Читать книгу Среди людей - Ислам Ханипаев, Ислам Иманалиевич Ханипаев - Страница 5

Мы идем вдоль железной дороги, разделяющей город на две части. Западную часть называют Жестянкой из-за огромных свалок металла со всего Северного Урала, а восточную – Нефтянкой из-за огромного завода по переработке нефти. На пересечении этих улиц стоит цех по производству пилорамы, откуда доносятся страшные звуки: что-то пилится, что-то грохочет, а что-то скрежещет. На главном перекрестке города было бы логичней иметь несколько ресторанов или «Пятерочку», но разгадка в том, что вокруг этого цеха, где работали буквально все жители, и начал разрастаться поселок. Дерево сто лет назад решало, но ситуация поменялась. Когда нашлись нефть и газ, если выражаться игровым сленгом, поселок апнулся до полноценного города. Вопрос в том, что будет, когда нефть и газ кончатся. Как я узнал сегодня, со слов Дмитрия Наумовича, город не готов превращаться обратно в поселок.

Джамал молча идет вдоль завода, активно с кем-то переписываясь.

– Чуть суета, – бросает он за спину, видимо извиняясь, хоть я ничего и не говорил, а затем записывает голосовое: – Да понял я. Вечером закину. Сейчас нет возможности. – Мы обходим завод, из глубин которого доносится какой-то очень живой для механизмов звук, будто урчание дракона. – Наконец-то! Это брат двоюродный. Задолбал. То это, то то, в натуре, темщик.

Ничего не отвечаю и сворачиваю за ним. Мы вдруг оказываемся в широком дворе, в отличном состоянии, со скамейками и детской площадкой, а в центре большая круговая кабинка с вывеской «ШАУРМА ХАЛЯЛЬ № 1».

– Был тут?

– Нет, – отвечаю я, сдержав позыв объяснить, что в принципе в городе не был нигде, кроме колледжа и супермаркета.

– Это мужики с завода намутили, – он кивает в сторону двора. – Тут раньше был какой-то пиздец. Все в грязи, в лужах. Салам алейкум! – кричит он через площадку мужику сорока лет, который качает ребенка на качелях. Тот поднимает руку. – Тут много всех. Наших-ваших-всехних. Короче, островок СССР, как сказал бы мой отец. Свобода, равенство, труд, май. Или как там? Короче, все собрались и сами забабахали. Пока от этой администрации чего-то дождешься… Если бы ты видел, какой тут был срач год назад. Хотели поставить скамейки вначале, приходят одни, мол, идите в ЖКХ, другие отправили в какой-то градостроительный отдел, потом в архитектурный. Там кричат: «В смысле для людей скамейки? А вам че с этого?» Понимаешь? Они уже настроены, что у всех какие-то схемы заготовлены. Дядя Миша, владелец цеха, рассказывал, какие они охреневшие – сами не делают и делать не дают. Короче, ночью внаглую залил асфальт, повесил на входе проект… Ну как это все будет выглядеть в конце, и начал работу со всеми желающими. С администрации прибежали: произвол, туда-сюда, он им полтинник, и добазарились на месте. За пять минут, за слова отвечаю. Своими глазами видел, как они изменились, когда бабки увидели. И вот, – Джамал широким жестом охватывает весь двор, – замутили площадку и бахнули по центру шаурму. – Смеясь, он завершает: – А мэр им грамоту потом.

Мы подходим к окошку шаурмичной, в которую он зачем-то засовывает полбашки.

– Салам алейкум, – смеется он, – эй, че там, че там?

– Заходи давай! – кричат изнутри.

– Не, у меня сегодня суета. Дядя тут?

– Нету. Вышел. И у тебя суета, и у него суета, как будто родственники.

– Опять у тебя шутки за двести. Намути, да, две штуки. Большие, – Джамал выглядывает наружу, смотрит на меня оценивающе и возвращает голову внутрь, – да, две большие.

– Две тебе зачем? Двумя руками будешь кушать, что ли? Левой нельзя. Харам, – смеется тот, изнутри, с жестким акцентом.

