Читать книгу Трудная дорога к морю житейскому - Иван Александрович Мордвинкин - Страница 1

Оглавление

Извержение

Артем ненавидел. Он ненавидел давно и терпеливо, не прерываясь на игривые периоды, в которые ненависть укрывается за бесплодными потугами взглянуть на мир иначе и оценить полноту стакана, который наполовину. Артема никогда не интересовало наполнение этого стакана, он ненавидел сам стакан.

Другими словами, ненавидел он весь пресловутый «этот мир», в котором гнездилось Человечество, ненавидел все это Человечество, любое человеческое общество оптом и всякого человека в розницу.

Ненависть толкала его вон, и он уходил, убегал и уезжал от окружающих его людей, стараясь от них оторваться.

Как будто он был с ними связан.

Но там, куда он бежал, ему встречались другие люди, которые от прочих отличались только именами и типажами лиц.

В общем, не отличались.

Так Артем попал в лес.

Как он понял сразу же, выбранный им лес представлял собой плавную возвышенность, поросшую травами, кустарниками и деревьями. Не более. Так себе развлечение, но безлюдное.

С утра Артем соскочил с такси прямо на трассе посреди дикой природной пустоты, не мешкая соскользнул с дорожной насыпи и, продираясь сквозь мелкие кустарники и тянущиеся наружу ветви лесной опушки, проник в безлюдный биом «лес дикий». Усмехнулся, приметив нанесенную синей краской пометку лесника на особенно крупном дереве – не дикий лес, и ринулся в самую гущу, стремясь как можно скорее уйти в такие дебри, где не будет слышно звуков автострады.

Очень нескоро он углубился в лесную тишину, хотя и не тратил сил на тяжелый и бессмысленный подъем в гору, а пробирался поперек склона. Наконец, внимательно вслушавшись, он различил только шелест листвы в верхушках деревьев, чирканье и посвистывание птиц и тихое журчанье ручья где-то внизу склона. Никаких звуков шоссе.

Вот и благословенное безлюдье.

Справа, если смотреть вверх лесного взгорка, Артем увидел замшелый каменный выступ, похожий на задумавшуюся скалу, которая раньше тоже была таким же ищущим одиночества Артемом и забрела в эту глушь обдумать и осознать. Да так и осталась, не в силах найти ответов и заблудившись в своих противоречиях.

Как и эта скала, Артем тоже всегда был один. От самого рождения он скользил по отведенному, не выбранному направлению: родильное отделение, детский дом, училище, служба в армии, работа. Простенький путь. И, чем дальше от старта, тем больше иллюзий выбора. Но выбор предопределил себя сам, став заложником рождения Артема от неизвестной, которая заскочила в роддом, чтобы сбросить побочку своих страстных порывов, и упорхнула дальше, следуя своему предопределению и своему пути.


Путь же Артема, по крайней мере сейчас, тянулся к возвышенности: одинокая скала показалась ему идеальным местом. Здесь он надеялся сказать миру то, что думает о нем. Сбросить маску, так сказать. То есть – заорать во все горло, стараясь дать ненависти выплеснуться с той силой, с какой она способна была плескаться и выплескиваться. Слишком уж долго он сдерживал и накапливал этот неистовый, леденящий и обжигающий холод в груди. Пожалуй, от того самого роддома, в ненависти которого он появился на свет. Ну а в детском доме к той ненависти прибавилась уже его собственная, ответная, потом сильно укрепившаяся в училище и сжатая в пружину в армии, поставленная на защелку, заблокированная и вросшая в самую Артемову сердцевину.

Подъем вышел мучительным. Крутой глинистый уклон, притрушенный прелой прошлогодней листвой и поросший чахлыми побегами, оказался влажным и рыхлым. Артем несколько раз соскальзывал к стартовой точке, как к началу игры, которая не забавляла.

Наконец, впиваясь ногтями в плотную глину, он добрался до намеченной вершины, взмокший и запыхавшийся, обессиленно стащил рюкзак, бросил на бледную траву и оперся о каменный выступ, к которому стремился.

Впрочем, рюкзак имел собственные устремления, потому что, получив свободу, тут же покатился обратно, вниз, набирая скорость и подпрыгивая на ухабах, как раздутый тряпичный бочонок.

Артем не вскрикнул, не простонал, не вздохнул. Он, как всегда, когда его раздирала злость, ни дрогнул ни одной мышцей лица. Он просто молча проследил весь путь побега, который проскакал свободолюбивый рюкзак, и до боли сильно упер большой палец левой руки в указательный, стараясь все чувства передать этому усилию. Боль позволила ему остаться неподвижным и от той злости невредимым, если не считать мушек, летающих перед глазами. Хотя, может это были просто лесные насекомые.

