Читать книгу Север - Ирина Игоревна Тарасова - Страница 3

2086 год

север Норвегии

бывший город Хаарсвольд

– Целый год! Эли, вы вместе целый год! – уже со слегка заплетающимся языком возмущалась Карин, которая буквально заняла всю поверхность небольшого дивана в маленькой квартирке свой подруги.

– Если бы всё было так просто! – глядя на всё ещё полный бокал так и нетронутого напитка, ответила Эли.

– Куда ещё проще! – чуть не расплескав напиток, попыталась сесть ровно подруга. – Вы вместе работаете, знаете друг друга почти всю жизнь, а если верить словам Мэтью, то со времён твоих подгузников!

Эли попыталась возмутиться, но Карин уже было не остановить. Она не впервые заводила шарманку на эту тему, и Элизабет это порядком нервировало. Но стоило Карин Розенберг сделать хотя бы один глоток чего-нибудь горячительного, её начинало тянуть на разговоры про парней, а особенно на тему Мэтью и обсуждения причин, почему они до сих пор не съехались.

– Бланко уже скоро придётся выходить наружу и нырять в снег с головой, чтобы остыть от твоих выкрутасов! Ну сколько можно сопротивляться ему, да и вообще всему свету. Что за упрямая ослица?!

– И почему только ты можешь так меня называть, а я не могу тебе сопротивляться?! – хохоча бросила Эли. – Да и кто сказал, что он так уж и мучается со мной.

– С тобой всегда сложно! – только отмахнулась Карин, будто говоря, что это всем известный факт. – Ну пожалей ты мужика, он из кожи вон лезет, чтобы сделать тебя счастливой, а ты сопротивляешься.

Элизабет допускала такие посиделки и подобные разговоры только после удачных экспериментов и полученных результатов. Сегодня был именно такой день. Когда восемь месяцев назад Розенберг впервые ввалилась к ней в личную комнату с бутылкой рома, Эли не сразу поняла, что происходит, но уже после третьего обжигающего глотка, сделанного как в тумане, она впервые поняла, что такое дружеские посиделки, поддержка и просто разрядка, которая так была ей необходима. Так Карин стала первой настоящей подругой в жизни Эли, с которой они были максимально разные, но именно поэтому притягивали друг друга.

– Но что это изменит? Мы и так вместе! Буквально вместе на одной территории – работаем, едим и просто живём. Статус того, что мы пара я подтвердила уже давно, а количество ночей, проведённых вместе, равно тому же количеству, которое я провожу вне дежурств. А остальные причины, по которым мы не объединились в одну комнату, ты знаешь. И потом – это север, а это место не для семейной жизни.

– Ну знаешь…, – снова попыталась поудобнее расположиться Карин, при этом поморщившись от боли в боку, – для нормальной семейной жизни мы не сильно-то и нормальные! Для нас будущее не имеет определённого конца, может вообще всё завтра закончится, так хоть от настоящего нужно брать максимум!

– Только твой чёрный юмор я могу воспринимать. И всё же займись своей личной жизнью! – Эли попыталась перевести разговор, при этом всё же сделав глоток и поморщившись.

– Ты знаешь, что я птица свободолюбивая, – парировала Карин, – ну в рамках нашей «тюрьмы» Астрея, конечно.

– Кстати, хватит бегать к военным, – поучительно напомнила Элизабет, – мне потом прикрывать тебя.

– В числе учёных у нас нет красавчиков, одни ботаники. За исключением Мэта, конечно, и поэтому…

Не успела Карин договорить, Эли прервала свою подругу:

– Я напомню тебе, что ты тоже учёный! И нам следует быть осторожными!

– А я и осторожна, – подмигнув, ответила Карин.

Элизабет закатила глаза и снова сделала глоток, зная, что завтра пожалеет об этом. Она всегда выпивала только половину бокала, но и этого ей было достаточно. Сложно было перебороть свой характер, который требовал исключительной концентрации и контроля всего вокруг.

– И потом, я не бегаю к военным. Я возможно и не знала бы этого счастья – секция номер три, если бы нас не заставили проходить военные сборы и практически ежедневные занятия.

