Читать книгу Нулевой образец - Иван Петров - Страница 2

Сознание возвращалось к Артему волнами, каждая из которых приносила новое, непривычное ощущение. Сначала – звуки. Не просто гул вентиляции или далекие шаги. Он слышал скрежет металлической задвижки на двери лабораторного холодильника за двумя стенами. Слышал тихий диалог двух техников в коридоре, говоривших о результатах футбольного матча. Словно кто-то выкрутил регулятор громкости мира до предела, и теперь все звуки накладывались друг на друга, создавая оглушительную какофонию. Он застонал и попытался закрыть уши, но руки были мягко, но неумолимо зафиксированы ремнями у боков.

Затем пришли запахи. Резкий, едкий антисептик. Сладковатый запах пластика. Металлический привкус крови – своей? Чужой? И еще что-то тонкое, знакомое. Запах страха. Он исходил от него самого, пропитывая воздух вокруг. Но и другой запах, чуждый и пугающий – холодный, безэмоциональный запах Глеба Сергеевича, смешанный с дорогим лосьоном после бритья и чем-то еще, химически-стерильным.

Он открыл глаза. Ослепительный свет безламповых панелей на потолке заставил его зажмуриться. Больно. Слишком ярко. Он повернул голову – движение далось с трудом, мышцы были ватными, будто после долгой болезни. Он лежал на медицинской кушетке в знакомой чистой комнате «Керноса». Но теперь она была оборудована дополнительно: над ним нависали датчики на штангах, на груди и голове были закреплены электроды, а в вену на левой руке был введен катетер, подключенный к автоматическому инфузомату.

Его взгляд упал на стеклянную стену. За ней, в соседнем помещении, стоял Глеб Сергеевич, изучавший данные на планшете. Рядом с ним была Ирина. Она выглядела уставшей и напряженной, ее взгляд был прикован к мониторам, на которых пульсировали графики – ЭКГ, ЭЭГ, что-то еще.

Глеб заметил, что Артем проснулся. Он что-то сказал Ирине, та кивнула, не глядя, и Глеб вышел из соседней комнаты. Через минуту дверь в чистую комнату открылась, и он вошел. Он был в защитном халате, но без маски и перчаток.

– Доброе утро, или, точнее, добрый вечер, Артем, – сказал он своим ровным, лишенным интонаций голосом. – Как самочувствие?

Артем попытался ответить, но из горла вырвался лишь хрип. Он сглотнул. Голос звучал чужим, низким.

– Что… что вы со мной сделали?

– Мы стабилизировали ваше состояние, – ответил Глеб, подходя ближе. Он смотрел на Артема не как на человека, а как на интересный образец. – После контакта с Целью у вас наблюдался сильный тремор, тахикардия, скачки температуры. Вводили седативные и электролиты. Ваша биохимия сейчас необычна. Но стабильна.

– Он… Хранитель… – прошептал Артем.

Глеб едва заметно оживился.

– Хранитель? Он сам так себя назвал? Интересно. Мы пока обозначаем его как Объект Ноль-Один. Но «Хранитель»… Это многое объясняет.

– Где он?

– В безопасном месте. На специальном режиме содержания. Он представляет огромную ценность. Как, впрочем, и вы теперь.

Артем потянулся к воспоминаниям. Пещера. Темная кровь на его губах. Жар, сменившийся ледяным уколом.

– Его кровь… что она со мной сделала?

Глеб взял со столика планшет, провел по экрану.

– Пока рано делать окончательные выводы. Но изменения есть. Скорость регенерации тканей повысилась в несколько раз. Лейкоцитарная формула изменилась. Активность определенных участков мозга, отвечающих за обработку сенсорной информации, зашкаливает. Вы это, наверное, уже почувствовали. Слух, обоняние.

– Выключите свет, – хрипло попросил Артем. – Он режет глаза.

Глеб кивнул, не отрываясь от планшета.

– Гиперчувствительность к ультрафиолетовому спектру. Еще один маркер. – Он что-то ввел в планшет, и свет в комнате приглушился до мягкого, тусклого свечения. Артему стало легче.

