Читать книгу Во власти речных ведьм - Ирина Арбузова - Страница 9
8. Мой герой с лопатой и укрощение Седмицы
Оглавление– А вот и нужный парень с лопатой! – утвердительно кивнула Катюха.
Она не удивилась. Как должное восприняла совершенно неожиданное появление Маринки и Олега. Уверенно обратилась к ним:
– Поможете могилу раскопать?
– Обиделись бы, если б не попросила! – ажиотажно пропела Маринка. – Олежа, ты как?!
– Без проблем. Раз такая компания собралась, можно и помородерствовать, – спокойно ответил муж. – Пойдем, продумаем пути отхода с добычей. – Он не выдержал и улыбнулся, восприняв все, как шутку.
– Олег Иванович! Седмица должников к ответу призывает! Сегодня!! Всех меченых… Люди могут погибнуть… Слинять не выход. Дядя Коля – один из первых в списке, к родственникам сорвался… Там отсидеться решил. На полдороге… Бензин кончился. Он к обочине. К багажнику. За канистрой. Гравий от встречки… Пулей в висок. Сейчас в реанимации. В нашей больнице. Шкафчиков, главврач, сам оперировал, – Катя в волнении выдыхала слова, прижав руку к сердцу.
Олег пристально посмотрел на неё:
– Ну, если сам главврач, ваш дядя Коля в надежных руках.
– Нет! – нервный кашель. – Тут медицина бессильна! Сам Шкафчиков тоже меченый. Говорят… все операции заму передал. У него руки трясутся. Да не то, ходуном ходят! В конференц-зале заперся… с коньяком. Откопать, вернуть надо схороненную жизнь и смерть Седмицы… Она угрожала. Щас такая чертовня начнется! Это не первоапрельская шутка! Еще народ на подмогу надо собрать…, – сестренка все прибавляла шаг. Мы за ней.
– Драматизируете, Екатерина Андреевна.
Видно, паранойя у вас общее поветрие, – подвел итог Олежка.
Катька резко остановилась:
– Вы не понимаете! Речные ведьмы на судьбу ставят метку. Кто от скуки карточный пасьянс раскладывает, а они в пазлы человеческую судьбу нарезают и складывают обратно с вставленным наказанием. Для каждого – свое. В их власти эту метку запустить, активизировать. Щелк – и все! Еще никому их кары избежать не удавалось. О-о-о-о, вон… Смотрите!! Емельяновна! Небось спешит посмотреть, с кем ей муж изменяет…
Из реки выходило нечто в лохмотьях. Серое, косматое. В волосах водоросли и большая заколка с вишнями. Какая-то рыжая сумка через плечо. Катя заговорила, провожая ее глазами, как о чём-то обыденном:
– Семь лет назад сгинула. Вроде как гадать на повышение мужа пошла, да видно, жадность обуяла. Речную ведьму пыталась словить, как рыбку золотую. Бабы видели. Ее мужа Ятем прозвали. Как завидит Емельяновна, что особа женского пола на него посмотрела, пальцем грозит ему, предупреждает – «ятя». Ревнивая до одури была. А муж не при делах, любил ее, дуру.
Проходящий мимо дух сильно пах сдохшей рыбой. Лицо в прямом смысле размыто. Рука, как кривой сучок, порылась в своей сумке. Найденный ключ Емельяновна флагом воздела над головой и живенько так прошла мимо нас по дороге. Я в ужасе ухватилась за мужа. Он и то побледнел, а Маринка спряталась за его спину.
Тихий голос Кати:
– Седмица открыла врата своей тюрьмы, плененные души отпускать начала. Они тенями среди живых разгуливать будут, пока речные ведьмы собирают долг. Так они нас запугивают. – Упрямо мотнув головой, Катя пошла, ускоряя шаг. – Я и Даша – меченые! Вся семья Воробьевых. И Марина… У нас не получится, Дашина мать ее достанет до смерти! Покинуть, сбежать не удастся. Речные ведьмы затягивают вокруг своей вотчины петлю, – мы уже почти бежали за Катей.
Олег странно посмотрел на меня и Маринку. А та, бледная как полотно, трясясь, спросила у него:
– Вонючий призрак из реки – какое еще нужно доказательство? Олежа, мне страшно!
– Как быстро требуется сделать работу? – невозмутимо спросил муж.
– У нас… Не больше часа. Копать… у каменного креста. Перед домом. Под дубом. Адова работа! – Катька нервно, с напряжением выдвигала слова, как бетонные блоки.
– Незачем звать других. Только время потратим. Справлюсь за 20 минут, – Олежка усмехнулся и ловко прокрутил лопату в руке. Они с Маринкой и лопатой опять гуляли по округе.
– А мы с Дашенькой позже к вам присоединимся. В ее положении кроссы сдавать неразумно, – с невинным видом, вкрадчиво сказала Марина.
Несносный ребенок! Вот так просто был выдан мой заветный секрет! И как она узнала? То, чего я очень хотела. То, в чем я еще была не до конца уверена. Хотя задержка и утренняя тошнота… Об этом я решила намекнуть мужу, как-нибудь, только в подходящей обстановке.
– В положении? Даша?! – Олежка резко остановился, и Катька влепилась в него.
Неловкая пауза. Кровь отхлынула, лицо мужа побледнело до мелового! Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на песок.
– Олежа… – Маричёртик нежно взяла его за руку. – У нас с Дашей будет малыш. Мы с тобой об этом говорили. Ты отец нашей семьи…
– Дашуня! – наконец задышал Олег, а потом грубо прикрикнул на Маринку. – Проследи!
Отвечаешь за неё! Платок… – Муж неуверенно окинул меня быстрым взглядом. – Проследи! – еще раз крикнул он Маринке.
Та послушно вытащила из кармана два платка. Один водрузила на себя, а другой… Когда она насильно накинула на меня косынку, я все еще не могла прийти в себя. Так муж обрадовался, что у нас с ним будет ребенок, или нет?
– Даша, я за тебя горы сверну! – прокричал Олег.
Он так быстро рванул с места, что маячил уже далеко впереди. Катька не успевала за ним, отстала. Муж бежал, как атлет. Я провожала глазами его быстро удалявшуюся фигуру. Ох, какой же ладный и мой! От проклятия Седмицы спешит меня освободить! На переполох из окошек коттеджей вылезли местные поглазеть. Женщины поедали глазами моего мужа. В тонкой рубашке, в движении – торс борца…, какой же он сильный, мой мужчина. Мой! И сейчас мне не хотелось украдкой отслеживать Маринкин взгляд. Совсем не хотелось!
