле-как в избушку на курьих ножках, просела изба, застонала, богатырю отомстить пообещала. А тому и дела нету, знай себе за стол садится, прихорашивается, златые кудри на палец наматывает.

– Никак соблазнить меня хочешь? – замотала крючковатым носом ведьма. – Ты это брось, я с такими, как ты, в два счета расправлюсь! Али забыл?

Помнил, помнил Чурилушко, как он с богатырями на Московию ходил, и как Баба-яга их в печи сожгла чуть ли ни до смерти самой. Поглядел вояка в окошко на баньку ту славную, вздохнул, на бочонок с мёдом покосился и промолвил слово доброе:

– Наливай!

Разлила бабуся сладкой бражки по чаркам и говорит:

– Рассказывай с чем пришел, а коли не расскажешь, то спать ляжешь и не проснешься.

– Да ты старая смеешься! Вот послушай о чем сказ расскажу тебе сейчас. Есть в городе Саратове два медведя-великана, что играют на баяне. Так судачат, те медведи – двоедушники: одна душа у них человеческая, а другая звериная. Надо бы помочь страдальцам: одну душу наружу выпустить, много они добра по свету делают!

Фыркнула бабуся на речи такие, прищурилась:

– А какую душу ты хочешь наружу выпустить: медвежью или человечью?

– Медвежью, конечно!

– Э-э, дружок, а ведь медведи те не оборотни, выпусти из них любую душу, так медведями и останутся, не обратятся они в человека! – хмыкнула Ягуся и хлопнула былинного по плечу. – Придется тебе, касатик, решать какую душу облегчить, а какую оставить в медвежьих мослах.

Не ожидал добрый русский богатырь такого расклада, хотел было заставить ведьму раскидать по столу картишки:

– Пущай масть и порешает судьбину косолапых!

Да бабка лишь носом из стороны в сторону повела и пробурчала:

– Э нет, так не пойдет! Давай-ка вместе подумаем: вот чья душа брагу пьет, а чья богатырей из навоза вытаскивает?

Тут Чурило Пленкович оскалился и загигикал, аки конь:

– Ну, ясно дело, брагу хлещут человеки, а спасают…

– Медведеки! – заржала ведьма.

– Ну и что тогда делать будем? Надо пьяниц из медведей вытаскивать! – рассудил богатырь.

– Погоди, не спеши. И свинью споить можно, а где ты видал свинью нрава героического?

Почесал Чурило затылок, задумался:

– Ты хочешь сказать, что пьянствовать может и медвежья душа, а геройствовать только человеческая?

– Ну да, родной, ну да! Выпусти ты душу человечью наружу, и останется род вояжек без помощников.

Тут избушка совсем устала держать на себе богатырскую тушку и скрипнула угрожающе. Не обратили на ее грозный рык два сотоварища-бражничка, отмахнулись и давай думу думать дальше: какую душу в медвежьем теле оставить, а какую освободить. Но избушке на курьих ножках на их раздумья плевать, стала она раскачиваться из стороны в сторону да песни петь по-петушиному.

Но от качки да кукареканья богатыря лишь в сон потянуло. Зевнул славный русский витязь и уснул мертвецким сном. Расстроилась изба, да и присела наземь, дав ногам отдохнуть. А баба Яга хотела под шумок напоить спящего гостя ядовитым зельем (и дело с концом), но передумала, махнула кочергой – выгнала кота Баюна с печи и шепнула другу верному:

– Беги, коток, во дальний лесок, во светлый городок к двум медведям-великанам, что играют на баяне и скажи им речь такую: хочет из них душу вынуть богатырь Чурило Пленкович, пущай не едят, не пьют из его рук, а какую чарку поднесет, так ту пущай и перевертывают.

– Мяу, – отвечает ей верный кот Баюн и бежит во дальний лесок, во светлый городок к двум медведям-великанам, что играют на баяне – предупредить их об опасности.

Но вот прошло сто лет, сто веков, проснулся наш богатырь… Да не, не прошло и трех дней, как оклемалась наша детинушка. Встал Чурило, расправил плечи, огляделся, вспомнил о чем пришел Ягусю просить и спрашивает:

– Так что, старая, поможешь медведям?

Крякнула бабка:

– Так ты какую душу хочешь освободить: медвежью иль человечью?

– В любом случае людскую!

– Ну, людску так людску, не мне тебя судить. На флягу с зельем, дашь её медведям, те выпьют и людская душа наружу выпрыгнет.

Дала бабка богатырю обычной браги да и выставила за дверь. А напоследок пробурчала себе под нос:

– Не ты греховодников в медвежье тело облек, не тебе их и вынимать.

А Чурило Пленкович уже шагал да песни напевал. Так и добрался до города Саратова. Заглянул на ярмарку шумную, разглядел там средь толпы двух медведей-великанов, с усердием пиликающих на баянах. Распихал толпу и подходит к товарищам, названным братьям самого Добрыни Никитича и Сухмантия Одихмантьевича. Подходит он к ним походкой бравой и подмигивает: и так подмигивает и эдак! Затем протягивает косолапым флягу с брагой. А медведи одним ухом кота Баюна слушают, другим – Чурилу, но их души (уж незнамо и какие) похмелья просят. Вот мишки и не отказываются: выпили они каждый по пол фляги и повеселели, еще шибче играть стали. Былинник наш тоже повеселел:

– Ну и ладушки, ну и хорошо, видать по одному духу в мослах медвежьих осталось, вона как их морды то расцвели! Прощевайте, души людские, летите далече, на божие вече!