– Ирина, – позвал Глеб, не оборачиваясь. Через стекло было видно, как она вздрогнула и подошла к интеркому. – Приготовьтесь к забору образцов для ПЦР и полного геномного секвенирования. И проверьте уровень порфиринов.

Ирина кивнула, ее лицо было каменным. Она не смотрела на Артема.

– Что дальше? – спросил Артем, чувствуя, как холодный ужас медленно заполняет его, несмотря на седативные. – Вы превратите меня в подопытного кролика?

– Нет, Артем, – Глеб отложил планшет и скрестил руки на груди. – Вы нам нужны в сознании и сотрудничающем. Вы – единственный, кто напрямую контактировал с Объектом Ноль-Один и получил инфицирование, если можно так назвать. Ваши субъективные ощущения, ваше восприятие мира теперь – бесценные данные. Вы – проводник в его природу.

– А если я откажусь сотрудничать?

Глеб снова взял планшет, вызвал на экран какой-то файл и показал его Артему. На экране была видеозапись с камеры наблюдения. Его квартира. Люди в черном, те самые, что приходили с оборудованием, проводят обыск. Один из них находит под ковриком фотографию – снимок его родителей, сделанный прошлым летом на даче под Воронежем.

– Ваши родители, Алексей Петрович и Людмила Семеновна, проживают по адресу… – Глеб зачитал точный адрес. – Пенсионеры. Живут скромно. У вашего отца проблемы с сердцем. Был микроинсульт два года назад. – Он поднял глаза на Артема. – Мир хрупок, Артем. Особенно для пожилых людей. Нестабильное давление, неожиданные падения… Аварии на дороге. Вы же не хотите, чтобы с ними что-то случилось из-за вашего непонимания ситуации?

Артем почувствовал, как все внутри него сжимается в тугой, болезненный комок. Это был не просто шантаж. Это была холодная, расчетливая демонстрация силы. Они знали всё. И могли всё.

– Я понял, – тихо сказал он.

– Отлично, – Глеб улыбнулся тонкими, бескровными губами. – Тогда начнем. Первый вопрос: что вы чувствовали в момент, когда он дал вам свою кровь?

***

Дни слились в однообразный, мучительный поток. Его перевели из чистой комнаты в нечто среднее между лабораторией и гостиничным номером где-то в глубине комплекса «Кернос». Комната без окон, с кроватью, душем и тонной оборудования для постоянного мониторинга. Он был подопытным, но с привилегиями «ценного актива». Ему приносили еду – пресную, диетическую пищу, которую он теперь едва мог есть. Вкус был отвратительным, как бумага, только некоторые продукты с высоким содержанием белка и железа вызывали слабый, едва уловимый интерес. Жажду утолял водой, но и она казалась безвкусной. Он начал понимать, что его тело меняется на фундаментальном уровне.

Ирина была его основным «смотрителем». Она приходила брать кровь, делать сканы, проводить тесты. Она была профессиональна, холодна и молчалива. Сначала Артем пытался встретиться с ней взглядом, передать что-то – благодарность за предупреждение, вопрос о том, что теперь. Но она избегала контакта. Лишь однажды, когда Глеб ненадолго вышел, а она настраивала УЗИ-сканер, она быстро, почти беззвучно шевельнула губами: «Терпи. Не провоцируй».

Его обучали контролировать новые чувства. Это было похоже на кошмар. Звуки сводили с ума, пока он не научился как-то фильтровать их, сосредотачиваясь на одном источнике. Запахи рассказывали целые истории о каждом, кто входил в комнату: страх, усталость, болезнь, ложь. Он чувствовал биение их сердец, как далекие, навязчивые барабаны. Сильнее всего билось сердце Глеба Сергеевича – медленное, ритмичное, как метроном.

Однажды ночью его разбудил новый импульс. Не звук и не запах. Это был импульс. Глухой, слабый, полный боли и ярости. Он исходил снизу, из-под земли. Он длился несколько секунд, а потом затих, оставив после себя ощущение пустоты и холода. Артем понял: это Хранитель. Он был где-то здесь, в этом же комплексе. И он страдал.

На утро Глеб пришел в приподнятом, насколько это было возможно для него, настроении.