– Даш, платок можно уже снять, Олежа не видит. Это он беспокоится, чтобы уши не надуло. Хи-хи, будто мы маленькие. Ну ладно, ладно, не дуйся, – проканючила Маринка. – Я, можно сказать, спасла твои нервы. Олежа очень впечатлительный! Если бы ты не вовремя, без меня, сбросила на него эту новость, он мог на сутки из дома уйти невесть куда!
На мой ошарашенный взгляд она ответила серьезно и совсем по-взрослому:
– Даже если вся жизнь в клочки, и ураган невзгод крутит, несет помимо воли не туда, с ним будет спокойно, как в центре штиля. Потому что по характеру и силе он и сам, как мощный ураган. Но в нем глубоко запрятан большой ребенок, с которым приходится обращаться очень бережно. Ты поймешь, Даш. Со временем поймешь. Надеюсь, у тебя будет на это возможность… – она печально вздохнула.
– А почему ты сказала – «мы уже об этом говорили», имея в виду мою беременность?!
– Дашуня, я как с неделю нашего Олежу к этой новости готовила. Для него тема не простая… Когда он в горячей точке контрактником воевал, его, можно сказать, прокляла мать убитого им молоденького парня. Шел бой. Стреляли со всех сторон. Парнишка пас коз, случайно под пулю попал. А мать его из дома выскочила, в крик: «Не видать тебе своих детей! Сколько лет моему сыну, столько тринадцать твоих жен будут мертвых рожать!» Вот так и запало… Он не хвастает, стыдится, а ведь из армии пришел – китель в боевых орденах! За храбрость и мужество!
Сзади резко басовито загудело. Нас обдало пылью и горячей волной бензинового двигателя. Маринка рывком больно ухватила меня за руки и затащила на глиняный отвал обочины. Вовремя! Опасная близость! Зад легковушки вильнул на колдобине. Бампер дребезжаще чиркнул о сухую глину у моей ноги. Мат-перемат шофера. Из окна той грязной зеленой машины во всеуслышание раздался звонкий Риткин голос. Звучал он издевательски:
– В конце очереди будете, москвичихи! Может, за брильянты Седмица вам чего и покажет. Да, девчата? Ха-ха-ха! Они же бедовые! Катька с их мужиком сбежала! Седмица только знает куда! Ха-ха-ха!! – Какофония смеха распирала набитую девушками машину.
Сама Ритка сидела на коленях у парня за рулем. И сквозь гвалт я опять услышала кусок ее любимой песни:
– Ты жаром страсти меня напоил…
Клятвой, как цепью, души скрепил,
Как невесту одел в облака – обещания…
– Вот нахалки! Даша, а ты чего зеваешь?! Тебя по улице за ручку водить?! – недовольно, даже зло прикрикнула на меня Маринка.
Хотя, впрочем, что тут сказать, молодец, позаботилась. Выполняет наказ Олега. Я задумалась…
– Только цепь та некрепкой была.
Твоя измена ее порвала.
Эти звенья кричали от боли,
Сгорая в огне предательства…
В видениях Седмицы тоже была рвущаяся цепь, странно… Мираж голоса из пыльного облака проехавшей машины донес последнее эхо:
– И янтарные отсветы – слезы
Глаза мои выжгли.
Янтарные? А небо над нами потемнело, нахмурилось одиночной тучкой. И где-то высоко в ее сизой шубе угрожающе мигнула молния. Поднялся сильный, холодный, порывистый ветер. Показалось, что сейчас снег пойдет, и я сама надела на голову косынку. Почему-то сразу озябла. Мокрый подол лип к ногам. Купание в реке оказалось совсем некстати.
Из Маринкиного рюкзачка на меня перекочевала шерстяная кофта.
– Знать бы, я для тебя и сухую юбку бы прихватила, – сердился заботливый ребенок.
Так стало намного теплее. А над нашим домом светило солнышко. Мы уже почти пришли. На лужайке у каменного креста царило любопытствующее оживление. Наверное, здесь обосновались в полном составе жители коттеджного посёлка. Да и городские, впрочем. Удивительно, как быстро здесь все сорганизовалось! Народ принарядился… на эксгумацию неопознанных останков. Эти слова буквально ходили по толпе. Прибыл мэр со своим кабинетом и службой охраны порядка. Я увидела нотариуса Вольдемара Анатольевича. На ногах и бодр, значит, Седмица ему помогла. Он протестует, выговаривает, повышая голос: «Господин Вершинин! Я сообщил вам не для того, чтобы поднять такую шумиху. Это абсолютно ни к чему! Происходящее может быть опасно для собравшихся!» Грязным пятном рядом мнется дед Матвей. Он даже полностью одет в его понимании. Выцветшая рубашка заправлена в те же брезентовые штаны. Но по-прежнему босой! Толпа гудит. Каждый из местных граждан считает себя экспертом по Седмице. Смакует происходящее на свой лад. Неординарное событие с душком чертовщины и чужих успело разбухнуть от слухов и домыслов. Их, как гончие, ловят журналисты-газетчики.
Ощетинилась камерами и микрофонами съемочная группа местной телестанции. Мэр голубем важно крутится у самых ярких и мохнатых микрофонов. Дает интервью, говорят, столичному телеканалу. Кто-то сердито закричал:
– Проворонили, ротозеи! Вплавь, говоришь, с другого берега перебрались? Ну а вы куда смотрели?! На девок, но не на тех! Отсекай остальных! – Это начальник полиции Крынкин дает разгон своим подчиненным.