– Неплохо. Шутка за триста. Сделай, да, по-братски, я тут с кентом. Он в городе новенький.

– Ва!

У окна, где стою я, раздвигается штора, и на меня смотрит смуглый азиат сорока пяти лет.

– Новенький, что ли? – усмехается он непонятно чему. Я киваю. Он улыбается еще шире. – Тогда, брат, мы тебе много мяса закинем. Ты какой-то мелкий. – Смотрит на Джамала. – Это на ще… Щепкий?

– Щуплый, – подсказывает одногруппник.

– Щуплий! Во. Надо исправить, жи есть. – Он говорит что-то на своем языке, и за его спиной, тоже ухмыльнувшись, принимается за работу еще один, помоложе.

– Не говори «жи есть». Это дагестанская тема. Вам не подходит.

– Как нравится, так и говорю. Залипло «жи есть». Джама, залетай, да. Сейчас с центра большой заказ будет. Еще две руки нужно.

Пока они болтают, я робко подсовываю сохраненную мной для непредвиденных случаев купюру в тысячу рублей.

– Тормози. – Джамал подмигивает мне. – Это мое место.

– Ты че пургу несешь, – старший опять выглядывает из окна. – Блондин, майонез много или мало любишь, брат?

– Много, – киваю я, хотя не блондин.

– Дяди место, – сознается Джамал, и мы садимся, видимо, на скамейку ожидания.

– Это таджики, – он кивает за спину. – Бомбовые мужики. Дядя нанял. Они настоящие профи. Магистры люлей и шаурмы.

– Ты тут подрабатываешь? – спрашиваю я, а потом понимаю, что этот вопрос может его как-то задеть из-за сегодняшней шутки про «путь шаурмичника».

– Да, – отвечает он спокойно. – А че делать? Живу у него на шее. Самому не по кайфу. Когда есть время, залетаю сюда. Бах-бух, резко где надо помогу и свалю. – Почесав жидкую бородку, он опять лезет в телефон, а я смотрю на него и размышляю о том, откуда взялся такой перец. Какая-то сюрреалистическая смесь острого ума и кавказского колорита.

Джамал открывает рот, чтобы что-то сказать, но сзади звучит:

– Забирай!

– Я возьму, – предпринимаю я инициативу. Ведь хоть в чем-то должен.

– Сам откуда? – спрашивает магистр шаурмы.

– А? – Дебильная привычка.

– Откуда, говорю. – Он сует мне два горячих и вкусно пахнущих свертка.

– Заволжск. Это маленький город в трехстах километрах от Москвы, потом Кинешма. Это город там же рядом, но побольше, и теперь сюда.

– Ты, брат, путешественник, – нарекает он меня таким тоном, будто осталось приложить к обоим плечам меч, а в его случае – кухонную лопатку.

– Спасибо.

– На здаровья, брат.

Молодой работник добавляет что-то на таджикском.

– Говорит, оценка поставь в яндекс-карте. – Старший подмигивает. – Тока если понравится.

Я вдруг ловлю себя на мысли, что несу шаурму какому-то знакомому чуваку и мы собираемся вместе есть. У меня давно не было знакомств. Не было знакомства как процесса, протекающего через разные стадии до дружбы или вражды. Ведь другом не называют (разве что в детстве, «А давай дружить?»), другом становятся как-то плавно, переживая всякое общее дерьмо и радости. В отношениях другое: давай встречаться! Я тебя люблю! Выходи за меня! Там все официально. У дружбы не так. Это просто происходит. Само по себе. И, кажется, это прямо сейчас происходит со мной.

Пара моих друзей остались в Кинешме, и те с моего переезда ничего не пишут.

– Че делаешь? – спрашивает он с набитым ртом.

– А?

– Ты постоянно что-то бубнишь. Молишься, что ли?

– А, нет. Я просто… – Мысль обрывается. Как всегда, когда надо сказать что-то о себе. Когда надо открыться. Когда надо рано или поздно показать свою ненормальность. Гребаная смысловая цепь, которую надо постоянно строить, когда открываешь рот. Решаю не рассказывать о рифмах. Список моих странностей в глазах одногруппников и так полон. – Ничего.