А медведи, знай себе, наяривают! Народ пляшет, девы платочками машут, бабкин кот рыбий хвост пихает в рот. А дурачок Чурило стихом заговорило:


Жил-был богатырь,

он не ел и не пил

без креста за пазухой,

добрых дел помазанник!


Ох, как кричал эту припевку сердобольный богатырь Чурило Пленкович, медведи аж пиликать устали, а он всё кричал и кричал, кричал и кричал…


А ты спи, Егорка, крепко,

не твоя это зацепка —

лазить по чужим дворам

и устраивать бедлам.


Двоедушник – существо, заключающее в себе две две души: человеческую и демоническую. Двоедушник днем обычный человек, ночью он засыпает непробудным сном. И тогда Двоедушник путешествует вне своего тела в образе животного. Если попытаться задержать Двоедушника, то он может убить. Чтобы разбудить это существо, его нужно было перевернуть вверх ногами. После смерти двоедушника его чистая душа идёт на тот свет, а нечистая душа становится упырем, который живёт то в могиле, то под водой, в зарослях, глухих местах. Такой упырь пьёт кровь, вызывает болезни детей, падёж скота и тому подобное.


Белая лошадь Евпатия Коловрата


/ Сказание о Евпатии Коловрате /

Некий вельможа рязанский по имени Евпатий Коловрат гостил в Чернигове с князем Ингварем Ингваревичем. Услышал он о нашествии злого хана Батыя. И выступил из Чернигова с малой дружиною да помчался быстро. Приехал в землю Рязанскую, увидел её опустевшую: города разорены, церкви сожжены, люди убиты. И вскричал Евпатий в горести души своей, распалялся в сердце своем. Собрал небольшую дружину – тысячу семьсот человек, которых собрал вне города. Погнались они за ханом, едва нагнали его в земле Суздальской и напали на станы Батыевы. Начали сечь без милости так, что смешались полки татарские. Тут поймали татары из полка Евпатьева пять воинов, изнемогших от великих ран. И привели их к Батыю, хан их спрашивает: «Какой вы веры, с какой земли и зачем мне много зла творите?» Воины отвечали: «Веры мы христианской, служим великому князю Юрию Ингваревичу Рязанскому в полку Евпатия Коловрата.» Усмехнулся хан и послал своего шурина Хостоврула на Евпатия, а с ним сильные полки татарские. Обступили Евпатия татары, стремясь его взять живым. И съехались Хостоврул с Евпатием один на один. Евпатий был исполнен силою и рассек Хостоврула пополам до седла. И пошёл дальше сечь силу татарскую! Многих богатырей Батыевых побил: одних пополам рассекал, а других до седла разрубал. Испугались татары, видя, какой Евпатий крепкий исполин. И навели на него множество орудий для метания камней: били по нему из бесчисленных камнеметов. И убили его, а тело принесли к Батыю.


/ Поверье о белой лошади /

В рязанской губернии, на кладбищах старинных, расположенных вблизи болот, слышны бывают песни да свист. Выбегает белая лошадь, оббегает всё, прислушивается к земле, раскапывает её и жалобно плачет над покойниками. Ночью над могилками появляются огни и перебегают на болото. Горят они так, что видно каждую могилку, а как засверкают, то видно, что на дне болота лежит. Поселяне говорят, что здесь когда-то было побоище. Сражались русские князья с татарами, бились не на живот, а на смерть. Татары уж было начали одолевать князей, как откуда ни возьмись, выезжает на белом коне неведомый богатырь со своими сотнями. Бьет да колет татар, направо и налево, и добил их чуть ли ни всех. Тут подоспел окаянный Батый, убил он богатыря, а белого коня загнал в болото. С тех пор белый конь ищет своего хозяина, а воинские сотни поют, свистят – авось откликнется удалой богатырь.


Пела б я вам старинку,

да закончились песни у Инки,

а посему слушай былину мою.


Ну так вот, в той самой глухомани рязанской, по болотам топким да по кладбищам старинным бродит призрак белой лошади, а за нею следом – чёрной тучей войско сотенное, ищут они хозяина своего – богатыря-воеводушку Евпатия Коловрата, но всё не сыщут никак. Невдомек им, душам умершим, знать правду суровую о том, что богатыри бессмертием обладают: павшие в бою воины переходят в мир сказочный и живут там вечно, гуляя по былинам, потехи мелкие перепрыгивая, а байки про меж ног пуская!

И бродила б белая лошадь с войском сотенным еще целую тыщу лет, а то и вовсе две, да прознал Евпатий Коловрат, что воины его верные и кобыла белая Зорюшка по кладбищам шастают, в болотах-топях вязнут, его, воеводушку, кличут. И стал он искать способ на землю грешную ненадолго вернуться, дружков милых с собой в сказку забрать.

Кинулся-бросился былинный, но никак из света белого выбраться не может! Бился, бился он с пространством тягучим, но всё зазря. А лошадь белая ржет на болотах рязанских, копытом стучит, и его сотня смелая по кочкам пробирается, Евпатия кличут не докличутся.