Ах, вот оно что! Из воды, буквально с риском для жизни, по каменному желобу на Седмицу карабкается группа девиц. Ну конечно, ими верховодит нахалка Любка. А вот для Ритки сейчас наступил полный облом – на берегу ее прищучили дружинники. Она отмахивается от них, одновременно не давая задержать своего парня. В марш-броске от нагоняя начальника полицейские накрепко взяли Седмицу под охрану и контроль. Трое из них попытались приблизиться к скале. Какие большие волны поднялись! Они, словно нарочно, взлетали, как крылья, с грязными пенными перьями. Смельчаки-спасатели закрутились и быстро поплыли к берегу. Я бы даже сказала, они здорово запаниковали! Их что-то напугало… Вот, парня помоложе буквально трясет. «Там сидите… катер…, а то сожрут…» – долетают снизу обрывки его слов. А общий трепет у могилы растет. Я пробираюсь туда, откуда с секундными интервалами вылетают большие пласты земли. Олежка! Муженька мой дорогой, старается. Один работает ловчее, чем целая бригада с бульдозером в придачу. Олег сказал: «двадцать минут», и это не бахвальство! Он словно чувствует, где и как надо копать. Дуб стонет, подбирая корни. Каменная громада креста, в метре от траншеи, мелко дрожит. Муж скинул рубашку. Ее крепко прижимает к груди жена нотариуса… Я любуюсь Олежкой: какая динамика, мощь! Атлет! Тело напряжено. Муж, мой! Какие сильные руки, плечи, торс. Как рельефно играют, двигаясь, мышцы! Стальные… И сталь лопаты вгрызается в твердую почву. Она послушно отлетает, как рыхлый песок. Бычья шея, муженьки моего, обожаю ее, и эти непослушные взъерошенные волосы цвета воронова крыла. Мой Воронов. Как-то в шутку меня своей воронихой назвал. И сейчас он в пристреле стольких женских глаз! Как мне хочется смахнуть с него эти прилипчивые непристойные взгляды. Они раздражают, словно мухи! Марина? Она куда-то делась…
– Надевай и застегнись на все пуговицы! – Ох, это она!
Напугала, опять как всегда появившись из ниоткуда. Заботливый ребенок – пальто мне принесла.
– Даш, может, тебе домой пойти? У меня мурашки – плохой знак. Опасно здесь будет…
Я слышу, Катька закричала:
– Стоп! Должно быть это…
– Даша! – теребит меня Маринка. – Если нечисть покажется, заходи и хватайся за каменный крест.
– Ну, вы гигант, Олег Иванович! Красиво сработали! – Это Крынкин, в знак уважения «взял под козырек» Олежке.
– Там что-то блестит… – нестройно пронеслось по толпе.
Действительно, под сетью нависших корней дуба матово блестели два пятна, разделенные каменной плитой. Катька принялась руками соскребать землю с металла.
– Этак ты долго будешь! – Маринка уже тянула руки к Олегу.
Он легко перенес ее на раскопки.
– Здесь нужны археологические навыки и знания. Не мешайся! – строго прикрикнула на Катьку всезнайка.
Из бездонных карманов сарафана спецархеолог достала деревянную лопатку и широкую кисточку. Ох уж эта кисточка! Самоделка. Деревянная ручка с выжженным рисунком и инициалами. Конский волос. К «святой» кисточке она никому не разрешала прикасаться. Прямо фетиш какой-то, особенно незаменимый, когда речь шла о чистоте и порядке. У Маринки, рьяно относящейся к уборке в доме, насчет пыли была своя оригинальная теория. Пыль, говорила она, это в основном останки бактерий, вирусов, и всяких микроскопических существ. Они миллиарды миллиардов живут в нашей среде. Иначе трудно объяснить, почему каждый день пыли столько появляется. Это трупы этих умерших существ. Если был бы только износ вещей, значит они все просто бы разложились на глазах. Микроорганизмы, как космонавты, размножаясь и выходя из одного тела, не всегда достигают другого для паразитизма. Вот эти трупы и оседают, как пыль. Вот так! Сейчас в руках этого удивительного ребенка святая кисточка и деревянная детская лопатка виртуозно, быстро и бережно смахнули вместе с землей пару сотен лет. Мы увидели два гроба. Они были из грязно-рыжего металла с зеленоватым налетом.
– Все правильно, медные. Здесь похоронены дочери купца Воробьева и семейное несчастье. Но как оно выглядит и где искать? Открывать гробы? – Слова Кати из глубокой ямины передавались теми, кто услышал, дальше в толпу.
– Медные?! – росло удивление.
– А как вы хотите? – отвечали знатоки. – Они ж и после смерти колобродили. В них ведьмы речные вселялись. Требовали жизнь и смерть свою отдать.
– А подробней! – трепетно вопрошала журналистская братия.
Сразу несколько народных голосов громогласно завели историю о гадании на Седмице.
– Да почти все не так, эт-само! – вдруг возопил дед Матвей.
Толпа притихла. А он, словно выполняя долг, завел свою версию.
– Да, эт-само, с них вероломных беды пошли. День тот ведный, эт-само, особенный был. Эт-само, последний. Возвратиться, эт-само, матушка-ведунья с сестрами домой должна была… Узнала, эт-само, она о людях, себя показала. Помогала, эт-само, им как могла. Гадали купчихи, эт-само, на парня…
В общем, если «эт-само» опустить, получалась такая очень странная история. Парень приглянулся обеим. Молодчик из бедных. У купца служил. А тот строг. Не ровня, мол. Дочерям с ним общаться строго-настрого запретил. Следил. А тут, оп-па – девицы колечко с запиской нашли: «Суженой». Тайком подложил, дурень! Но кому из них? Вот они вдвоем на это кольцо и гадали. Только колечко порченое оказалось. У Кривошеевых он за приворот заплатил, уж чем – неведомо. Но Курочкина девка к ведьмам тоже ходила, да слышала, как ему сама красавица Верфавия ворожила. Чтоб получил он одну из купчих и все наследство Воробьевское, старалась – ей молодчик тоже понравился. Речная ведунья, старшая тогда, вначале не хотела, но все ж открыла им правду. А колечко-то жаль отдавать, подарок дорогой! Ухватила младшая, вырвала его из уса Седмицы. Усы-тени, мол, это их связь с нашим и родным миром. Людям это так видится. Страж-рыба цап за руку воровку – и в воду. Старшая сестра в крик и на подмогу. Рядом баржу отца у берега разгружали (он продуктами и мануфактурой всю округу снабжал). Кинулись с баржи в реку спасать купчих те, кто посмелее оказался. Дальше пробел. Дед Матвей, «эт-само», не понял. Матушка-веда мудрено объясняла. А те смельчаки, те, что в живых остались, потом про ведунью небылицы наплели, оболгали. Чертовщину всякую приклеили. Особенно, кто не сразу обратно домой вернулся, а через день или два. Мертвое тело младшей купчихи на следующее утро к берегу прибило – все истерзанное, страсть! Старшая живая сама на третий день пришла, с суженым и его колечком на руке. Парень дорогой подарок купцу поднес – ларец, а в нем лежал золотой венец. Как в короне царской по ободу крупные круглые камни. Похожи они были на изумруды, ценой не меренной. Для себя я уловила, что этот венец – Черда, нечто и живое, и неживое одновременно. Коваль – парень тот, жених, в чертогах ведьминых увидел, как одна из речных ведьм превратилась в факел прекрасного чистого живого света. Диво-дивное, диковина невиданная. Хвать наглец это чудо. И ведь не побоялся! Удалось ему похитить Черду, взять в полон кольцом, на которое наложена была сила черная, сила ведьминская, чернокнижная. Не только сумел Коваль удрать с Чердой, но и ультиматум ведьмам выставить: «Верните невесту, старшую купцову дочь». Вернули. Но только обманул он вед. На воздух, на землю из реки диковинный свет похитил. Вот так и превратился живой свет в неживой дорогой венец. Дальше что-то про свадьбу, и как купчиха сама в реке утопилась – призрак младшей сестры замучил. В трупе ее, на самом деле, ведьма речная за долгом приходила, за Чердой. Как Черда к людям попала, увидели они речных див, как есть. Будто с них маскировка спала. Раньше они представлялись в виде умерших родственников. К ним прислушивались, уважали. Теперь алчные в их нечеловеческих телах увидели золото, серебро, дорогие украшения – все, на что они гадальщицам судьбу предсказывали. На вед охота началась.