Я надкусываю шаурму, и, видимо, поймав мой изумленный взгляд, Джамал вытягивает улыбку до ушей и спрашивает:

– И ка-а-ак?

– Клево.

– «Клево», – усмехается он моей формулировке. – Сам ты клево. Тут так не говорят. Это бомба, брат. Соленые огурцы и чесночный соус решают. Отработанная на Махачкале схема.

– Ты… хочешь… – начинаю я бубнить, но затем, вспомнив Карину и сделав глубокий вдох, проговариваю обвинительную речь: – Ты хочешь сказать, что помидорам не место в составе шаурмы? Что они менее полезные? Что соленые огурцы имеют весь необходимый набор микроэлементов? Да и вообще значительно вкуснее?

Джамал некоторое время смотрит на меня задумчиво. Пытаюсь понять, оценил ли он мои риторические потуги или определяет уровень моей дебильности. Его челюсть замирает, так и не дожевав содержимое, и, когда я, признав, что в очередной раз тупанул, собираюсь извиниться, он, хрюкнув, начинает ржать.

– Хорош! – кричит он и, кашлянув, добавляет: – Из-за тебя даже майонез в нос залетел! Неплохо-неплохо. Идем. – Посмотрев в сторону шаурмичной, он кричит: – Дядя Нурик, саул!

В ответ тот высовывает смуглую руку, кисть которой спрятана под белой перчаткой, и машет нам.

– Только смотри, – продолжает Джамал. – Тут надо действовать более технично. Никто не должен заметить, что ты искажаешь мое утверждение. А ты с ходу напал на меня с помидорами. Там тяжело проследить смысловую цепь. – И здесь эта гребаная смысловая цепь. – Надо делать плавно. Это во-первых, и во-вторых, нет никакого смысла искажать, если ты не заработал на этом баллов в глазах судей. Ты должен вначале сжать в кулаке мое мнение, исказить его, будто я это имел в виду, и потом раздавить его своими помидорами. И чтобы тебя за это похвалили.

– Раздавить помидорами, как будто задавить задницей, – усмехаюсь я. – Шутка за триста.

Он ржет, а потом, успокоившись, говорит:

– Смотри, вот так примерно: «Вы имеете в виду, что шаурма возможна только при наличии соленых огурчиков? Как вы это определили? Есть какие-то общепринятые законы или исследования? Вы абсолютно не правы…» Вот теперь я плохой парень, и ты начинаешь разносить своими доводами. Так будет эффектней и эффективней. Вначале настроишь судей, заставишь их возмутиться, а потом кивать на твое решение проблемы. Догоняешь?

– Да.

– Это же наша тема! Дагестанско-греческая.

– Чего? – спрашиваю я, не поняв прикола.

– Греки придумали борьбу и дебаты, а мы подхватили и соединили. Сократу надо в Махачкале за это участок выделить, – смеется он. Да и я тоже заражаюсь его настроением.

Мы возвращаемся к железной дороге. Нас обгоняет парочка спортсменок в обтягивающих спортивных штанах. Джамал, проводив девушек взглядом, продолжает:

– Притормози, ща я буду умничать. Общаются однажды где-то во дворе Сократ и Главкон, родной братишка Платона. Ты же его знаешь?

Я просто мычу с набитым ртом.

– Короче, спорят о чем-то. Им же делать нефиг было, выходят на улицу, чисто чтобы кипиш словарный поднять. Как даги. – Джамал ржет. – И говорит Сократ, примерный смысл, мол, «люди, не очень того желая, впадают в эристику». А Главкон, задолбавшийся кипишевать… Сократ же был мерзким парнем, ты в курсе? Короче, Главкон спрашивает, мол, «мы тоже, по-твоему, скатились в эристику?» А Сократ отвечает: «По ходу, мы все сами не замечаем, как начинаем спорить». Я не помню, к чему этот пример, но в основе всего спор, понимаешь? Желание просто побазарить из горделивости и победить в споре. Эго!