Стал думу думать богатырь: как в мир неласковый пробраться? Год думал, другой, третий. Заболела от дум у него голова, и решил он идти спрашивать совета у сильных русских могучих богатырей. Выслушали богатыри горе Евпатьево, почесали свои башки мудрые, развели руками аршинными, пожали плечами, теми, что с косую сажень, и отправили Коловрата за помощью к бабе Яге, а более и не к кому!

Надел Коловрат свою кольчужную рубашку, взял булатный меч и отправился в чащу дикую к бабе Яге на велик поклон. Дремуч лес сказочный и расстоянья в нем несусветные! Три года пробирался пеший богатырь к избушке на курьих ножках. Дошел, наконец, поставил окаянную к себе передом, к лесу задом и стучится:

– Открывай, бабуся, я к тебе несуся!

Выглянула Баба-яга из окошка:

– Знаю, знаю я твою беду, увяз по самую бороду: безлошадный по свету бродишь, покоя себе не находишь!

– Так что же мне делать, бабка?

– А ты, касатик, в дом зайди, поешь, попей, там и верное средство найдется.

Устал богатырь, проголодался, полез, кряхтя, в избушку. Заскрипела изба, застонала, просела до самой земли от тяжелых доспехов богатырских да и затаила на Евпатия обидушку.

А Баба-яга уже привечает былинного, наливает иван-чай и супец из мухоморчиков подносит. Но Евпатий неловок оказался, пролил супчик нечаянно на пол, достал из сумки серую уточку перелетную и велит карге добычу ощипать да на углях пожарить.

Усмехнулась старая и сделала почти так, как велел Коловрат: ощипала серую уточку да щей с утятиной наварила, немного мухоморчиков добавила на всякий случай. Наелись они оба, напились. Прикорнул Евпатий, а баба Яга достала большую волшебную книгу и давай ее читать да перелистывать:


«Адамовы дети. В Смоленской губернии рассказывали, что Ева посоветовала Адаму, прежде чем идти к богу, спрятать часть детей в камышах, дабы тот не отобрал их в свое услужение. А как шел Адам обратно, так и думает: дай зайду, возьму своих детей из камышей. А их там уже и след простыл, сделались они темной силою: домовыми, лесовыми, водяными да русалками».


Тут избушка стала раскачиваться, усыплять бабушку, но Ягуся не унималась, продолжала читать:


«Адамова голова – цветок. Растет кустиками с локоток, цвет рудожелтый, красен, как головка с ротком. Трава эта облегчает роды, укрепляет мельничные запруды, внушает храбрость, помогает в колдовстве. Расцветает к Иванову дню. Нужно положить его в церкви под престол, чтобы он пролежал там сорок дней, после чего цветок получает такую чудодейственную силу, что если держать его в руке, то будешь видеть дьявола, чертей, леших – всю нечистую силу. Тогда можно сорвать с лешего шапку, надеть на себя и станешь так же невидим, как он».


Но избушка всё раскачивалась и раскачивалась. Баба-яга, наконец, устала читать, зевнула и сказала:

– Всё! И эта травка сойдет. Пущай сорвет детинка цветок Адамовый, найдет Лешака, украдет его шапочку и исчезнет в мир иной на веки вечные.

Тут избушка на курьих ножках перестала раскачиваться, одобрительно крякнула и замерла. Ведьма растолкала богатыря, напела ему сладких песен про цветок Адамову голову, выпроводила вон со двора и завалилась дрыхнуть.

Возрадовался Коловрат добрым советам бабы Яги и побежал быстрее ветра Адамову голову искать. Но Адамова голова – растеньице редкое. Бегал, рыскал он по тайге три года. Нет, не сыскал цветочка заветного. Уселся у ракитового куста, рыдает. Пробегал мимо зайчишка: косой взгляд, большие уши. Увидал он слезы горькие богатырские, сжалился над детиной, подкрался близко-близко и спрашивает:

– Пошто плачешь, воин ратный, потерял свой меч булатный?

Удивился богатырь на смелость заячью, вытер слезы горючие и отвечает зверенышу малому:


Не терял я меч булатный,

а путь проделав семикратный,

не сыскал цветок волшебный,

маленький такой, заветный.

Нужен мне он позарез,

чтобы в мир иной я влез!


– Что за цветочек? – навострил уши зайчишка. – Я про любую сказочную траву много чего знаю!

Обрадовался Евпатий, рассказал про свою беду да про Адамову голову, и еще много чего лишнего сболтнул. Аж ворон, дремавший на ветке, встрепенулся и заслушался.

– Знаю, знаю я такую травку! – воскликнул заяц. – Она неподалеку растет, пойдем покажу.

Поднялся богатырь на резвы ноженьки, поскакал быстрехонько вслед за зайкой, и ворон за ними увязался – следить да вынюхивать. Нашел косой траву волшебную в овражке у ручья. Глядь, а та зеленая, токо-токо цветочки завяли. Эх, до Иванова дня еще долго, почти год ожиданья. Но серчать да жалобиться некогда, надобно место нежилое обживать, избу рубить да баню строить.

Вот так день за днем и потекли: справил Евпатий дом, поставил баньку. Живи да мойся, в лес на охоту ходи. Ну и повелось: заяц в доме прибирается, щи варит, капусту в огороде выращивает; человек в лес за добычей хаживает; а ворон на ветке сидит, зорко за братьями названными приглядывает, к бабе Яге туда-сюда с докладом летает.