Карин произнесла эти слова будто они ничего не значили в её жизни, кроме того, что она наконец получила доступ в секцию военных, но именно она стала причиной этих занятий. Девять месяцев назад Элизабет смогла добиться положительных изменений в сыворотке и впервые подопытные, облучённые рабочие, перестали умирать. Но они стали меняться. В тот день, когда Розенберг осталась на смене вместо Эли, подопытный, получивший новую сыворотку, неожиданно восстал из мёртвых и набросился на Карин, укусив её за левый бок. Сильный, озверевший, с остекленевшим взглядом пронзительно синих глаз мужчина напал на хрупкую девушку и почти вырвался из лаборатории, если бы не военный, который застрелил его. Но даже смертельная рана в сердце не сразу убила изменённого. Он истекал густой, тёмно-бардовой, почти чёрной кровью больше часа и рычал. Рана даже почти затянулась, но подопытный всё же умер. Это было невероятно и страшно.

Тогда Элизабет два дня боролась за жизнь своей будущей подруги. Карин быстро впала в беспамятство, её мучал жар и начались некоторые изменения. Стали быстро расти ногти и волосы по всему телу, а кожа становиться бледной и сереть на глазах. Сыворотка была бессильна. Тогда Розенберг спасло полное переливание искусственной крови, над разработкой которой Элизабет и её мама работали ещё до жизни в Астреи. Этот метод не работал на облучённых, но на Карин он сработал. Девушка пришла в себя и восстановилась довольно быстро. Все изменения прекратились, обращение остановилось, выросшие ногти и волосы просто отпали, на радость Карин, только бок иногда болел, так как укус зацепил тазовую кость. А через месяц она уже распивала ром в компании своей спасительницы.

Несмотря на полученный максимально стрессовый опыт, Элизабет удалось получить новые данные, сделать выводы и слегка подкорректировать сыворотку.

– Эти занятия мне не нравятся, но они нам необходимы, – признала Эли, не скрыв свой печальный взгляд на подругу, при этом бокал с ромом она отставила в сторонку.

От подруги этот взгляд не ускользнул. Карин, как и все здесь, понимала положение вещей – они взаперти, буквально в плену у правительства и катастрофы, каждый день им ведомы ужасы и страх. Но она привыкла. Ведь иного выхода у них не было. Только принять и воспитывать в себе оптимизм, которым Карин и так сполна обладала от природы.

– Зато это весело, бодрит и приносит массу новых знакомств! – выдала Розенберг новую порцию оптимизма.

Элизабет не удержалась и улыбнулась.

– Ты права! Возможно, наше будущее и туманное, зато настоящее не скучное!

– Ну вот, наконец, и ром в твоей крови заработал! Люблю Элизабет Беккер – пьяную и оптимистичную оторву, а не эту – жутко умную и упрямую ослицу!

Девушки прыснули от смеха и сделали очередной глоток рома.

-–

Ярко-голубые глаза смотрели на Элизабет сверху вниз, она была ниже этого существа, в которого превратился высокий мужчина, сперва облучённый, а потом получивший сыворотку. В глазах горела ярость и голод. Второму чувству учёными определение было дано не сразу, ведь это был животный голод, который не свойственен обычному человеку. После первого умершего изменённого и укусившего Карин Розенберг были другие. Этот был номер два. Но он же первый успешно переживший облучение благодаря подкорректированной сыворотки, а главное живущий дольше всех – двести сорок дней.

Изменённых помещали в герметичную изоляционную камеру, отделённую от персонала пулестойким и химически стойким стеклом. Изохрон – специальное переговорное устройство помогало общаться подопытным и учёным. Элизабет каждую смену приходила к первому выжившему, который после изменения настаивал, чтобы его называли прежним именем Эрик. Это единственное, что он помнил из прошлой жизни, в отличие от остальных.

Неделю назад Элизабет удалось добиться очередного результата в исследованиях, а сегодня тот день, когда проводились очередные испытания.

– Доброе утро, Эрик, – официально произнесла Элизабет, усаживаясь напротив камеры и готовясь делать записи в планшет.