Со своими «эт-само» надолго дед внимание слушателей удержать не мог. Все уже шло своим чередом. Тем более что основные события происходили на дне ямы, где и закопали эту проклятую штуку. Хотя мэр авторитетно настаивал, гробы вскрывать не стали. Сейчас муж пытался разбить каменную плиту, лежащую между ними. Приподнять ее объединенными усилиями не удалось. Мужчины только пожимали плечами, когда вылезали из ямы. Да и у Олежки один лом уже пришел в негодность. Сломался!
– Олежа, не сомневайся, – убеждала Маринка. – В гробы проклятие семьи не положили бы. А под такую плиту, наверняка! Лом потяжелей! – крикнула она наверх.
Спустили, но не лом. Что-то, наверное, от локомотива. Трое подтаскивали в форме железнодорожников. Олежка, как штангист, примерился, ухватил двумя руками тяжеленную ось. А ведь одному человеку ее точно не удержать нипочем! Он же резко поднял и что было сил ударил по камню. Ох и гул прошел! Земля сотряслась. Отдачей металлягу из мужниных рук вышибло. Кинуло ее о край траншеи. Рыхлой глиной зевак засыпало и смахнуло заместителя мэра в яму. А он молодец, за своего начальника-тяжеловеса ухватился. По нему так быстро наверх вскарабкался, что народ только руками развел. Забавная ситуация получилась. Только мэр очень серьезным стал – наверное, за костюм обиделся помятый. Треснула плита, как сухая скорлупа. На две половины разошлась. Люди ахнули, вот это монолит! Если спрятано что – значит, что-то очень страшное таким валуном придавили. Олежка попросил помочь ему камни растащить. Мужчины наверху мялись. Только начальник полиции в яму спрыгнул, не испугался. Вдвоем они каждый кусок с трудом в стороны сдвинули. Под плитой оказалась большая каменная чаша, видимо, выдолбленная в расколотой половине валуна и зарытая в землю. Сверху засыпана чем-то белым. То ли крупный песок, то ли…
– Соль? – задумчиво пробормотала Маринка.
Осторожно копнула лопаткой и уже уверенно:
– Соль! Конечно! Со знанием дела чертовщину утихомирили. Классика жанра!
Пошла кисточка в работу. Про себя я подумала, что ее святой предмет не такой уж чистый, если Маринка им не пойми где копается.
– Нашли! – победно возвестила она.
Из соли торчал деревянный ларец, очень потрепанный на вид. Металлические узоры и уголки на нем были ржавыми, истонченными, словно они истлели…
– Не трогай, не открывай! – закричала Маринке Катька. Она опять сползла в траншею прямо на попе.
По толпе прошел вздох разочарования. Всем не терпелось заглянуть в ящик и своими глазами увидеть проклятие семьи Воробьевых. Маринка исподтишка все-таки потянула к нему руку.
– Не смей! – отпихнула ее Катя. – Там нечто живое и очень озлобленное за свое заточение. Проснется – запросто убьет! Только я его из могилы достать могу. На меня эту ношу Седмица возложила. Олег Иванович! – с дрожью и неподдельным уважением, чуть ли не с поклоном проговорила сестренка. – Я сейчас постараюсь этот ларец до реки донести. Его в воду надо кинуть, подальше по возможности. Пока я буду его держать, ведьмы речные успокаивать Черду будут, петь ей. Но если она проснется, мучить и убивать будет. Значит, я не справлюсь с задачей, и вам вступить в дело придется. Поможете? Вы, Олег, здесь самый сильный мужчина, и я знаю, бесстрашный. Она только силу духа и уважает.
– Это правда так важно? – найдя меня взглядом в толпе, спросил муж. И таким красивым глубоким голосом! На душе сразу потеплело.
– Жизненно важно! – выдохнула Катя.
– Ну, что ж, ворон птица бессмертная! За Дашу хоть черта за хвост!
Олежа, любимый! Я почувствовала, что у меня слезы текут по щекам. Муженька аккуратно поднял Катю, с ларцом в обнимку, на край траншеи. Там – люди помогли. Сам, вылезая наверх, он строго кинул:
– Маринка, отвечаешь! За Дашей проследи!
Она на автомате взяла меня за руку:
– Даш, поверь, нам лучше пойти домой. Мурашки!..