Ой и понравилась зайцу такая жизнь! Уютно, тепло в избе жить, и опять же, под охраной могучей. Вот и задумал косорылый неладное: пошел как-то ночью к ручью и выкорчевал всю мураву волшебную, а корешки погрыз, пожевал да по ветру раскидал.

Не сразу хватился богатырь Адамовой травки, а как хватился, так уж поздно было: стоит сыра земля у ручья, лопухом да полынью зарастает. Заревел богатырь на весь лес от злобушки лютой! Затрепыхалась на древе ветка с вороном, взмахнула птица черная крылами, закружилась над Евпатием да за собой в лес зовет. Выругался детина богатырская и вслед за вороном отправился на авось, а тот летит прямехонько к хозяйке своей, к бабе Яге.

Зайчишка же трусливым оказался, сперва в хате спрятался, а потом и вовсе в тайгу сбежал. С тех пор так от людей и бегает: как завидит охотника перехожего, замрет в испуге, а отмерев, скачет прятаться в чащу!


Эх, не месяц на небе блином повис – у бабы Яги окошко светится, ждет Евпатия в гости. Знает старая ведьма о проделках зайца, да не понаслышке, а от ворона верного. Двери она отворила, ухи из жаб наварила, пол метет да песни поет.

Злой, аки пес, влез в ее хату русский могучий богатырь. Опять просела избушка на курьих ножках до самой сырой земли, закрякала, заскрипела враждебно! Но хозяйка уже воркует, потчует гостя и утешает, как может:

– Ты поешь, попей, Коловратий, да поспи, отдохни на полатях. Знает пташка моя дорожку к волшебной траве. Поможет!

Не стал Коловрат душу самому себе травить, поел бабкиной ушицы из жаб да лягушек, испил чай зеленый валерьяновый, а после завалился на лавку и захрапел. Спал, однако, недолго. Избе надоело в землю проваленной стоять: ни побегать тебе, ни поплясать – лапы куриные размять! И давай она качаться да трястись быстро-быстро.

Вскочил богатырь с испугу, плюнул в угол да и выбежал вон! Встрепенулся от сна и ворон на сосне, взмахнул крылами и полетел, зазывая за собой воина. Шли они долго, почти год. Евпатий на друга бывшего чертыхается и обещает на весь заячий род сезон охотничий объявить (чего ранее делать роду людскому никак не дозволялось). Ворон же поодаль летит, в друзья к богатырю не набивается, глазами хитрыми поблескивает, а добычу сам себе добывает.

В аккурат к Иванову дню подошли они к быстрой Ильмень-реке. Глядь, а вдоль бережка растет Адамова голова, и той травы у речки видимо-невидимо, вся пошла цветом алым! Обрадовался Коловрат, благодарит птицу черную, кланяется, на колени припав, и цветы волшебные рвет. Нарвал охапку и бегом в ближайшую церковь, пока не завяли.


А церква – колокола, колоколища,

вкруг нее стоят осиновы колища,

изнутри духовный льется свет!

Черну ворону туда и ходу нет.


Разминулись походнички в разные стороны: ворон полетел к бабе Яге доклад держать, а Евпатий прямиком в златую церковь! Крест кладет по писаному, поклон ведет по ученому, входит в святилище к алтарю, прячет под престол Адамову голову, да и уходит на сорок дней выжидать обряда-таинства. А образа святых хмурятся, как будто сказать чего хотят, но не могут. Замерла церковь на долгих сорок дней. Поп батюшка вернулся с обеда, понять ничего не может: свет духовный подевался куда-то, иконки сирые висят, мироточить перестали.

А Евпатий в деревеньку пожить да постоловаться отправился, вдовушек ласковых поцеловать. И время полетело быстро-быстро. Вот уже и пора за магическим цветком верстаться. Дождался Коловрат, когда церква опустеет, пробрался тихонечко к алтарю, вытащил из-под престола Адамову голову, засунул за пазуху и восвояси! Вздохнула церковь облегченно, выпустила на мир божий свой духовный свет (который и по сей день тебе глаза слепит, али не чуешь?)

Теперь другая задача встала колом перед былинным богатырем: как лешака в лесу найти да шапку с него содрать? Ведь леший, говорят, невидим, на зов не откликается, а если и покажется кому, так только деткам малым, бабам робким или мужичишкам трусоватым. А наша детина никаким боком в эти списки заветные не был вхож. Сел Евпатий на пенек думу думати. Ворон тут как тут, грамотку скорописную от Бабы-яги в клюве держит. Кинул он ее в руки богатырю, тот развернул берестяную и давай читать:


Ну и дурак же ты, Коловратий,

на тебе пахать и пахать бы!

Ну-ка, вытащи траву из-за пазухи

и узришь всю нечисть, что лазает

по лесам, полям и оврагам,

по пням да злющим корягам.


Что ж, вынул Евпатий зачарованную Адамову голову из кармашка нагрудного, повертел в руках, покрутил, и вдруг бел свет вокруг него помутился, посерел от нечисти всякой! Ой не знал доселе богатырь, не ведал, что на миру столько злых духов живет: летают, ползают и ходьмя ходят. Как же в этом месиве Лешего-то разглядишь?