– Сегодня важный день, Артем. Мы проведем первый контролируемый эксперимент по стимуляции ваших новых рецепторов.

Его привели в другую лабораторию, больше похожую на операционную. В центре стояло кресло, похожее на стоматологическое. Над ним – массивная установка с линзами и излучателями.

– Спектральный анализ показал аномальную активность в инфракрасном и ультрафиолетовом диапазонах, – объяснил Глеб, пока техники пристегивали Артема ремнями. – Мы начнем с малого.

Первые опыты были со светом разной длины волны. Яркий белый свет вызывал физическую боль, словно ожог. Но когда перешли к глубокому красному и затем к инфракрасному (который он, по идее, не должен был видеть), мир преобразился. Стенная панель, скрывавшая оборудование, стала для него полупрозрачной – он видел контуры труб и проводов за ней. Тела людей в комнате обрели призрачные ореолы разной интенсивности вокруг головы и груди – тепловые сигнатуры. Но это было не просто тепло. Он видел энергетические паттерны. Тусклые, едва заметные у техников. Более яркие и сложные у Ирины. И у Глеба был странный, ровный, холодный фон, будто его тело плохо излучало тепло, но при этом было насыщено какой-то иной, искусственной энергией.

– Феноменально, – прошептал Глеб, глядя на данные с датчиков, прикрепленных к Артему. – Он не только воспринимает ИК-спектр, но и интерпретирует его на уровне, недоступном обычным приборам. Его зрительная кора обрабатывает информацию, как тепловизор шестого поколения, совмещенный со спектрометром. Ирина, увеличиваем интенсивность. Дай чистый ультрафиолет, волна 320 нанометров.

– Это может повредить сетчатку, – тихо возразила Ирина.

– Его сетчатка уже не человеческая. Включай.

Мир снова перевернулся. Приглушенный свет лаборатории сменился ослепительным, невыносимым сиянием. Но не от ламп. Сияли следы. На полу, на ручках кресла, на халатах медиков – везде, где была органика, где были следы жизни, даже микроскопические, светились призрачные, переливающиеся пятна. Это было похоже на люминесцентную краску, но невероятно сложную. Он видел отпечатки пальцев, капли пота, частички кожи. И видел нити. Тонкие, светящиеся нити, тянущиеся от каждого человека в комнате. Они вились вокруг них, как туманная аура, но некоторые, самые яркие, уходили вниз, в пол. И одна из них, самая толстая и яркая, цвета старой меди и темного вина, уходила от него самого, пронизывала пол и терялась в глубине. Она пульсировала слабым, болезненным светом.

Артем закричал. Не от боли, а от перегрузки, от невозможности осмыслить этот новый, страшный слой реальности.

– Выключай! – скомандовал Глеб.

Свет погас. Артем тяжело дышал, перед глазами плыли цветные пятна. Но образ светящихся нитей, особенно той, что связывала его с чем-то внизу, не исчезал. Он теперь знал, что это было. Связь. С Хранителем. Кровная связь.

– Что вы увидели? – спросил Глеб, придвигаясь ближе, его глаза горели любопытством ученого, нашедшего новую закономерность.

– Свет… следы… нити, – выдохнул Артем.

– Нить? – Глеб нахмурился. – Опиши.

– Она идет от меня. Вниз. Она связана с ним. С Хранителем.

На лице Глеба Сергеевича появилось выражение глубочайшего удовлетворения.

– Парабиотическая связь. Энергоинформационный канал. Теории были верны. Ирина, немедленно готовим протокол «Ариадна». Мы будем картировать эти связи.

Вернувшись в свою комнату, Артем был опустошен. Они не просто изучали его. Они использовали его как инструмент, как сканер для поиска Хранителя и, возможно, других таких же. Его новая чувствительность была оружием в их руках.

Ночью он снова почувствовал импульс снизу. На этот раз не боль, а… призыв? Нет. Скорее, пробуждение внимания. Он сел на кровати, прислушиваясь уже не ушами, а чем-то внутри. И тогда, сквозь бетонные перекрытия, до него донеслась Мысль. Не слово. Образ. Вспышка.