Но любопытство оказалось сильней! И очень хотелось остаться с мужем. Все произошло уже на половине спуска Кати к реке. Речная гладь сверкала даже с такого расстояния, рябь на воде была похожа на крупную стальную терку, необычный шелест и тихие всплески складывались в тихую красивую мелодию – видимо, это ведьмы пели, успокаивая свою Черду. Мы с Мариной еще не успели присоединиться к оробевшей толпе зевак и съемочной братии, когда… она очнулась! Ларец задергался. Свет из него пошел из всех щелей яркий и словно жесткий. Желто-зеленый. Свечение, будто живое, буквально осмысленно поворачивалось, пытаясь определить, где оно находится. Создавалось именно такое впечатление. Необъяснимая диковина! Как живое существо свет дотрагивался до ближайших предметов и людей. Судя по злобному бурчанию и дрожанию, никто из толпы ему не понравился. Но, нежно проведя по цветущим кустам, лучи срезали несколько веточек. Донесли, прижали их к ларцу. Определяет на ощупь? Свет слепой?
– Цветопрезент встречающим его пробуждение! – гаркнул репортер, подбираясь поближе к сенсации и расталкивая других претендентов на первую полосу.
Свечение резко усилилось и замерло. Его острые иглы были направлены в лицо борзого летописца. Словно желто-металлическая щетка, угрожая, чуть-чуть не доходила до кожи. Свет думал, как ответить на дерзость нахалу. А тот и сам был уже не рад, растирая заиндевевшую щеку. Лучи связали травой ветки в букет. Перевернув, нахлобучили его вместо шляпы на голову перепуганному репортеру – тот замычал нечто неопределенное. Один из его коллег, взяв навскидку блокнот, не разобрав, не смог это записать. Да, люди Нечте не понравились! Злое бурчание становилось все громче, верещало все неприятней.
– Серчает, эт-само, дюже серчает. Беда! – громко предупредил дед Матвей.
Мэр вздрогнул, услышав его слова, нахохлился и задумался. И когда к нему потянулись лучи невиданной диковины, умчался, ускоренно поручив заместителю отслеживать ситуацию и порядок. Было слышно, как бранится его охрана, расталкивая толпу людей. Они практически на руках доставили босса на вершину склона. Застонали шины, унося кортеж подальше отсюда. Видно правильно Вершинина главой города поставили – за дальновидность… Но… Игнорируя здравый смысл, телекамеры жадно приблизились к сенсации с люминесцентными вспышками. Свет расценил это, как агрессивные действия. Из ларца, как из динамика, пошли непереносимые гадкие звуки. Катя было побежала к реке. Но иноземный свет больно хлестал, хватал, дрался с теми, кого мог достать. Это сильно тормозило Катино движение. Умные сразу деру дали, другие отшатнулись на безопасное расстояние. Ларец взбесился. На окружающее пространство и в головы людей выливалось ультразвуковое ржавое бренчание испорченной электрогитары. Мерзкое опасное дребезжание оседало в душах грязью, страхом и паникой. Самые стойкие зеваки и телебратья, даже с угрозой без работы остаться, все ломанули кто куда. Полицейские и дружинники с берега спешно присоединились к народу. Их тоже достало. Ох уж этот удивительный ребенок! Она успела затащить меня за каменный крест. За ним мы оказались в безопасности и в выгодном для наблюдения месте. Не понимаю почему, оглушающие звуки за каменным крестом казались не громче человеческого крика: «Воля, жить, домой!» Скорее не слова, а мысли начинали проникать в сознание. По реакции Марины я поняла, она слышит то же самое. Разум иного существа взывал к своим сородичам. И они откликнулись! Невероятная атака дикого звериного воя пошла от скалы. Он полосовал реку, и она застонала, зашипела, поднимая волны. Берег трясло, как от толчков землетрясения. Это на людей так страшно, угрожающе закричали речные ведьмы. Катя! Она еле держалась на ногах. Жесткий свет из ларца, словно лезвиями, ранил, наносил порезы. Я видела, что по ее шее и рукам течет кровь. Олежка выхватил убийственное нечто из рук Кати.
– Не безобразь! – взревел он и так тряханул ларец, что тот забренчал, как сломанная музыкальная шкатулка. – Только пискни еще, обратно в соль закатаю!
Олежа! Даже я сжалась от его грозного напора. Ларец притих. Муж птицей слетел по склону вниз и уже хотел кинуть эту дрянь в воду… Но тут деревянный ящик загорелся в его руках, затрещал, забрызгал искрами, как масляный факел.
Ослепительно-зеленое пламя закричало на Олежку человеческим голосом. Пронзительно, зло заверещало:
– И не боишься, человек? Убью за боль причиненную!
Муженька что-то ответил и с силой молотобойца одним движением, как гранату, забросил чертовину в реку. Ах, далеко! До самой вершины, на Седмицу добросил. Я посмотрела на Марину, она поняла, что мне хотелось бы переспросить. Восхищенным голосом девочка воспроизвела фразу Олега: «Страха нет, там где ворон – птица бессмертная». Я кивнула, одновременно почувствовав, что упускаю смысл чего-то гораздо более важного. Скала, куда разбившийся, за секунду сгоревший ларец выкинул Черду, ожила, загудела озлобленными демонами.
– В воду надо было! Вот же… В воду!! – прорвал общий шум отчаянный крик Кати.
Я увидела, что она уже по воде бежит к Седмице. Вся израненная, в крови. Она вплавь добиралась к ней. Или нет? Сильный мокрый порыв ветра принес запах тухлой рыбы. До нас дошло зловонное дыхание проклятой скалы. Не обошлось и без подарочка! О могильный камень шлепнулись к моим ногам семь маленьких дохлых мальков.
Осерчала, значит, матушка! Не на шутку на людей взбесилась. Гадальщицы, тайком пробравшиеся на неё, в ужасе метались на опасных скользких камнях. Бедные, они визжали, кричали, прося о помощи! Вот одна оказалась в воде, другая… Их мотало, кидая на острые сколы скал. Первым спасать их ринулся дед Матвей с криком: «Вспомогай, матушка!» По песку он бежал неуклюже, виляя, загребая босыми ногами песок. В воде поплыл быстро, ловко, словно она была его родной стихией. Бедолаги-гадальщицы тонули. Скала, трясясь, медленно поворачивалась, как поплавок на воде. Две черные огромные тени соединились. За этой чертой, возможно мне показалось, у берега возник мираж торговой баржи. На воду мужики в старых босяцких одеждах спускали мостки. Из трюма на палубу вытаскивали тюки с грузом. Я показала на чудо Маринке. Она и сама с удивлением рассматривала трепещущий глюк. Взрыв! Он произошел внутри каменной глыбы. Зловонное мутное облако газа вырывалось из трещин Седмицы. Его смрад туманом дополз и до нас на вершину склона. Каменные желоба, на которых пытались держаться девчата, опрокинулись. Всех разом скинуло в воду.