Посидев у камня и восстановив дыхание, он приметил далеко внизу просвет между двух деревьев, в котором исчез рюкзак, и, цепляясь за молодые поросли и выдирая их с корнями, заскользил вниз.

Рюкзака за деревьями не оказалось, но примятая редкая трава выдала беглеца без всякого сочувствия: рюкзак свалился в овраг, на дне которого струился и журчал родник, слышимый в лесной тишине издалека.

Артем подошел к краю, чтобы оглядеться и прикинуть путь для спуска, но рыхлый и сырой берег предательски подался, двинулся и оборвался, увлекая за собой Артема и осыпая его листвой, прелью лесной подстилки и комками грунта. И Артем не то, чтобы упал, скорей съехал, но так больно саданулся коленом о каменистое дно оврага, что завалился на бок, схватился за колено, и почти вскрикнул от боли.  Но, не вскрикнул. Сжал зубы, сильно и натужно шипя с каждым выдохом.

Нельзя психовать.

Не ясно, как он мог помнить это, но, когда ему исполнилось года три или четыре, добрая тетя Тоня, которая ухаживала за ним и которую он выбрал, чтобы смотреть на нее, чтобы видеть и знать ее и только ее, подарила малышу пластиковый шарик от сломанной детской погремушки. Важен, ведь, не подарок, а внимание, как говорится. И Артем жаждал этого внимания, он всем нутром только к нему и тянулся. А в тот день он еще и тянулся ручонками к тете Тоне, имени которой тогда даже не знал. Но тетя Тоня не тянулась к Артему, и он заплакал, закричал, он возопил к ней.

– А ну не психовать! – вскрикнула она, страшно выпучила глаза и прошипела сквозь зубы: – Будешь психовать, я никогда не возьму тебя на руки! И вообще…

Она приблизилась, нагнулась, чтобы он лучше видел ее глаза и четче понимал ее слова:

– Ты – чу-жой, – прорычала она четко и раздельно, пробороздив между собой и ним такую глубокую границу, которая была куда глубже, чем овраг, на дне которого лежал теперь Артем. И боль этого разрыва навсегда вошла в его сердце, как не умственная, а какая-то иная память, которая укореняется где-то глубоко, бессловесно, но неотступно.

А боль в колене отступила быстро, Артем приподнялся, усевшись в рыхлую глиняную грязь, и, раздышавшись полной грудью, как перед решающим рывком, и здесь выполнил миссию: закричал во все горло, разводя до спазма напряженные руки, вытягивая шею и задирая лицо кверху:

– А-а-а-а! – он набрал еще воздуха, чтобы с воплем ненависти вернуть его обратно в атмосферу: – Я не чу-жо-о-ой!

– А-а-а! – отозвалось эхо, раскатившееся вдоль оврага, и деревья сочувственно покачали верхушками крон. – Чу-жой… Чу-жой…

– Не-на-ви-и-жу! – еще вырвалось из него.

– Ви-ижу.. Ви-ижу… – отозвалось эхо, не то передразнивая страдальца, не то сочувствуя ему.

– Как мне!.. – выкрикнул Артем, невольно вступая в безрассудную беседу с эхом. – Жи-ить!?

– Мне… Мне… ответило упрямое эхо. – Жи-ить… Жи-ить…

Артем безвольно свалился на бок, сопротивляясь спазмам во всем теле, сжался эмбрионом, будто рождаясь обратно в небытие, и закряхтел, как кряхтят смеющиеся, когда силы для смеха уже не осталось, не хватает воздуха, но смех душит. Только Артем не смеялся. Он рыдал так. Мало у него набралось опыта слез и стенаний. Точнее, совсем не набралось.

Он ведь решил, что, если не будет психовать, тетя Тоня опять станет доброй к нему, полюбит его и заметит, как он был добр к ней, как он видел и любил ее. И он старался не плакать, старался терпеть, пряча слезы даже от самого себя, когда оставался в одиночестве, или ночами, когда мог находиться в личном пространстве – на кровати, укрывшись одеялом с головой.

А теперь у него получались некрасивые и нежалостивые кряхтенья и длинные завывания, похожие на мелодию в одну ноту:

– У-у-у… ы… ы… – он рыдал, как мог. Зато слезы, которые тоже ему знакомы были плохо, выплескиваясь вместе с ненавистью из глаз, будто бы снижали давление в груди, освобождая и смягчая в ней что-то новое.