Пещера. Глубоко. Вода, капающая с потолка. Камень в форме сердца. И трещина в нем, из которой сочится темная влага. Исток.

Образ был ясным, как память. И он сопровождался ощущением направленности. Не карты, а тяготения. Как стрелка компаса, которая вдруг ожила и указывает не на север, а на что-то иное, более важное.

Артем понял. Хранитель, даже будучи пленником, в камере, под воздействием каких-то подавителей, пытался что-то передать. То самое место, о котором говорил в пещере. «Ищи исток. Там, где кровь течет из камня».

Дверь в его комнату открылась. Вошла Ирина с подносом. Не с едой, а с набором пробирок и шприцев для вечернего забора крови. Она молча начала готовиться.

Артем смотрел на нее. В тусклом свете его «ночного» режима он видел ее тепловой ореол. Она была напряжена, ее сердце билось чаще обычного. И он видел нечто новое. Тонкую, едва заметную нить страха, что тянулась от нее к двери. К Глебу. Она боялась его.

– Ирина, – тихо сказал Артем.

Она вздрогнула, не глядя на него.

– Не разговаривайте со мной. Протокол.

– Он шантажирует меня родителями. А вас?

Ее руки на миг замерли. Она быстро, почти незаметно, покачала головой, продолжая набирать что-то в шприц.

– Ваша дочь, – продолжил Артем, полагаясь на интуицию и на те обрывки разговоров, что он слышал сверхчувственным слухом.

– Аня. Учится в медицинском в Питере. Красивая девушка. Посты в соцсетях о правах человека. Это может быть опасно. Особенно если кто-то намерен оказать на вас давление.

Ирина замерла. Потом медленно подняла на него глаза. В них был ужас, гнев и безнадежность.

– Что вы хотите? – прошептала она.

– Я хочу знать, где я. Где он. И как отсюда выбраться.

– Это невозможно. Комплекс находится под землей, на глубине двадцати метров. Есть только один лифт и одна лестница, ведущая наверх. Всё охраняется людьми Глеба. Они не обычные охранники. Они другие. Как вы. Но больше контролируемые.

– Другие? – Артем почувствовал ледяной укол.

– Объекты ранних стадий. Те, кто получил синтетические аналоги крови Объекта Ноль-Один. Они сильнее, быстрее, слушаются беспрекословно. Но они нестабильны. Им требуются регулярные инъекции стабилизатора. Без него они впадают в безумие и умирают. Глеб – их источник. Их бог. И тюремщик.

Артем понял масштаб. «Кернос» был не просто лабораторией. Это был инкубатор. Глеб создавал армию. Или инструменты.

– А Хранитель? Где он?

– На уровне минус три. Там специальный изолятор. Криогенная камера с титановыми стенками и полем, которое подавляет его активность. Он в состоянии анабиоза. Но не совсем. Его мозговая активность фиксируется. Иногда происходят выбросы. Как сегодня.

Сегодня. Значит, образ «истока» был не случайным.

– Он пытается что-то передать. Мне.

Ирина нервно оглянулась на дверь.

– Я ничего не знаю. И знать не хочу. Моя задача – следить, чтобы вы не умерли и не превратились в одного из них. – Она показала на шприц. – В этом – антидот. Частичный. Он замедляет трансформацию, подавляет некоторые побочные эффекты. Глеб приказал колоть вас ежедневно. Чтобы вы оставались вменяемым инструментом.

– А что будет, если не колоть?

– Вы начнете меняться быстрее. Возможно, сойдете с ума от голода. Или почувствуете истинный вкус крови. И тогда вас либо убьют, либо превратят в раба, как других.

Она быстро подошла, взяла его руку, протерла спиртом кожу над веной.

– Это ваш шанс, – прошептала она так тихо, что даже он с его слухом едва расслышал. – Пока вы вменяемы, пока вы можете думать. Найдите способ. Используйте то, что они в вас разбудили. Но будьте осторожны. Глеб знает всё. У него есть доступ к каждому датчику, каждой камере. Он почти не спит. Он всегда наблюдает.