– А эристика – это?..

– Искусство кипишевать! Там много чего интересного. Спор помогает развиваться: Аристотель, Платон, Цицерон-бадминтон…

– Тутанхамон, – вставляю я. – Лучше рифма. – Затем прячу взгляд. В голову пришел десяток рифм. И домофон, и саксофон, и много чего другого. Усилием останавливаю мысли.

– Дмитрий Наумович нас неплохо поднатаскал. Рассказал про Рим, про Грецию. Много чего, – продолжает мысль Джамал. – Заставил учить историю дебатов. Короче, ты зря считаешь, что дебаты бесполезная штука.

– Опять искажаешь! Я такого не говорил, – подлавливаю его я.

– Вот! Вот же доказательство! В этот раз я это сделал не специально, но это идеально! А ты заметил и сразу поставил меня на место. Брат, это твоя тема. Ты, по ходу, держишь суть обсуждения. Логическую цепочку. Из тебя получится отличный спорщик.

Прекрасно. Оказывается, я держу логическую цепочку, просто не могу ее выдать изо рта. Задумываюсь о том, насколько высока вероятность того, что мама его подговорила.

– Но есть кое-что еще круче обычных дебатов, – вдруг произносит он, стрельнув в меня хитрым взглядом. – Называется «Темная сторо…»

Сигнал машины прерывает наш разговор. Знакомая черная «камри» останавливается впереди, и из нее выходит парень в очках и в черной кожаной куртке.

– Я же пишу, че не отвечаешь?! – возмущается он, снимая очки. На вид не старше тридцати лет. Еще двое тоже выходят. Судя по внешнему виду, суровые кавказцы.

– Я написал тебе. Дела у меня.

– Я вижу, шаурмой затарился, ходишь тут. Я же жду! Че за блондин? – кивает он на меня, хоть я и не блондин. Я тот, кто хочет как можно быстрее дать деру отсюда, но боится, будто как с хищником: делай что хочешь, но не беги.

– Одногруппник.

– Э-э-э, завтра же суббота. Опять собрался в чей-то микрофон дуть? – еле договаривает, падая со смеху.

– Оставь, да, эти шутки за сто. Я в запасе.

– Мой братишка в запасе? Че за порожняк? Давай падай в машину. – Не дождавшись ответа Джамала, он подхватывает того за плечо, делает это грубо, но привычно.

– Скажу дяде, наваляет вам. Портите мою учебу. – Он освобождается и идет ко мне.

– Это мой двоюродный брат. Он чуть тронутый. Поеду с ними, а то он не отстанет. Завтра в девять тогда? – спрашивает он и ждет ответ с таким взглядом, будто все уже решено.

– Да?..

– Да! Актовый зал.

Сомнительный двоюродный брат, стоя у машины, засовывает в салон руку и сигналит.

– Отсюда на светофоре свернешь влево и на большом перекрестке уже увидишь колледж, – подсказывает он.

– У меня яндекс-карты, – показываю я телефон с открытой в поиске «Шаурма Халяль № 1». Ставлю заведению пятерку.

– Давай, – кивает он и уходит.

Я иду домой, следуя за стрелкой. Идти сорок минут. И это хорошо. Александра Пална говорила, что долгие прогулки полезны для меня. Типа очищают разум и помогают перезагрузиться. Я начал их практиковать. Вначале тяжело, затем все легче. Шел без наушников. Потому что иногда полезна тишина. Когда начинал ходить, было необычно слышать мир, а не музыку, а затем стало не очень – начал слышать собственные мысли. Всякие спикеры по личному росту говорят, что это нормально, что надо слышать себя. Но когда мыслей слишком много, это становится проблемой. Когда они какие-то слишком напористые. Когда внутри тебя будто еще один ты, но злой, трусливый одновременно. Когда этот шум накрывает. И закапывает тоже. В тишине ты как бы бессилен против них.

Потом я вернул наушники, выкрутил на максимум, и все вновь встало на места. И не нужен никакой собственный голос. Ну его на хрен.