Вздохнул ворон, кивнул вояке, мол, за мной ступай, да и полетел Лешака отыскивать. Поднялся с пня Евпатий и побрел за ведьминой птицей. Бродили они среди зла поганого три дня и три ночи, забрели в бор далекий, лес тувинский, в тот что стоит к монголкам передом, а к матушке Руси задом.

А как зашли они в лес тувинский, так сразу и развеялся от нечисти белый свет. Хотя свету белого богатырь так и не узрел: всё елки да ели – темно кругом от хвои да стволов.

– Ну вот, – вздохнул Евпатий, – пропала волшебная сила у Адамовой головы, только выкинуть ее и осталось, ведь проку от муравушки никакого!

– Погодь добром раскидываться! – заговорил ворон человеческим голосом. – Чуешь, глаз дурной следит за тобой?

Нахмурился Коловрат, поверил птице, плечи расправил, достал булатный меч и закричал во весь голос:


Выходи, колдун-ведун, битися!

А кол ты змеевич, то махатися!

Негоже прятаться, не по-нашему

за кустом сидеть. Иду скашивать!


Задрожал от страха ракитовый куст, и выходит оттуда голый, тщедушный старикашка с длинной бородой, серо-зелеными запутанными волосами, в которых торчат листья да ветки. Кожа у него серая, на лице ни бровей, ни ресниц, большие зеленые глаза светятся бесовским светом, а на голове старая широкополая шляпа. Это и был Лешак.

Заметил Леший, что богатырь в руках сухоцвет Адамовый держит, а сам на шляпу его поглядывает. Разозлился нежить, осерчал и вдруг стала расти: рос, рос и достал головой до верхушек самых высоких деревьев, захохотал и зовет Евпатия биться да махаться. Пошел на Лешего Евпатий мечом булатным, но не тут-то было: колет нечистого в ноги, а меч сквозь призрачное тело проскальзывает, так что толку от этих уколов никакого. Нет, не одолеть Коловрату духа лесного!

А ворон, полюбовавшись на сие зрелище часок-другой, спокойненько так подлетает к голове Лешего, срывает своим клювом заветную шапочку да кидает ее на голову воеводушке. Как оказалась шляпа Лешего на голове богатыря, так нечистый дух уменьшаться пошел, ростом стал ниже травы, ай и вовсе в ней затерялся. Ворон же каркнул ехидно да обратно к бабе Яге направился.

Коловрат и вовсе исчез из сказки: попал он, наконец, в наш мир и в наше время. Огляделся по сторонам, никаких особых перемен в лесу тувинском не приметил. Зато хлоп-хлоп себя по бокам, а те прозрачные стали: гуляют руки по телу, сквозь плоть проскакивают. Ой не любо такое диво богатырю! Али духом бесплотным наш вояка заделался?

Но делать нечего, поплелся былинный к болотам рязанским да к кладбищам старинным. Как дорогу чуял, сам не знал, но шел правильно, путем-дорожкой прямоезжею, напролом сквозь дерева толстые и горы высокие.

Худо-бедно, но, наконец, добрался бестелесный дух Евпатия к болотам рязанским да кладбищам старинным аж на тридцать третий день. А в дороге ни есть, ни пить не хотел, всё твердил имя лошади своей да дружинушку любимую поминал.

Ну вот и болота те заповедные да кладбища жуткие, заброшенные. Кликал, кликал воеводушка дружину свою верную да кобылу Зорюшку, никто на его зов не откликнулся. Устал, лег спать под крестом могильным.

Наступила ночка темная. Зашуршали дерева, заколыхалась мурава, заморгал на небе месяц ясный, послышался гул, свист и топот копыт! Пробудился Коловрат, поднялся на ноженьки резвые, побежал в ту сторону, где шум гремит. Добежал, видит: лошадь белая скачет, а за ней сотня богатырская, и кличут они его, Евпатия. Закричал тут воевода зычным голосом:


Гой еси, моя сотня семисотенка,

гой еси, моя Зорька родненька,

вы пойдите же ко мне обниматися,

верой, правдою служить да брататися!


Кинулись они, бросились в объятия дружеские, рыдали от счастья, друг на друга не нарадовались. А белая лошадь копытом бьет, спину хозяину подставляет. Когда ж поутихли да угомонились страсти на болоте рязанском, позвал Коловрат с собой в мир сказочный всю дружинушку верную. Прыгает он на кобылушку, велит войску смелому за ручки белые ухватиться, а сам одну руку положил на плечо воина первого, а другой рукой сорвал с себя шляпу широкополую. И…

Провалился Евпатий обратно в сказку. Встал, ощупал себя: жив, здоров, в теле плотном да в разуме добром. Огляделся кругом: нет нигде ни дружины его, ни лошади белой. Осерчал, надел шапку Лешего на свою голову. И оказался вновь в реальном мире рядом со своей сотней верной да с кобылой боевой Зорюшкой. Хмыкнул от удивления богатырь и снова снял шапку волшебную. И опять оказался у сказочного болота наш Коловратий несмышленый, избушкой на курьих ножках заговоренный.

Десять раз шнырял туда-сюда могучий русский богатырь, а на одиннадцатый раз устал, да и в понятие вошел, что перед ним встал выбор велик: либо духом призрачным остаться с любимой лошадью своей да с дружиной беспомощной, либо одному взад верстаться. Думал богатырь день, думал ночь, на одну чашу весов укладывал подвиги свои ратные, на другую – призраком бродить по болотам, шляться, без толку удаль молодецкую хоронить.