– Матушка?! – благим голосом орал дед Матвей. – Снизойди, вспомогай!
Он нырял за утопленницами, вытаскивал их с глубины и пристраивал на более спокойных камнях Седмицы. Рядом с Матвеем забарражировали огромные рыбины-стражи. Дед был уже без пяти минут не жилец на этом свете. Ах! Моя черная бесстрашная птица! В воде замелькала голова мужа и его тяжеловесные кулаки. Он запросто расправлялся с рыбищами ударами прямо по их страшным мордам. И они отплывали, затаились на дне. Вернулись разбежавшиеся зеваки. Кто посмелей и конечно родственники кинулись спасать непослушных дурех. Я увидела, что по берегу мечется наш садовник Василий: «Варенька, внученька, да как же это?!» Он кричал и молился срывающимся голосом: «Ведь запирал. Ох, Господи, что я родителям твоим скажу?! Варенька!» На воде появилась яхта. Моя, ну то есть семьи Воробьевых. Она лихо прошла сквозь мираж баржи. За штурвалом нотариус. Крынкин и помощники опустили с неё в воду решетки от нашего забора. На них спасатели зацепляли пострадавших. Крепкие мужские руки подтягивали бедолаг на палубу. Люди, объединенные одной бедой, одним проклятием, работали удивительно слаженно и быстро. Они не убоялись противостоять бесовству речных ведьм! Вот, кажется и все. Олежка и дед Матвей замыкали группу героев, покидающих враждебную зону. Прочь, прочь от взбесившейся Седмицы! Тем более, что река по-настоящему заштормила. Двухметровые волны собирались с самого дна и грязной пеной вместе с песком и илом обрушивались на смельчаков. Яхту, на полной скорости идущей к берегу, кинуло невесть откуда взявшимся потоком. Она, словно щепка, воткнулась в песок. Накренилась. С ее палубы началась спешная эвакуация людей. Василий побежал к ним: «Варя, Варенька!!» – плача кричал он.
Но ее не оказалось.
– Сгинула! – рыдала Ритка.
Бедный старик рухнул на колени на песок. Олежка обернулся на Седмицу. Батюшки-святы – кинулся обратно в воду!
– Утопнешь! Вернись! – закричало сразу несколько голосов.
Не помня себя от страха и беспокойства, я сбежала вниз к берегу. На заплетающихся ногах пробралась сквозь угрюмо застывших людей к самой воде. Меня поддержала под руку какая-то женщина, вся в черном. Черный платок надвинут, скрывая глаза и пол-лица. Она плакала.
– Не надо было нам гадать, не надо, доченька! – тихо прошептала, склонившись ко мне. Какое же бледное у неё лицо!
При других обстоятельствах я бы обязательно обратила на незнакомку внимание. Обязательно. Но сейчас просто лишилась сил. Маринка заверещала:
– Пустите! Пустите!!
Я оглянулась. Ее удерживали. Бедная, пыталась вывернуться и прыгнуть в бушующую реку вслед за Олегом. Из-за мятущихся волн его даже видно не было. В руках одного из киношников появился бинокль:
– Ну и как он углядел? Народ, пока наш герой-отчаюга жив!
Возникшая со спины Маринка, исподтишка пнула мужчину и отобрала бинокль.
– У-у-ух!! – гаркнул он, но от ответного подзатыльника удержался.
Я втиснулась между ними. Киношник смирился и подкрутил свою камеру.
– О-па, – только и выдохнул он.
– Что? Что происходит?! – волновались люди.
– Марин, как там?
Увидев, что меня трясет, она неожиданно прикрикнула:
– Я за тебя перед Олежей отвечаю! Тебе нервничать нельзя! Он возвращается с девкой этой. На, жуй шоколадку. Не спорь!
У меня во рту оказался шоколад. Пришлось, давясь, жевать. А волнение на реке начало утихать.
– Вот, вон он! Олежа… – и Маринка разрыдалась. Как птица засуетилась у самой кромки воды, забросавшей берег мутью и грязью.
Теперь и я увидела его. Муженька тяжело плыл со своей обмякшей ношей. Он старался повыше приподнимать ее голову от вздымающихся волн. Дед Матвей и Крынкин поспешили на помощь. Когда они все вылезли из воды, Олег коротко сказал трясущемуся Василию:
– Жива…
– Жива!! – подхватили окружившие нас люди.
Я и Маринка пристроились к Олегу с двух сторон. Он нежно обнял нас обеих. Варя пришла в себя. Она была очень бледной, мокрой, несчастной и хрипло кашляла.
– Внученька! Котеночек мой! – качал ее на руках, как маленькую, дед Василий. – Олег Иванович, по гроб жизни обязан! – с жаром обратился он к Олежке. Если что вам понадобится, только скажите. По гроб жизни я ваш должник!
А муженька только рукой махнул.
– Вот это история! – подвинулся к нам директор столичного канала.
Олег небрежно взглянул на него. Посерьезнел. Громко во всеуслышанье обратился к толпе:
– История – нечто свершившееся. А тут опасные дела начинаются! Так, граждане, все… – Он почему-то вздрогнул, посмотрев на Маринку…
Я перехватила его взгляд. За секунду напряженное кукольное личико сменилось странной гримаской. Глаза девочки лихорадочно заблестели, засверкали жарким пламенем. Спина сгорбилась, напряглась. Шея вжалась. Голова слегка опустилась. Перестрел дико горящих глаз по сторонам. Что-то звериное и хищное появилось в облике ребенка. Я ее не узнавала. Олег, напротив, кажется, понимал и воспринял ее состояние, как должное… В особых случаях! Он резко кивнул ей – она отреагировала, переключила все внимание на него. Второй кивок мужа в мою сторону оказался негласной командой. Маринка больно ухватила за руку:
– Бегом, наверх… к дому! – буквально зашипела она на меня сдавленным нервным голосом.