Я сижу на кухне. Смотрю на потолок, два угла из которых захватываются чем-то черным, мертвым, но живым. Грибок. Сырость. Смерть. Рак. Но эти слова мы больше не говорим, потому что мама верит, что упоминание болезней их притягивает.

За окном темно. Капли бьются в стекло. Свист из дверного прохода заставляет меня обернуться. Что-то новенькое. За те две недели, что мы тут живем, впервые поднялся такой ветер.

– Думал, о жизни все я знаю. Но встретил вас и вмиг пропал. Вы уж простите, дорогая. Любовь как клетка. Вас поймал, – шепчет мама себе под нос.

– Не читай это. Мы же договорились.

Она на пару секунд замирает, затем спрашивает:

– Как прошел день? – Ставит передо мной макароны в томатном соусе, посыпанные резко пахнущим тертым сыром. – Ты опоздал. Наверное, автобуса долго не было?

– Не. Я… – собираюсь объяснить ей, что задержался, потому что… потому что что? С кем-то подружился? Гулял? Общался? Маму обрадует эта новость, и это хорошо, но будет означать, что я смирился с ее решением. А я не смирился. Мы не должны быть здесь. Не должны были переезжать. Не должны быть рядом с ним. И я не начинаю новую жизнь.

– Что?

– Я гулял.

– Один?

ВРАНЬЕ.

СКАЗАТЬ. СОВРАТЬ. ВРИ ЕЙ. ВРИ, СМОТРЯ ПРЯМО В ЕЕ ГЛАЗА. МАТЬ ДЛЯ ЭТОГО И НУЖНА. ЧТОБЫ ВЕРИТЬ ВО ВСЕ, ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ. ПРОСТО СОВРИ. Скажи, что был один.

– С одногруппником.

– О как. Что за одногруппник?

– Джамал. Он… – Идиот. Ври. – Нам дали задание, и мы… решили обсудить его. Делаем вместе.

– А Джамал – он кто? Азербайджанец?

– Дагестанец.

– А какое задание? – Мама включает режим клещей. Она, вероятно, думает, что я не замечаю этого. Ей плевать на задание и на него. Ей важно, чтобы я рассказывал о чем-то. Ей важно делать вид, что все идет, как должно идти. «Ваш психованный ребенок адаптируется».

– Деб… – осекаюсь, поняв, что дебаты приведут к разговорам о нем. Но я не смогу весь год делать вид, что его не существует, делать вид, что он не является моим преподавателем. Делать вид, что он не мой отец.

Подонок. Мразь. Подлец.

– Дебаты. Меня пригласили поучаствовать. – Перебор с враньем. Исправляюсь: – То есть посмотреть. Просто посмотреть. Завтра.

Смотрю на маму. Она смотрит на старую деревянную солонку с цветочками и ягодками, дырявую сверху, как наша прогнившая дверь, и, по всей видимости, такая же участь ждет потолок, если что-то не сделать с грибком.

Дверь опять свистит. Мама, бросив взгляд в проход, кивает, но не моим словам, а чему-то своему. Наверное, считает, что мы нашли с ним общий язык, подружились, приняли друг друга. Она нерешительно наконец спрашивает то, о чем должна была спросить сразу:

– Вы виделись?

Я киваю.

– Передал ему привет?

На кой хрен ее привет ему сдался? Он даже не называет ее имени. «Твоя мать». Но еще важнее, на кой хрен ей передавать ему привет? Кто он? Что он?

Она хочет это услышать, что я передал ему привет. Хочет показать ему, что у нас все хорошо и что мы его простили. Но мы его НЕ простили. У нас все НЕ хорошо.

– Нет.

Мы молчим.

– Ничего, – говорит она, ставит руку на мой сжатый кулак и, улыбнувшись, стучит по нему пальцем. – Тук-тук, это червячок, разожмите кулачок.

– Мам…

– Тук-тук. Это червячок. На улице дождик. Я совсем-совсем промок.