И стало казаться богатырю, что лошадь белая на него пустыми глазами смотрит, и сотня семисотенная какая-то неживая вся, а бесчувственная, аки солдатики деревянные – как поставил, так и стоят, не шелохнутся.

«Или просто сильно хотят со мной уйти: стараются, строй держат?» – подумал.

– А-а-а! – закричал от отчаянья Евпатий Коловрат и сдернул с себя шапку в последний раз. И ушел в свой мир навсегда, туда, где монгол до сих пор покоя русским людям не дает, туда, где баба Яга вредности честному путнику чинит, где Леший на малых детушек страх наводит!

А что лошадь? Белая лошадь и поныне по рязанским заброшенным кладбищам гуляет, ищет хозяина своего, плачет. Иди-ка ее поищи! А коль домой не вернёшься, значит, тебя сотня богатырская срубила, и лежать тебе на дне болота. Нам не сыскать!


А ты спи, Егорка,

ведь по свету долго-долго

сказке сей носиться!

Говоришь, тебе не спится?


Надобь


Жила-была Поляница удалая. Вот крутится она у печи – хочется ей калачи, а как испечь их – не знает. Надобь девку-чернавку звать на помощь. Звала, звала, а дека то и нейдёт. А в животе урчит – брюхо жрать просит.

– Сперва надобь за водицей сходить, – слышится голос из-за печки.

– Ну надобь так надобь, – соглашается Поляница и берет коромысло.

Вода нанесена.

– Теперь надобь за мукой к Лешему идти, – слышится голос из-за печки.

– Ну надобь так надобь, – соглашается Поляница, хватает котомку и прется к Лешему.

А Леший то недурен, погнал он бабу русскую в лес за хворостом – в обмен на муку.

Хворост собран, а мука до дому едет в котомке у девки-воина.

– Надобь к бабе Яге идти за дрожжами, – слышится голос из-за печки.

А баба Яга то недурна, погнала она бабу русскую за русским духом. Принесла Поляница бабе Яге Ивашку-дурака, кинула на пол, дрожжей требует. Ну вот и дрожжи есть.

– А воды тёплой нету, надобь печь топить, – слышится голос из-за печки.

– Ну надобь так надобь, – соглашается Поляница, встаёт, идёт за дровами.

Дров нет, надобь берёзу валить, на дрова её пилить. Но дурное дело не хитрое! Берёза завалена, чурки напилены, дрова нарублены, печка жаром горит – играется, воду в котелке греет. А как вода согрелась, так дрожжи в чашке распарились. Пора печь кренделя!

– Тесто пресно невкусно! Надобь яичко из-под курочки достать да маслица справить у бабы Нюры, – слышится голос из-за печки.

– Ну надобь так надобь, – соглашается Поляница, берёт палицу стопудовую и шагает до бабы Нюры.

Нюрка как увидела вдалеке красавицу, то наперёд для ей и выставила молока парного да корзинку яиц, а еще и маслица коровьего. Захапала Поляница оброк, поклонилась низко-низко и бегом к себе – сдобу стряпать. Тесто замесила, села, ждёт.

– Надобь чтоб тесто поднялось у тепле, – слышится голос из-за печки.

– Ну надобь так надобь, – соглашается Поляница, ставит тесто в тёплое место на печи, села, ждёт.

Час ждёт, другой ждёт, третий… А желудок пуще прежнего буянит, житья хозяйке не дает! Но тут и тесто подошло.

– Надобь кренделя лепить, да восьмёркой – на их французский манер, – слышится голос из-за печки.

– Ну надобь так надобь, – соглашается Поляница, встала у стола, лепит кренделя восьмёркой – на их французский манер.

Налепила, на противень выложила и противень в печь кидает. А как кренделя зарумянились, так достала их да в рот несёт.

И тут из-за печи выходит девка-чернавка, лыбится и моргает загадочно:

– Ну вот, госпожа, нынче ты не только копьем метать можешь, а и сама себя прокормить научена, – и низко кланяется.

Взбеленилась Поляница удалая:

– Моё дело, – говорит. – Копьём махать, а не на брюхо младые годы тратить!

Достала баба-воин меч булатный. Хрясь! Ан нет, передумала. Хвать девку-чернавку за волосы и давай её по полу тягать.


Ай люли, люли, люли,

надоели нам черви,

что в животике сидят,

есть да питеньки хотят.


Ильмень-река и поляница удалая


Затеяла поляница удалая битву тяжкую, порубала она змея лихого, да и домой отправилась. А дом недалече – за шестою горкой. Два шага, три шага и вон она – деревенька малая. А та избушка, что ветшее всех – отчий кров. А в избе отец с матушкой ждут не дождутся свою дочь Былинушку! Ан нет, дождались. Влезла она кое-как в перекосившуюся дверь, поклонилась родителям до самого пола и говорит:

– Здравствуйте, отец мой да матушка! Красна ль пирогами хатушка? Зарубила я чудище злое, завалила змея дурного о семи головах, о семи языках, о семи жар со рта, два великих крыла. Отлеталась гадина, пахнет уже падалью.

А матушка ей отвечает:

– Не красна изба углами, не красна и пирогами, а вся рассохлась да на бок.