– И вам доктор Беккер, – заметно холодно отреагировал изменённый, припав губами к изохрону.

Элизабет научилась относительно спокойно реагировать на изменённых, но она всегда точно знала о чём они сейчас думают – о человеческой плоти, о её плоти. Они всегда голодны, даже тогда, когда их накормят. Все показатели после введения сыворотки выравнивались и люди восстанавливались после облучения, становились такими же, как и до поступления в Астрею. Но спустя всё те же семь дней после облучения, когда они должны были умереть, они становились другими. Росли ногти, укреплялись и обострялись зубы, усиливался рост волосяного покрова, а главное они становились сильнее, мощнее и злее.

– Вам вчера ввели лекарство. Как вы себя чувствуете? – доктор задала, казалось, стандартный вопрос, однако, она не смогла скрыть в голосе волнения, накатившее на неё.

– Доктор, у вас есть дети? – спустя целую минуту прозвучал голос, тихо и вкрадчиво.

Элизабет не удержалась от неожиданного вопроса и подняла взгляд зелёных глаз на Эрика.

– Нет, – внутренне волнуясь, ответила девушка.

Всем изменённым были чужды светские беседы, воспоминания, чувства. Они становились жесткими, холодными и совершенно необременёнными чем-либо, кроме голода. Речь и когнитивные способности тоже были сохранены, но они пользовались исключительно самыми простыми наборами фраз и движений. Названия, имена людей или даже стандартные приветствия помнил и использовал только Эрик, но даже он совершенно не страдал воспоминаниями из прошлого, ему не знакомы ни тоска, ни ностальгия, ни само ощущение утраты. По крайней мере, как было до этой фразы, которая заставила Элизабет удивиться, вопрос прозвучал осознанно, и осознанно Эрик проигнорировал заданный ему вопрос.

– Вы ещё слишком молода, – неожиданно продолжил Эрик, продолжая начатый разговор, – но смогли в столь юном возрасте добиться таких высот.

Девушка поборола желание повернуться назад и посмотреть в непрозрачное зеркало, за которым сегодня собрались все самые важные представители Астреи и Международного Совета. Там был и Мэтью, который смог определить очередное новое вещество в составе пород из ямы, а Элизабет смогла применить для создания вакцины.

– Эрик, вы понимаете где находитесь? – осторожно спросила девушка.

Губы Эрика зашевелились, будто пытались нащупать подходящие слова, глазами он пытался сфокусироваться на одной точке, что давалось ему тяжело. Он резко стукнул ладонью по своей голове и всё прекратилось. Элизабет не мешала, но и не спускала взгляда с изменённого, запоминая и анализируя происходящее.

– Жизнь не справедлива! Вы знали об этом, Доктор Беккер? – теперь взгляд голубых глаз буквально прожигал Элизабет, и это был не только голод, и не просто ярость.

– Почему вы так думаете?

Элизабет понимала, что изменения есть, но пока не понимала какие.

– Мечты губительны, они в итоге заставляют нас идти на крайности, – в голосе проскочили нотки грусти, по крайней мере, Элизабет так показалось.

– А какие у вас мечты? – Эли не понимала куда ведёт разговор, поэтому просто старалась задавать короткие и наводящие вопросы.

Эрик улыбнулся. Это было неожиданно, настолько, что Элизабет не удержалась и сглотнула вязкую слюну. Она почувствовала тревогу, но не ту, которую вызывала опасность от любого изменённого.

– Я уже не мечтаю, доктор, а выживаю в действительности, – Эрик становился увереннее, но всё ещё подбирал слова, которые затерялись на задворках памяти.

– Вы голодны? – осторожно поинтересовалась Элизабет.

– Сложно сказать, – задумался Эрик и отвёл взгляд глаз, которые будто стали ярче. – И да, и нет. А вы, доктор Беккер?

Изменённый поинтересовался мыслями собеседника, но так, будто и сам удивился этому.

– Нет. Я позавтракала.

– Хорошо бы! – неопределённо протянул Эрик и стал потерянно осматриваться.

– Вы чувствуете боль, Эрик, – Эли постаралась вернуть изменённого в разговор.