Обессилев, он обмяк и остался лежать, бездумно слушая пульсирующий звон в ушах, похожий на монотонный лесной шум.

Лес умел молчать, слушать и тихо отвечать. Наверное, за сотни или даже тысячи лет он слышал многое о жизни людей, которые приходили сюда делать то, что нельзя делать людям в мире людей.

Через час Артем поднялся, оглядел окружающий пейзаж, тусклый и бесцветный, как старое кино. Взял рюкзак и, пошатываясь, побрел к валяющемуся внедалеке округлому валуну, бросил рюкзак и уселся на камень. Здесь Артем, зачерпывая в руку родниковую воду, вычистил штаны, куртку и рюкзак. Здесь он попробовал прикинуть дальнейшее.

Миссия, вроде бы, выполнена, ненависть, вроде бы, выплеснута. Но за нею, как оказалось, пряталось и еще что-то, что он видел в своей душе, но не мог пока определить, осознать и отнести к чему-либо очевидному. Что делать дальше? Остаться в лесу навсегда не получится.

Он тяжело встал, забросил рюкзак за спину, долго возился с его лямками. Потом набрал полные легкие воздуха и медленно выдохнул.

Точка поставлена. Теперь он, по крайней мере, свободен от желания быть правильным и может кричать, на сколько хватит горла.

Он вяло подпрыгнул на месте, чтобы проверить прочность крепления поклажи на спине. От его движения птицы разлетелись в разные стороны, будто расступаясь и освобождая ему путь, и деревья одобрительно покивали кронами. Теперь уже даже шум в ушах утих, уступив звуковое пространство шуму леса, шуму живого, наполняющего его.

Артем всмотрелся в окружающее, вслушался: мир без людей прекрасен. Что в нем есть? Дурная погода, голод и жажда, хищники, болезни и смерть. Больше ничего Артем вообразить не смог. И что? Разве все эти опасности, даже собранные вместе, перевесят хоть одно человеческое предательство, хоть одну подлость?

Артем вздохнул и вгляделся в зеленый лесной полумрак.

Внизу по течению ручья послышались всплески воды и зазвучала необычная птица, пение которой больше походило на «трыканье» крошечного динозавра. Как в реликтовой дочеловеческой природе, в которой было все, кроме подлости и предательства.

Держась отвесной стены оврага, Артем пошел на звук, тем более, что выбраться из провала можно было только ниже по течению.

Вскоре овраг раздался, расступился, и открылось обширное болотце, поросшее тонким тростником и рогозом и притененное гигантскими ольхами и благородными акациями.

На берегу болотца лежала дохлая собака, попавшаяся задней лапой в небольшой охотничий капкан. Вот и вся человеческая правда.

Артем подошел ближе и рассмотрел труп. Скорей это была не собака, а черная с белым лисица или даже енот. Артем не очень разбирался в диких животных.

Он пнул «дохляка» ногой, чтобы сместить труп и рассмотреть морду.

Но «труп» взвизгнул, подскочил в воздухе, звеня короткой цепочкой капкана, и Артем отпрянул назад, чуть не завалившись в камыши.

– Ах ты! – вырвалось у него. Не ожидал он воскресения дохлой жертвы охотника. – Притворщик!

Зверек сгорбился дугой, видимо для устрашения, и по-динозаврьи застрекотал, испуганно зыркая маленькими подвижными глазенками. Теперь понятно, что это была за птица. Это проходимец енот, угодивший в капкан.

Артем снял тяжелый рюкзак, присел на корточки и рассмотрел ловушку, чтобы разобраться в ее устройстве: две дуги, пружина и защелка. Если пружину сжать, то капкан будет взведен, и кто-то в него обязательно попадется. Артем криво усмехнулся, когда понял, что угодил в такой же капкан, защелка которого должна была соскочить рано или поздно, пружина должна была разжаться, а противоречия должны были столкнуться, защемив в ловушку его душу.

Он вздохнул и протянул к еноту руку, проверяя реакцию животного. Енот отскочил назад, насколько позволяла цепь, еще больше выгнулся, встав боком к противнику, и снова устрашающе «затринькал».

– Как же тебе помочь? – пробормотал Артем сам себе, покопался в рюкзаке, вынул пачку печений и бросил одно еноту.