Предчувствие смертельной опасности? Но какой? И вдруг я интуитивно испугалась, не решаясь смотреть по сторонам. Что-то серое, погасив солнечный свет, нависло над нами. Маринка с силой тащила за собой: «Не вырваться!» На одном дыхании мы заскочили на вершину склона. Для устойчивости я оперлась о крест. Легким не хватало воздуха. Он стал колючим и неприятным. Голова кружилась. Через мгновение, в прыжке, вырвавшаяся было вперед девчонка вернулась ко мне. Тоже обеими руками зацепилась за громаду могильного креста:
– Опоздали! Держись изо всех сил! – прикрикнула она, выпучив испуганные глаза.
Я стиснула руки, обняв холодный камень. Ее паника передалась и мне. С каждой секундой она росла, перекручивая душу морозными тисками. Обстановка вокруг нас быстро, непредсказуемо, фантастически непонятно менялась, перевернув наш мир в другую реальность. Свет, звуки, запахи – все стало другим. Подняв голову вверх, я поняла, почему так резко потемнело в солнечный день. Небо над Седмицей хмуро отливало сталью. Оно стало визуально ниже, конусом прогнулось к скале. Серый круг на глазах, как взрыв, распространялся над частью реки и дошел до середины дома Воробьевых. Склон и могильный крест тоже входили в него. Порывистый сильный ветер погнал к Седмице облака. Они быстро текли по небесной синеве белыми бурунами. Попадая на край аномальной зоны, их начинало крутить и рвать. Неведомая сила ненасытно втягивала и стремительно перемещала облака и тучки к ведьминой скале. Над ней они перетирались в пенные слои с тяжелым стальным блеском. В буквальном смысле небо опускалось на наши головы. Давящие ощущения физически причиняли боль. Возможно и сам воздух стал более вязким с непонятным металлическим привкусом. Все эти непостижимые эффекты производила сама скала. От неё чувствовалось мощная угрожающая сила. Речные ведьмы опять оглушающе завыли. Их вопли сковывали движения, пробивали уши до мути в голове. А потом нас накрыло ответным эхом, канонадой от чертовских, мерзких звуков. Я почувствовала их даже кожей. Они волной пронеслись мимо нас с Мариной отразившись от границ аномальной зоны. Она перечеркнула наш дом почти пополам. Вслед за этим все погрузились в хоровод экстремальных ощущений. Порывы холодного ветра били не по прямой. Они катались по кругу, обдавая почти со всех сторон сразу. Шум листьев с ближайшей ветви дерева оброс гулом целого леса. Испуганные крики людей внизу превратились в птичий гвалт. Звуки чеканили эхо. Хаос из них стайками кружил, заставляя озираться по сторонам. Бестелесный топот ног и тяжелое дыхание несколько раз пронеслось мимо нас с Маринкой – некто невидимый, напуганный, бранящийся! Дружинники! Три молодых парня так и не смогли подняться к нам наверх. Почти добегая, они опять оказывались внизу.
С каждой попыткой отдаляясь от нас и приближаясь к бушующей Седмице. Олежа?! Он был среди тех, кто спрятался за яхтой. А на самой проклятой скале Черда, вырвавшись из ларца, загорелась, как звездная слеза. Желто-зеленый свет был нестерпимо, обжигающе ярок. Жесткие прямые лучи пульсировали из ее раскаленного сердца и мерцали словно в черной дымящейся окантовке. Когда Черда начала вращаться на одном месте, скала вздохнула, будто каменный исполин. Во впадинах-глазах Седмицы закопошились длинные черные щупальца, дед Матвей их еще усами называл. А вот и ведьмы повылазили, во всей своей красе – трехметровые змееподобные существа. Полупрозрачные тела фосфоресцировали той же энергией, что и их Черда. Именно на конце хвоста у ведьм были их черные усы. У большинства – два, а то и три – у самых длинных. У детей, да тех, кто поменьше – по одному усу. Они высыпали вслед за родителями в клубках кубарем из трещин в камнях. Ведьмы передвигались в густом киселе тумана. Я вспомнила, конечно, воздух им противопоказан. Они твердеют, превращаясь в камень. Черда позаботилась, накрошила им побольше облаков для комфорта. Она и воду вокруг скалы начала испарять. Рыбам-сторожам почти посуху пришлось уползать на глубину. Успели не все. В гнилом иле билось, каталось несколько пятиметровых бурых монстров с акульими головами. Вот тебе и благодарность за верную службу! Вместе с речными ведьмами стало освобождаться и нечто призрачное позади меня с Маринкой. Металлический скрип крышки гроба остро пронзил похолодевшее сердце. Белесое облачко, качаясь, вставало из могилы. Отделилось от скрюченных костей в сгнившей одежде. Второй медный гроб буквально разорвала другая мятущаяся исстрадавшаяся дымка. Она подхватила белесое облачко. Вместе, преодолевая ветер, они попытались долететь до дома. До родительского дома! Но несчастные души дочерей купца Воробьева засосала, утянула круговерть пенных облаков. Нижние слои, как холодный туман, уже сгущались буквально над дубом. Небо, тяжело опускаясь, ломало его ветви. Неожиданно, чья-то рука осторожно коснулась моего плеча. Испуг больно разорвался в груди! Мороз по коже! Я вскинула глаза. Женщина в черном сняла низко надвинутый платок.
– Мама?!
– Да, доченька! – со слезами всхлипнула она и сурово придвинулась к Марине. – Ведьма… – прошептали бескровные губы.
Говорят, у страха глаза велики. У Маринки они стали точно на пол-лица, будто она собственную смерть увидела.
– Олеженька! – закричала бедолага что было сил.
Ее собственный голос вернулся и вкрадчиво перевернутым эхом спросил с другой стороны:
– Жён жаль?
Маринка дернулась от этого звука, как от выстрела. Трясясь, в обмороке сползла к основанию креста.
– Доченька, родная! Что ж ты не уехала? Седмица давала тебе семь дней. Времени осталось очень мало! Уезжай, пока можешь! Брось все! Смерть на пороге дома Воробьевых… Если утащит, помни, Седмица связала тебя с Катей проклятым сердцем. По нему Катюша тебя и вытащит. Ведуньи открыли дверь в другой мир, что создали себе здесь. Души потерянные освободили, живых на волю выпустили. Я пока останусь, дверь ту для тебя как надежду придержу. Только там для тебя будет счастливая судьба. Кое-кто из живых тебя дожидается в чертогах ведьминых. Он любит и надеется на встречу!