– А что такое боль? Какую боль вы имеете ввиду? – резко и уже без улыбки прорычал Эрик.

– Давайте поговорим про физическую боль, – понимая нестабильность изменённого, спокойно спросила девушка.

– Это не самое страшное, что может с нами случиться. Ведь так? – спросил Эрик, и снова проскользнули нотки грусти.

– Если у вас что-то болит, я могла бы вам помочь, Эрик, – мягко, но не сводя взгляда предложила Элизабет.

– Я могу контролировать эту боль, – задумчивый ответ Эрика заставил доктора нахмуриться.

– Вы можете не чувствовать боль? Блокируете её?

– Физическую – да. Вот только голод – не всегда. А это больно.

Это уже было интересно, поскольку с изменёнными сложно было вести конструктивные диалоги, было непонятно, что они чувствуют при голоде и физической боли. Никто не подумал, что это может быть взаимосвязанно.

– И всё же вы сейчас не уверены, что голодны? – с надеждой спросила Элизабет, ведь это было целью учёных – избавить изменённых от чувства голода, желания человеческой плоти.

Эрик снова стал растерянно осматриваться и фокусировать взгляд. Стоны с мягким рычанием вырывались из его горла, он будто пытался понять происходящее, вырваться из мрака, в котором он пробыл последние месяцы.

– Сейчас нет, – наконец ответил он, – но я злюсь.

Элизабет буквально ловила каждое слово, она пыталась сохранить профессиональное равнодушие, но волнение захватило её, ладони вспотели, а по спине потекла капелька пота. С помощью дыхания она немного восстановилась, благо у неё было время, пока Эрик был в своих мыслях.

– Злюсь, Элизабет!

Обычно Эрик обращался к Элизабет по фамилии и имя своего доктора он только слышал, когда к ней обращались другие учёные, но он его запомнил и сейчас применил, он искал знакомого человека, ему нужна была поддержка и понимание.

– Это чувство иногда помогает нам трезво мыслить, – помогла Элизабет.

– Я пока растерян. Слишком много информации и мыслей. Но я точно злюсь.

Эрик заметался по камере и стал глубоко дышать. Широкими шагами он мерил маленькое помещение, сильно задев ногой стул, который отлетел в защитное стекло, разломав мебель на части. Элизабет видела мучения подопытного, но теперь здесь были не только ярость и голод, Эрик утопал в чувствах и эмоциях. Незаметно Элизабет посмотрела в зеркало и отрицательно покачала головой, давая понять людям с той стороны, чтобы пока не вмешивались.

Неожиданно Эрик подлетел к изохрону, буквально губами впился в него и закричал:

– Вы не знаете, что такое быть родителем, Элизабет, это невероятно мучительно и больно! Я просто мечтал и верил! Я просто был человеком, который хотел любви и дать эту любовь своим детям! Но теперь я здесь! Я здесь, а они там, в своей темноте! Я здесь, чёрт, я в полном дерьме!

Слёзы и слюна смешались на лице Эрика. Его разрывало на части от нахлынувших воспоминаний. Элизабет смотрела и сильно, до боли сжимала челюсти, чтобы не выпустить свои собственные эмоции и чувства. Она как учёный понимала, что должна была дать время этому мужчине перегореть воспоминаниями, чтобы окончательно запустить действие сыворотки, ведь без боли это невозможно.

– Я здесь! Я стал чудовищем? – кричал и рычал Эрик. – Что вы со мной сделали? Вы должны были просто дать мне умереть! Лучше смерть, чем эта боль!

Мужчина продолжал метаться по камере и кричать, биться о поверхности. Он оторвал прикрученную к полу кровать и буквально разорвал её на части. Перья, лоскуты ткани, ошметки от каркаса кровати смешались и были в крови подопытного. А он продолжал кричать, срывая голос.

Когда Эрик наконец упал и почти перестал двигаться, Элизабет дала отмашку и ворвались военные. Они вывели доктора Беккер, которая знала, что ближайшие несколько дней Эрик будет восстанавливаться под действием сильнейших успокоительных, а её саму ждёт отчёт перед начальством.