Теплыми щупальцами она обволакивает мои пальцы. Как и все вокруг, руки мамы противоречивы. Только они могут быть грубыми и нежными одновременно.

– Молодец. Вы поговорили?

– Да.

– Хорошо… Это хорошо, – выдыхает она, будто я сдал экзамен. – Если не хочешь, не рассказывай. Главное, что вы…

– Он рассказал про нефтевышки. Что они закрываются. Многих увольняют. – Дверь свистит. Меня это злит. – И то… что у него есть сын. – Обдумывая наши роли по дороге домой, я решил, что ребенок скорее его сын, чем мой брат. – Он сказал, что ты все знала и не хотела, чтобы я знал…

Ты облажался, червячок. Пошел быстро в уголок! Или раздавит кулачок.

– Даня, – говорит мама. – Да-а-аня. Дыши.

Я дышу.

– Какие дать? Розовенькие?

Я мотаю головой.

– Желтенькие?

Я киваю.

Мама, продолжая держать меня одной рукой, другой достает с полки с посудой баночку с капсулами «все не очень хорошо» и рассыпает передо мной несколько штук. Она не помнит, какие мне нужны и в каких количествах. Раньше помнила, но ее лечение теперь мешает моему.

Запиваю две капсулы водой из подсунутого стакана.

– Все хорошо. Все хорошо, да?

Я падающая с неба снежинка. Я картина за стеклянной защитой в музее. Я далекая вечная холодная звезда, которой плевать на все. На черные дыры и взрывы планет.

– Все хорошо.

– Точно?

– Можешь отпустить руку.

– Да. Прости. Я ошиблась. Надо было сразу тебе сказать.

– Надо было сказать как есть. И все.

– Да. Ты прав. Какой он?

– Нормальный… – Я подбираю правильное слово для лучшей смысловой цепи. – Всем нравится. Вроде. Много улыбается. Нормальный учитель.

– Я скажу коменданту, – говорит мама. – Попрошу поменять в двери уплотнители.

– Дверь наша. Мы же сюда переехали.

– Тут все по-другому. Это же общежитие. Завтра я уточню.

– У нас т-т-туалет и душ общие. А д-дверь наша. Хоть д-дверь тут должна быть наша!

Я встаю с намерением уйти в свою комнату и закрыться. Но своей комнаты уже нет и закрываться негде. И нечем – двери тоже нет. Под столом больше нельзя – не влезу. Под покрывалом тоже – оно взрослых не защищает.

* * *

Кабинет предыдущего психолога мне нравился больше. Потолок был выше, стены шире. Стены были белые – не было шкафов с документами и скрипящих полов. Не было всякого барахла вокруг.

Предыдущий психолог тоже нравился больше – Александра Пална была красивой женщиной. Она ухаживала за собой, либо в генной игре в кости ей выпали шестерки. Мне единички. Худшее от мамы, худшее от отца. Хоть мама и говорит, что у меня его красивые глаза. И фоточки его показывала, но он совсем не казался моим отцом. Какой-то другой мужик. Просто другой – красивый, будто актер, который примерно до семидесяти будет играть молодых красавчиков.

Александра Пална умная. Обучилась в Москве и вернулась в Кинешму из-за больного отца. Они столкнулись с мамой в больнице. Мама ложилась, а Александра Пална в очередной раз забирала после выписки отца. Он собирался умереть еще три года назад, но зачем-то продолжать жить и мучиться после каждого мочеиспускания. По состоянию на сегодня отец все еще жив, а это значит, что мой взрослый, но молодой и очень красивый психолог все еще в Кинешме, и в теории, если мама одумается, мы вернемся. Вот будет обидно, если мы вернемся, а отец Александры Палны вдруг умрет. Мы к ней, а она в Москву.

Новый психолог – Наталья Аркадьевна – нравится меньше, как минимум потому, что с ней придется заново знакомиться. Для меня это всегда сложная задача. Это, как правило, предполагает, что человек ответит взаимностью и захочет стать частью моего мира. А в свой мир я бы никого не пригласил. Я хочу в мир Карины, но моего мира ей лучше не знать.