Она ввела препарат. Холодная волна разлилась по вене, притупляя острые углы восприятия, приглушая внутренний голос, который шептал о голоде и о тянущей вниз нити. Мир снова стал более привычным, более плоским. Более безопасным и более тюремным.

Ирина собрала свои вещи и ушла, не оглядываясь.

Артем остался один. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как холодный антидот борется с огнем в его крови. Образ истока не исчез. Он был выжжен в его памяти. И он знал, что это не просто картинка. Это была цель. Ключ.

Но как выбраться из этой подземной тюрьмы? Как пройти мимо охранников-полувампиров, мимо камер, мимо всевидящего ока Глеба?

Он закрыл глаза, пытаясь уловить ту самую нить, что связывала его с Хранителем. В состоянии приглушенного восприятия она была едва заметна – тонкая, холодная струна, уходящая сквозь пол. Он мысленно потянулся к ней.

И в ответ получил не образ, а чувство. Древнее, как сами крымские горы. Терпение. Бесконечное, каменное терпение. Хранитель ждал. Ждал столетия. Он мог подождать еще. И еще одно чувство – слабая, едва мерцающая надежда. Надежда на то, что отмеченный, тот, кто получил кровь добровольно, а не через шприц, сможет сделать то, что не мог сделать он сам, скованный камнем и древними обетами.

Артем открыл глаза. В темноте его зрачки, адаптируясь, расширились, поглощая тот скудный свет, что был. Он видел каждую трещинку на потолке, каждую пылинку в воздухе.

Побег был невозможен. Пока. Но подготовка к нему начиналась сейчас. Ему нужно было учиться. Учиться понимать свое новое тело, свои новые чувства. Учиться скрывать их от датчиков и от Глеба. Учиться слушать не только мир вокруг, но и тихий, древний голос крови, что текла в его жилах. Голос, который шептал о свободе, о мести и о тайне, скрытой в самом сердце Крымских гор. Там, где кровь текла из камня.

Дни уплотнились в рутину, где границы между экспериментом, сном и кошмаром были стерты. Артем стал механически выполнять то, что от него требовали: сидел в кресле под лучами спектрометров, описывал возникающие видения, давал бесконечные образцы крови, пота, слюны, клеток кожи. Он научился приглушать свои реакции, фильтровать сенсорный шум, чтобы не сойти с ума. И главное – он учился скрывать.

Он понял, что изменения в нем были не хаотичными. Они подчинялись некой логике, древней и чужой, но логике. Чувства обострялись вечером, достигая пика в глухую ночь, а к утру притуплялись. Его внутренние ритмы сместились. Дневной свет, даже приглушенный, вызывал вялость и раздражение. Ночью же он чувствовал прилив странной, холодной энергии. Именно ночью была отчетливей видна та самая нить, связывающая его с Хранителем. Она пульсировала, как слабый пульс, и иногда по ней пробегали всполохи – отголоски боли, ярости или воспоминаний.

Именно через эти смутные, чужие воспоминания он начал понимать. Он видел обрывки: горные тропы под звездами, которых уже не было на небе; лица людей в одеждах давно исчезнувших эпох, смотрящих на Хранителя со страхом и благоговением; каменные алтари, где дымилась жертвенная кровь не животных, а людей; и бесконечное одиночество, тянущееся сквозь века. Хранитель не был чудовищем из сказок. Он был реликтом, последним представителем древней, угасшей расы или биологического вида, который когда-то делил эту землю с людьми. И ему было больно. От ран, от плена, от воспоминаний.

Ирина была его единственным контактом с реальностью. Ее визиты стали ритуалом. Она приходила утром и вечером, делала укол «стабилизатора», брала анализы. Ее молчание было красноречивее слов. Но Артем научился читать микродвижения ее лица, улавливать изменения в запахе – легкую нотку тревоги, когда в коридоре были лишние шаги, или едва уловимую дрожь в руках после разговора с Глебом.

Однажды вечером, когда она вводила препарат, ее палец случайно дрогнул, и шприц вошел под неправильным углом. Артем вскрикнул от резкой боли – необычной, пронзительной. Ирина побледнела, ее глаза расширились от паники.