Мама попыталась обнять меня, но только взмахнула руками, как черная птица. Сила неотвратимая, неумолимая вздернула ее вверх и затащила в облака. А те уже готовились обрушиться на каменный крест. Я невольно пригнулась к недвижимой Маринке, как рыба заглатывая мокрый воздух. Там, где-то над скалой крутился звездный диск Черды. Чужая сжатая вселенная! В неё огненными стрелами вонзались речные ведьмы, они стали с ней единым целым. Ярчайшее солнце в черном обрамлении лучей завертелось еще быстрее и исчезло в гуще стального неба. Земля под ногами дрогнула от разбито-дребезжащего рокота. Он набатно дробил наш мир на миллиарды кусочков. Мне показалось, что придавившее небо и подпрыгнувшая к нему река слились. Они вытеснили весь солнечный свет в аномальной зоне. Резко стемнело. Сверкающее лезвие повисло в полной темноте. Черная глухая пустота окружала со всех сторон. Моя душа начала растворяться в ней. Я не видела и не чувствовала собственного тела.
– Со мной уже такое было… Не бойся, скоро все кончится, – рядом возник чей-то силуэт.
Я не видела его глазами, скорее странным образом чувствовала.
– Кто ты? – вырвалась мысль из моего испуганного сознания, когда не смогла произнести слова вслух.
– Вот же мореный окунь! Не выдержал, а не должен был! Сильные чувства ослепляют. Успокойся, и ты увидишь меня, любимая, светоч ты мой!
Успокоиться – легко сказать! Но, «любимая» – кто же это может быть? Странно… Опасно ли: враг или друг? Но любопытно! Темнота задрожала, проясняясь. Я оказалась на лужайке у дома Воробьевых. На меня ласково, любяще смотрел высокий худой, но в целом симпатичный парень, блондин. Нежно прижимал к груди маленького ребенка. Годовалый малыш потянулся ко мне. И я узнала своего мужа, он хотел передать мне ребеночка. Я не успела его взять! Откуда-то сверху упала, изогнувшись дугой, стальная стена. Она выла, дрожа и разделяя нас друг от друга. Яркий солнечный мир сжался и остался за ней, а на меня опять напала темнота.
– Семен!! – закричала я срывающимся голосом, не заметив, что ко мне вернулась способность разговаривать.
– Вечно буду ждать тебя, любимая! – металлически-гулко донеслось из странной неопределенности.
Меня окружило пламя. Огненно-янтарное, оно вытесняло темноту, морозя холодом ужаса. Скрежет рвущейся цепи, и…
– И кто есть Семен? – насмешливый голос Олежки, его горячие руки.
Он, он нежно держал меня на руках, поцелуями возвращая к действительности. Я открыла глаза. Его встревоженный взгляд. Бледная как полотно Маринка ухватилась за рукав мужниной рубашки. Значит, я просто потеряла сознание, как и она недавно. Так что же произошло?
– Дашуня, как ты себя чувствуешь?! – обеспокоенно-заботливо спросил Олег.
На мою попытку встать он категорически сказал:
– Э-э-э, я тебя донесу, лапушка моя. Хватит с тебя приключений.
Ах, какие же у него крепкие руки! Счастье и покой опять вернулись ко мне в этих сильных и заботливых объятиях. Маринка, как пьяная, шла рядом, держась за ремень его брюк. Я видела, когда Олежка огибал разрытую траншею, пустые развороченные медные гробы! Так это не померещилось?! И… я заметила вспышку страха в глазах Марины. На застывшем кукольном личике они опять подернулись ржавчиной. Она тоже смотрела на них.
– Матвей, тебе придется подежурить у реки. Выводи потерянных. Крынкин пока с тобой останется. Я его потом сменю. Палатку и все, что нужно, организуем, – это командовал Вольдемар Анатольевич.
Нотариус выглядел измученным, но отдавал указания твердым решительным голосом:
– И аптечку с врачом сейчас пришлю, – добавил, посмотрев на Матвея.
Тот стоял перед ним, вытянувшись, как солдат. Раненый! Кровь сочилась через многочисленные порезы и раны. Рубашка – в лохмотья. Брезентовые штаны и то порваны.
От реки на холм поднимались люди: местные и приехавшие развлечься, седмицшоу посмотреть.
Изможденные. В потрепанной одежде, выпачканной в грязи и иле. За ними тянулся шлейф неприятного запаха. На лицах следы пережитых волнений. Страха… Горя? Они понуро выныривали из клочков белого тугого ватного тумана.
Небо вернулось на свое место, но какое же оно мрачное, свинцово-сизое! И река – на прежнем месте, наверное… Слышатся тихие вздохи и всплески. Там, в низине, густой туман. Из него Седмица видна, как больной покосившийся зуб. А на нем… наша яхта, разбитая! Каким ветром ее туда занесло?
– Вы правы, Вольдемар Анатольевич, я подтвержу мэру, что надо сослаться на массовые галлюцинации, вызванные ядовитыми испарениями… – Кажется, это директор столичного канала.
Лицо у него землисто-серое. Всклокоченные волосы полны песка и водорослей. Вот и кто-то из телевизионщиков. Возможно, не все согласны со своим начальником. Рыженький молодой парень с нервным блеском в глазах бережно прижимает камеру к груди:
– Босс, но это же сенсация! Невиданная! Я снимал все время. А рыбины, они ж как киты! Сродни динозаврам. Парочку уже к берегу прибило. Можно заморозить, скажем!
– Нет! – резко оборвал парня директор. – На пленке скорей всего ничего нет. А рыбищи уже сейчас начали быстро разлагаться, неестественно быстро. Это какая-то зараза! Там все сжечь надо!
Немедленно!!
Парень в знак несогласия упрямо тряхнул головой. Мелкие капельки воды веером слетели с рыжих кудрей. Водяное покрывало было на всем. Даже красиво – мелкие бусинки и шарики воды, холодные и прилипчивые. Не впитываясь на одежде людей. Подвижной жидкой ртутью на траве и деревьях. Слезами они стекали, преодолевая шероховатости, с каменного креста.
– А где Катя? – Мой вопрос застал врасплох Вольдемара Анатольевича.
Он вздрогнул и посмотрел сквозь меня.
– Ни о чем не беспокойся, любимая. Она скоро вернется, – сказал Олежка и понес меня в дом.
Его сила и уверенность, тепло родного человека успокаивали. Я почувствовала себя такой уставшей. И утонула, уснув у него на руках.