Читать книгу Границы нормальности - Ирэн Борецкая - Страница 1

– Почему ты хочешь жить во сне?

– Потому что там ничего не болит и можно увидеть тех, кого больше нет со мной…

Белевский всмотрелся в ее бледное худое лицо. На вид девчонке можно было дать не больше шестнадцати лет, но в карточке значилось двадцать три. Он пролистал карточку, чтобы еще раз убедиться, что нет ошибки в возрасте.

Анна Сване, 23 года. Диагноз: депрессия, анорексия. Когда Ане было десять лет, мать вышла замуж во второй раз за норвежца, отсюда и фамилия – Сване. Жизнь с отчимом в сонном городке Йёвик Анна восприняла как наказание, и отчаянно бунтовала. Через три года постоянных скандалов и ссор мать вернула Анну в Россию, к прабабке, которая едва могла ухаживать за собой, не то что за ребенком. Прабабку Анна любила, поэтому ее смерть стала для нее сильным ударом.

Но еще большим ударом стало то, что мать не пыталась вернуть повзрослевшую дочь, и просто сдала ее в специализированный интернат для трудных подростков, сославшись на девиантное поведение. Там Аня просуществовала до семнадцати лет, а в семнадцать у нее обнаружили тяжелое мышечное заболевание, характеризующееся постоянными судорогами и невыносимыми болями.

Тогда она и попала в «Спящий лотос» в первый раз. Наблюдая за развитием болезни, врачи поликлиники долго не могли понять, почему Аня так сильно похудела, а потом выяснилось, что она попросту ничего не ест.

«Нет аппетита» – устало отмахивалась Аня от их вопросов. «Это к психиатру» – сказал терапевт. Мать, недолго думая, направила ее сюда, в частную психиатрическую клинику «Спящий лотос».

Белевский работал в клинике почти неделю, но уже успел пообщаться со многими пациентами и изучить их биографию. К Ане за шесть дней он зашел второй раз. Поискал для интереса значение фамилии Сване – лебедь. Хоть эта фамилия и не далась ей при рождении, но очень подходила к внешности: эктоморфное строение тела, тонкая шея, бледная кожа, изящные неторопливые движения. Объемное каре из густых черных волос со спадающей на лоб белой прядью. Сначала Белевский подумал, что это окрашивание. Оказалось, частичный альбинизм. И глаза светлые, как будто прозрачные. Жуткие и одновременно притягивающие глаза…

Пока он изучал ее внешность и медицинскую карточку, она изучала его. И тоже обратила внимание на его цвет глаз.

– У вас глаза как небо, – сказала она задумчиво, – Чистые. Или нет… как Северное море. Цвет маренго. Знаете такой цвет?

Белевский с трудом выдержал ее долгий взгляд глаза в глаза. Казалось, что она смотрит в самую душу и видит все его дела и мысли, как экстрасенс.

– Маренго не знаю, – ответил он с улыбкой. – Знаю меренге, это танец. И меренга. Это десерт такой. Пробовала?

Она забавно сморщила нос, как ребенок.

– И вы туда же… хотите меня накормить!

Легким движением спрыгнула с койки и встала к окну, спиной к доктору.

В отличие от государственных клиник, окна в «Спящем лотосе» не были зарешечены, а палаты удивляли богатством обстановки. Приятные пастельные тона стен и мебели настраивали на умиротворение. По-солдатски заправленная кровать и выстроенные в ровный ряд книги на полке напоминали о строгости заведения, но в целом гармонировали с общим спокойствием комнаты. Контраст создавал лишь кривой тощий кактус в несуразном плетеном горшочке на тумбочке возле кровати. Длинные отростки его, неравномерно расположенные по бокам, напоминали руки, и он как будто тянул их к кому-то или чему-то.

Поняв, что тема пищи Аней отвергается, Белевский решил сменить тактику.

– Смешной, – он потрогал кактус указательным пальцем. – Где ты его взяла?

Аня повернулась всем корпусом. Черно-белая пижама с пандами колыхалась на ней, как ткань на флагштоке, и было трудно определить, есть ли у девушки женственные округлости. С одной стороны, отсутствие сексуального акцента не отвлекало Белевского от личности, с другой – не покидало ощущение, что он разговаривает с ребенком, а с детьми требовался другой подход.

– Инга подарила, – Аня улыбнулась, обнажая ровные, натурально белые зубы, как в рекламе жевательной резинки.

«Что ты уставился ей в рот, придурок! Не лошадь оцениваешь» – одернул себя Белевский.

– Инга? – он начал перебирать в памяти имена пациентов, но Аня прервала его поток мыслей:

– Подруга по интернату. Она навещает меня.

– Понятно, – интернат тоже был темой не для второй консультации, поэтому Белевский поспешил уйти. Уже в дверях он сообщил:

– Собственно, что я заходил… сегодня после обеда групповая терапия в конференц-зале. Приходи, пожалуйста. Ты ни разу на ней не была.

В ординаторской Белевский внимательно изучил последние заметки лечащего врача Ани, доктора Денисова. Денисов был другом главного врача, проработал в клинике десять лет, со дня ее основания, и благополучно вышел на пенсию. Денисов выписал Ане тяжелейшие антидепрессанты и режим принудительного дробного питания. Странно, ведь при такой высокой дозе, она должна быть вялой и молчаливой, а она легка на подъем и живо реагирует. Обманывает и не пьет лекарства?

Минусом частной клиники было то, что медсестры практически не следили за выполнением предписаний врача, ведь все основывалось на доброй воле. Тем более Аня уже стала совершеннолетней и вполне могла отказаться от лечения в любой день. Почему же не отказывается и не уходит? Депрессия не шизофрения, не имеет буйных проявлений. С депрессией многие живут.

Привыкший иметь дело с острыми фазами психических расстройств, Белевский считал депрессию немного скучным диагнозом. Но сама Аня не произвела впечатление скучной. Хотелось докопаться до ее нутра, понять причину.

Опять это чувство, расползающееся как нефтяное пятно на неподвижной глади озера. Не повторяй ошибок, Белевский, не повторяй!