– Простите, я… – она замерла, глядя на каплю крови, выступившую на его коже.

В этот момент Артем почувствовал нечто новое. Боль быстро утихла, но на ее месте возникло влечение. Не сексуальное. Первобытное. Запах его собственной крови, смешанный с химикатами стабилизатора, ударил в нос, вызвав мгновенный, животный отклик во всем теле. Слюна наполнила рот, а в горле запершил странный, неутолимый голод. Он с трудом оторвал взгляд от капли, чувствуя, как его зрачки расширяются против воли.

Ирина отпрянула, прижав шприц к груди. В ее глазах читался чистый, неприкрытый ужас. Ужас перед тем, во что он превращался.

– Я… я сейчас принесу пластырь, – прошептала она и почти выбежала из комнаты.

Этот момент стал переломным. Не для него – для их молчаливого альянса. Она увидела монстра. И он увидел это в ее глазах. Когда она вернулась, ее профессиональная маска была восстановлена, но между ними повисло новое напряжение.

На следующий день Глеб объявил о новом этапе экспериментов.

– Мы переходим к фазе активного взаимодействия, Артем. Ваша связь с Объектом Ноль-Один – ключ к пониманию его когнитивных процессов. Мы будем усиливать ее.

Его перевели в другую комнату, смежную с огромной, герметичной камерой из толстенного стекла. За стеклом, в свете тусклых красных ламп, лежал Хранитель. Вернее, то, что от него осталось. Его поместили в крио-саркофаг, но не заморозили полностью. Он был прикован титановыми наручниками к столу, его тело покрывала сеть датчиков и трубок, по которым медленно циркулировала густая, темная жидкость – смесь седативов, миорелаксантов и чего-то еще, что подавляло его метаболизм. Его лохмотья сняли, обнажив тело, покрытое теми же мелкими трещинами, что и лицо, словно фарфоровая статуя, побывавшая в огне. Он был жив, но в состоянии глубокого, искусственного сна. Только его глаза, скрытые полупрозрачными веками, иногда двигались, следя за кошмаром, в который он был погружен.

Артема охватила волна такой ярости и жалости, что он едва не бросился на стекло. Его собственное тело отозвалось – та самая нить, соединяющая их, натянулась струной, и по ней хлынул поток чужой боли, унижения и древней, нечеловеческой скорби. Он схватился за голову, застонав.

– Видите? Реакция немедленная, – с удовлетворением отметил Глеб, наблюдая за показаниями датчиков на обоих. – Эмоциональный резонанс. Телепатическая составляющая. Ирина, увеличиваем подачу нейроблокатора Н-7 на Объекте Ноль-Один. Посмотрим, как это повлияет на связь.

Ирина, стоявшая у панели управления, кивнула. Ее лицо было абсолютно бесстрастным, но Артем уловил тончайший запах ее пота – запах отвращения. Она нажала кнопку.

Хранитель на столе дернулся, как от удара током. Его рот беззвучно открылся в крике. И в голове Артема что-то взорвалось белой, обжигающей болью. Он рухнул на колени, оглушенный, слепой от чужих мучений.

– Интересно, – раздался голос Глеба где-то сверху. – Болевой порог субъекта снижается пропорционально воздействию на источник связи. Доза недостаточна, увеличьте на 0,3 миллиграмма.

– Глеб Сергеевич, это может повредить нейронные связи у… – начала Ирина, но Глеб резко оборвал ее.

– Выполняйте приказ.

Вторая волна боли была хуже. Артем почти потерял сознание. Он видел, как тело Хранителя выгибается в неестественной судороге, как темная жидкость в трубках пузырится. И тогда, сквозь боль, он услышал. Не образ. Слово. Одно-единственное, прошептанное прямо в его разум, слабое, как последний вздох:

…спящие…

И все. Связь оборвалась. Боль отступила, сменившись пустотой и ледяным холодом. Хранитель замер, его глаза перестали двигаться под веками. Мониторы показывали критическое снижение активности.

Глеб хмуро изучал данные.

– Перестарались. Снижайте дозу до базового уровня. Ирина, приведите субъекта в чувство.