– За наскоком наскок! – не слушает её дочушка. – То монголы прут, то татары, а хату скоро поправим. Ты прости меня, мать, что пошла я воевать; ты прости меня, отец, что у вас не пострелец, а сила, сила, силушка у дочери Былинушки!

Зарыдала тут мать, зарыдал отец.


Старый, старый ты козел,

сам Былиной дочь нарёк.

Как назвал, так повелось:

она дерётся, ты ревешь.

Сейчас помолится,

за меч и в конницу!


Эх, поела поляница прямо из горшка деревянной ложкой, поклонилась родным и вышла из хаты – новые подвиги выискивать. Так шлялась она, металась всё по войнам, да по битвам и поединкам с могучими, сильными, русскими богатырями. А к сорока годам притомилась от походов великих, от боев тяжких. Села у Ильмень-реки, пригорюнилась, плачет:

– Гой еси, река Ильмень прекрасная! Ой устала я бегать, шляться с палицей тяжелой по горам, по долам, по лесам дремучим. Надоело мне, деве красной, с Ильёй Муромцем битися, махатися. Болит головушка моя от татарина, а от монгола ноет сердечушко. Нунь отдохнуть мне приспичило. Не видала я, поляница, ни разу поля чистого, не нюхала я травушки-муравушки, не плела веночков деревенских, не пела песен задушевных. Подскажи мне, речка буйная, дорожку прямоезжую к полю чистому, мураве колючей, ромашкам белым!

Зашипела, забурлила река шумная, всколыхнулась у берегов своих, отвечает: «Гой еси, поляница озорная, я бы рада тебе помочь, да нечем. Обернись, оглянись назад: ты спиной своей могучею как раз сидишь к полю чистому, зелена трава позади тебя, а впереди я, Ильмень-река. Иди скорей ко мне, в первой черёд омойся уж!»

Оглянулась поляница удалая туда, где только что лес рос, а там поле чистое, шелковистое разлеглось от края неба до края. Обрадовалась дева-воин, разделась донага, кинулась в воду – захотела перед отдыхом искупаться. Выкупалась она в речке чистой и вышла на берег краше прежнего, моложе молодых молодиц: щечки розовые, губки красные, волосы русые на солнце блестят, веночек просят.

Не стала девушка надевать доспехи тяжёлые, а в рубахе нижней так и пошла по полю. Трава под ногами колосится, цветочки сами в руки просятся. Сорвала она ромашку белую, та ойкнула. Девица на это лишь хихикнула да сорвала ещё ромашечку, и эта ойкнула. Захохотала поляница и айда рвать цветок за цветком! Песни народные поёт, венок плетет, на солнышке красном греется, на стоны цветочные внимания не обращает.

А дело то было серьёзное: не сами цветики ойкали, а полевые духи Анчутки-ромашники сокрушались. Потревожила их баба-великанша, сорвала домики ласковые, оставила крошечных духов без крова. Разозлились Анчутки, собрались в кружок, шушукаются. А пошушукавшись, прыгнули на венок, заплясали, закружились на нём и стали какое-то жуткое заклинание выкрикивать.

Не видит их дева красная, одевает венок на голову и вдруг начинает стареть. Постарела она в один миг. Руки свои сморщенные разглядывает, не поймет ничего! Лицо дряблое потрогала и горько-прегорько заплакала. Пошла к реке прохладной – отражение своё рассматривать. А как увидела себя в воде, испугалась: на сто лет она теперь выглядит, а то и старше! Осерчала поляница на реку:

– Это ты виновата, что я нынче старуха. Позади меня лес стоял, а ты поле зачарованное наворотила. Убирай колдовство лютое с тела моего, а не то порублю мечом своим могучим твои воды быстрые на кусочки мелкие!

Расплескала Ильмень-река берега свои, усмехнулась:

– Ты меч то булатный сможешь поднять, али как? Да не я тому виной, что ты Анчуток полевых растревожила, их домики цветочные оборвала, разворотила. Уж не знаю, как и помочь тебе… А попробуй ещё раз во мне искупаться, авось и помолодеешь!

– Есть ещё одно верное средство, – сказала внезапно помудревшая поляница. – Убери это поле зачарованное, верни лес густой на место прежнее. Не бывать на белом свете радости от того, что приворотами сделано!

– И давно ты это поняла? – хихикнула речка, дунула, вспенилась, и поле исчезло.

А как исчезло зачарованное поле вместе с Анчутками полевыми, так и поляница наша молодеть начала. Молодела, молодела и перестала молодеть, к годам шестидесяти приблизившись. Приуныла баба, в свои сорок молодых годочков вернуться хочет.

– Да иди уж, омойся в моих водах чистых, тобой, как назло, не порубленных! – зовёт река.

Делать нечего, пошла поляница к воде, искупалась. А как на бережок вышла, еще тридцать лет скинула. Стала моложе, чем была, да и в росте прибавила. Надела она доспехи тяжёлые, поклонилась Ильмень-реке и пошла, побрела по лесу тёмному к родной деревеньке, к полуразвалившейся хатке.

А во дворе дряхлая матушка стирает белье в корыте, а на веревках висит да сохнет маленькая родительская одёжа и её большая одежда. Рядышком трепыхается батюшка, пытаясь распилить бревно большой двуручной пилой: бжик-бжик-бжик! Ох и плохо у него получается.