Енот, надо сказать, оказался парнем своеобразным. Больше всего в эту минуту его мучили две вещи: страх перед человеком и чувство голода. Но в опасности человека он не был уверен настолько, чтобы бояться его панически. Он вообще никогда не заглядывал далеко вперед. Да и, в общем-то, близкое тоже виделось ему смутным. Его интересовало только то, что происходит прямо сейчас.

И запах печеньки будоражил его.

Внимательно косясь на человека, енот медленно поднял печеньку, медленно, но цепко взял ее обеими передними лапками, больше похожими на крошечные человеческие ручонки, обнюхал угощенье и осторожно, не сводя глаз с противника, откусил.

Печенье его потрясло! В восторге, уже почти позабыв о человеке, он отдался таинственной стихии вкуса, и молниеносно работая челюстью, мгновенно сгрыз угощение.

Артем поднялся, огляделся и нашел вполне подходящую палку, которой безопасно для рук можно было надавить на пружину. Провозившись минут десять, он освободил енота, и тот грязной тенью шмыгнул в заросли тростника и растворился в них.

Артем оглядел тростник, осмотрелся вокруг – енота нигде не было. Ушел восвояси.

Артем же восвояси уйти пока не мог. Собственных «своясей» в этом мире он не имел никогда, а жить среди людей, в полной мере завися от них, но чувствуя их к себе ненависть и ненавидя в ответ, он больше не мог.

Он вздохнул, уселся на сухую глинистую кочку, достал смартфон и «побродил» курсором по электронной картой.

Выйти к морю можно было за несколько дней или около того. У Артема не было опыта хождения по лесу в поисках самого себя, поэтому он не знал, с какой скоростью это делается, и когда путь этот выведет его к морю. И уж тем более, к пониманию того, как жить дальше.

Внутренняя боль, похожая по ощущению на спицу, воткнутую в сердце откуда-то снизу, из-под ребра, и поэтому достающая прямиком до мозга через грудину и горло, притупилась, одрябла. Но радости от того не прибавилось, как не прибавляется ее после удаления зуба, хоть и немеет боль.

Артем медленно поднялся, еще раз огляделся. Нужно идти. Все равно куда, лишь бы найти выход и понять.

Вакуум

Он пробрался сквозь тростниковые заросли и выбрался к пологому разливу, плавно вдающемуся в довольно быстротечную, но почти пересохшую каменистую речушку.

Выбирая маршрут, Артем решил идти по сухому дну реки.

И он пошел неторопливо и устало, время от времени присаживался на валуны или бревна павших деревьев, принесенных сюда вешними водами, и так сидел, разглядывая биомассу под ногами или однообразный щебень мертвой речки. Разжав какую-то внутреннюю пружину, он высвободил живущее в нем горе, которое обессиливало душу.

До самого вечера он брел, не вдаваясь в детали и не выбирая направления, не подкрепляясь, а только похлебывая воду из бутылки.

К вечеру, выбрав на берегу площадку поровнее, он разбил лагерь: выбросил самораспаковывающуюся палатку, обложил будущее кострище камнями и повесил на сук ближайшего дерева туристический фонарь.

Наконец, насобирав прелого валежника, он разжег костер и уселся за ужин уже в темноте.

То ли привлеченный запахом его костра или его еды, а может и следовавший за ним все это время, но на краю освещенной костром прогалинки появился енот. Прихрамывая на заднюю лапу, он подобрался довольно близко, суетливо обнюхал землю вокруг себя, понюхал воздух, облизнулся и уселся, как собачонка.

Но, долго он высидеть он смог – характер не позволял. Вскоре он опять засуетился, обнюхивая землю вокруг себя, но ничего не нашел, и вернувшись в темноту, исчез в ней, а потом выскочил совсем с другой стороны, схватил пакетик макарон и так же быстро растворился в живом лесном небытии, унеся добычу.

Но он не исчез навсегда.

Стоило Артему зашуршать упаковкой или хрустко разломить прут для костра, енот снова выпрыгивал и старался ухватить что-нибудь из поклажи, действуя с неистовой проворностью и быстротой. Как будто напился какого-нибудь волшебного кофеина без всякой меры и теперь живет в ином времени, а все другие существа кажемся ему медленными и тупыми черепахами.

Погруженный в созерцание своей бездонной пустоты, Артем не обращал внимания на суетливые выкрутасы зверька. В конце концов, дождавшись, когда костер потухнет, он залил его из бутылки водой, набранной из реки, и влез в палатку.

Здесь он достал свой блокнот, в который вносил собственные открытия, долистал до последней записи, которая гласила «Пусть все это взорвется во мне и выйдет с дымом вон!», подвел ровную черту карандашом и под нею написал: «Взорвалось. Если выплеснуть ненависть, легче не становится. Что-то оторвалось. Мне еще больнее.»


Утро было чужим. Да и может ли оно быть своим в мире, где все чужое. Даже в лесу хватало враждебности. И безумствующие всю ночь комары, и позабывшие о всяком благоразумии крикливые птицы, и шумные деревья, и бурлящая река, и енот, который разворошил рюкзак напусто, мечтая найти печеньку. Не знал, глупый, что съестное Артем забрал с собой в палатку, и теперь его пытались разграбить кусачие рыжие муравьи.

Артем спустился к речушке, умылся и залпом выпил прихваченную коробку ряженки.

Потом он вернулся к вещам, разбросанным енотом или еще каким фентезийным «духом леса». Тщательно осматривая и вытряхивая каждую вещь, он сложил поклажу со всей подобающей ровностью, распределил в рюкзак в заранее обдуманном порядке. Самой верхней уложил хорошо примятую коробку из-под завтрака. Потом вымел дно палатки щеткой, палатку собрал, упаковал. Пора в путь. В никуда.

Прямого маршрута к морю отсюда не существовало: горная местность не любит прямолинейности и посмеивается над нею. Поэтому, прикинув по спутниковой карте, Артем наметил путь извилистый, но пологий. В конце концов – не на скорость он идет к морю. Да и… Не идет он никуда, а так, стену лбом бодает. Или проломит ее, или лоб расколет, других нет вариантов.

После вчерашнего вопля, от которого до сих пор першило в горле и больно глоталось, обратно, в прошлое, даже если и пойдешь, уже не попадешь.

Артем вздохнул полнее, взглянул на южную гору, на тревожное серое небо, забранное быстрыми клочками туч, и пошел в будущее.

Через час, за который по обычной местности можно пройти километров пять-шесть, он, если верить карте, прошел всего полтора. И то, устал, распарился, как в бане – день выдался душным и по-тропически парким. Усталостью сказывалось и внутреннее опустошение – оно обесценивало любые его устремления, все делая блеклым, бессмысленным и тупым.

Приходилось часто останавливаться, чтобы перераспределить поклажу, попить воды или отогнать вновь увязавшегося за ним хромого енота.

Артем больше не подкармливал его печеньками, пугал, бросал в него камни и комья земли.

Енот отступал в сумрак зарослей и исчезал в них с таким испуганным видом, что верилось, будто он не вернется.

Но к следующему привалу этот юркий зверек, и внешне и по характеру больше похожий на помесь лисицы с обезьяной, уже крутился рядом, суетился в нескольких метрах от Артема и обнюхивал воздух.


Опустошение постепенно отступало, заполняясь раздражением и злостью, он вернулся к почти прежнему состоянию сосредоточенности и внутренней твердости. Однако, боль не исчезла, да еще и обогатилась резями в горле, которые слабели только от специального спрея и от приливов злости.

Теперь у него появилась новая возможность – он научился злиться, выплескивать и психовать конкретно, а не вообще!

Вначале этот новый скилл ему даже понравился – ведь теперь он мог сказать что-то свое. Он будто вырвал из сердца проволоку, которая сковывала его и даже загнала в лес. Подальше от людей и их дорог.

К Федеральной трассе Артем старался не приближаться ближе, чем на километр. Впрочем, и не удалялся от нее, чтобы время от времени пополнять запасы продовольствия и воды.

Отдыхая добрый десяток раз, к завершению дня он прошел около семи километров и, мучимый раздражением, разбил лагерь так, чтобы с его возвышенности хорошо просматривалась трасса и небольшой торговый поселок-островок, наполненный проезжими людьми.

Развернув палатку так, чтобы, пойди дождь, ему не оказаться на пути водного потока, Артем уселся на выступе и смотрел, как по шоссе снуют крошечные машинки, как они заскакивают на торговый пит-стоп и, утолив нужды, мчатся дальше, ничего о нем не подозревая.

Не ожидая перемен, Артем решил подвести итог: он достал свой блокнот и внес новую, самую короткую запись: «Опустошение».


Когда тетя Тоня совсем состарилась и уже лежала в больнице подключенная ко всяким медицинским аппаратам, он пришел с нею проститься. Не один, а в составе тех, кто ее еще помнил. Набралось человек семь.

Трудная дорога к морю житейскому

Подняться наверх