Глянула Былина на стариков, екнуло её сердечко, схватилась она за грудь, а там – в груди девичьей что-то начало происходить. А из головы ушло наваждение, да по всему телу тепло людское разлилось. И начала девица чувствовать и ощущать все радости человеческие. Подобрела, понежнела Былинушка, подбегает она к старушке, целует, обнимает, поднимает её над землёй да садит на поленницу дров:

– Отдохните, матушка, я сама постираю! – а потом подходит к батюшке. – Да что вы, тятенька, кто ж так пилкой то махает?

Схватила дочь пилу за другую ручку и давай ею махать! И дело пошло. А пока работа спорится, выстроила могучая баба большущий новый дом. А как дом отстроила, так и новоселье справили. Вся деревня приперлась на справную хату поглазеть, мёда испить, на редкую гостьюшку полюбоваться. А как наелись, так и песни народные спели. Вот из-за стола поднялись младые девки и тянут поляницу за рукав:

– Айда, Былина, в поле чистое, венки плести из ромашек да гадать на женихов завидных!

Привстала поляница, хмурится, ум в разум у неё нейдёт никак:

– Поле чистое? Венки из ромашек?

А девки, знай себе, хохочут, бегут, тянут куда-то вояжку глупую:

– Пойдём, Былина, пойдём!

Ну, богатырше деваться некуда, побежала она за красными девками и оказалась в поле чистом, что рядом с деревенькой, но чуток пониже, у холодного искристого ручья. Огляделась баба-воин удивленно:

– Дык не знала я и не ведала, что чисто поле рядом с моим домом лежит.

А девки хоровод затеяли вокруг новой дружки, ключевой водой брызгаются, смеются. И вдруг наша великанша начала в росте уменьшаться, стала она такой же, как девки, и запуталась в своей огромной рубахе. Одна из дев, недолго думая, сняла с себя верхнее платье, оставшись в нижнем, и надела наряд на подруженьку. Оборотившись в обыкновенную девушку, поляница дивится, трогает себя, рассматривает всё вокруг, а из уст её возьми да и вырвись тихий возглас:

– Так вот об чём я мечтала всю свою жизнь!


И зажила Былинка жизнью обычной деревенской бабы. Замуж вышла за мужика работящего, семейное счастье поведала, детишек цельную кучу нарожала! И закрутилась, как белка в колесе: то с детьми, то по хозяйству, родителей почитая, старших уважая, на народные сходки хаживая. На этом род поляниц и закончился. Даже подвиги свои она не поминала. И никто не поминал. Вот вы какие знаете подвиги поляниц удалых в былинах, в легендах сказанные? Никаких? Вот и я о том же.


А ты спи, Егорка

и о несбыточном не мечтай.

Космосы эти всякие далеко,

а дом отеческий рядом;

Но как проснёшься, поди-ка

крышу поправь. Баю, бай.


Анчутки – мелкие злые духи с маленькими копытцами, прямоходящие, у некоторых крылья. Есть три вида анчуток: полевые, домашние и водяные. Наиболее безопасны полевые анчутки, наши предки верили, что анчутки жили в каждом растении и носили соответствующие именования – рожник, пшеничник, картофельник и т. д. Они не вредят человеку, но если не убегут с растения в момент сбора урожая, то впоследствии могут придать пище неприятный вкус. Именно поэтому люди совершали множество обрядов во время работы в поле. Полевые анчутки никак не взаимодействуют с более жестокими духами полей, вроде полуденниц.


Безымень и поляница удалая


Вырастай скорей, Егорка, ждет тебя конторка,

а в ней писарь Яшка. Но сказка-разукрашка

тебе поможет. Нет, не бумаги сложит,

а научит себя не мучить. Баю-бай, засыпай.


Ой да в той Московии далёкой, в тёмных лесах подмосковных, где намертво засели наши ёлки, ели… Жила, гуляла да прохлаждалась могучая, русская богатырша, поляница удалая Настасья дочь Микулична. И дела её хороши были – башки богатырям отрывать да тела на кулак наматывать. Но наступили невеселые для поляницы годы. Богатыри занятие себе нашли. Ёлки, ели шибко разрослись по всему граду стольному Москве, совсем житья от них не стало! Позвали мужички московские былинничков на подмогу: ёлки вырубать, ели от кремлевских стен отколупывать – великие, то бишь, подвиги совершать. Ну и пришли богатырешки на помощь – лесорубничать, пильничать, леса непотребные валить. А вокруг них люд простой косяками вьётся – в подмогу, якобы. Не подступиться полянице никак к врагам своим, народ затопчет!

Вот и заскучала Настасья от безделья. Ну, коль её вражины работой мирной занялись, надумала и она мирскими делами побаловаться – замуж пойти, пока в соку и возраст не вышел. Уж больно ей дитятку хотелось понянчить, по попке легонько пошлепать, в холодной реке пелёнки прополоскать. Решила, сделала! И всё для этого приготовила: выстроила в лесу терем высокий, вострый меч в ножны спрятала, палицу тяжелую в землю вогнала, крепок щит на стену повесила; у могучего шелома маковку сплюснула, насыпала внутрь перегной и посадила в железную шапку рассаду, да у окошка поставила. И уселась за работу: распашонки шьёт, на тропинку поглядывает: не едет ли мимо добрый молодец, чи охотник, чи стрелец?

Сказки темной Руси

Подняться наверх