Ирина подошла к Артему, помогла ему подняться на дрожащих ногах. Ее прикосновение было холодным. Она протерла ему лицо влажной салфеткой. И в этот момент, наклонясь, она прошептала так тихо, что даже микрофоны в комнате не могли уловить:

«Он сказал что-то. Что?»

Артем, всё еще оглушенный, только кивнул, едва заметно. Она отвела взгляд и отошла.

С тех пор их молчаливое взаимодействие обрело новую цель. Ирина стала осторожно, под предлогом взятия анализов или проверки датчиков, передавать ему информацию. Она делала это с величайшей осторожностью, зная, что Глеб просматривает записи. Она писала на стикерах, которые потом съедала, цифры – коды доступа к неосновным системам вентиляции. Она оставляла на своем планшете, «забыв» его на столике, схемы нижних уровней комплекса на несколько секунд. Она научила его особым образом дышать и напрягать определенные мышцы, чтобы временно изменять показания датчиков сердечного ритма и энцефалографа, создавая «нормальный» фон, когда его разум был занят чем-то иным.

Артем, в свою очередь, пытался передать ей то, что чувствовал. Не словами, а жестами, взглядами. Он указывал глазами на пол, когда чувствовал всплески активности Хранителя. Он следил за ее реакцией, когда Глеб говорил о «спящих» в других местах, и видел, как она напрягается. Она знала больше, чем показывала.

Однажды, когда Глеб уехал на сутки в Москву «для отчетности перед советом директоров», атмосфера в подземном комплексе изменилась. Охранники, те самые «ранние объекты», стали чуть более расслабленными, хотя дисциплина не ослабевала. Ирина пришла на вечерний обход позже обычного. В руках у нее был не только медицинский набор, но и небольшой планшет.

– Сегодня проводим расширенный мониторинг, – громко сказала она, включая запись. – Нужно проверить реакцию на новый состав питательной смеси.

Она подала ему знак глазами. Артем кивнул, понимая, что это прикрытие. Пока она возилась с капельницей, она положила планшет на стол рядом с ним, открыв на схеме комплекса. Красным кружком был обведен один из технических отсеков на уровне минус два, недалеко от главного лифта.

– Вентиляционный тоннель Т-7, – прошептала она, отворачиваясь, будто проверяя что-то в холодильнике с пробами. – Забор воздуха для крио-изолятора. Проверка раз в неделю, завтра утром. Датчики движения отключаются на время профилактики. На двадцать минут.

Артем быстро запоминал схему. Тоннел шел вдоль внешней стены изолятора Хранителя. Было ли это совпадением? Нет. Она предлагала путь. Краткий, рискованный, но путь ближе к нему.

– Зачем? – так же тихо спросил он, глядя в сторону.

– Он умирает, – ее голос дрогнул. – Настоящей смертью. То, что они делают… Это не исследование. Это вскрытие на живую. Его система не восстанавливается от их ядов. Она адаптируется, но адаптация убивает его суть. Он становится пустым. Как они. – Она кивнула в сторону двери, за которой патрулировали охранники. – Если он умрет, Глеб сосредоточится на тебе. Или на других источниках. Он уже готовит экспедиции в другие точки, отмеченные в старых архивах. Нужно что-то сделать. Пока не поздно.

– Что я могу сделать? Я в клетке.

– Ты связан с ним. Может, ты сможешь достучаться. Узнать что-то, что поможет. Или просто дать ему знать, что не все здесь враги. – Она закрыла планшет, убрала его. – Завтра, в 04:30. Уборщик-автомат будет проходить по коридору к тоннелю. Он создает акустическую помеху на три минуты. Этого может хватить, чтобы проскользнуть в сервисный люк. В тоннеле есть решетка, через которую видно изолятор. Ближе нельзя. Но может быть достаточно.

Это был безумный план. Но это был план.

***

Ночь перед «свиданием» была самой долгой в его жизни. Стабилизатор, введенный Ириной, казалось, почти не действовал. Его чувства были на пределе. Он слышал, как по металлическим воздуховодам гудит вентиляция, как капает конденсат где-то в трубах, как бьются сердца двух охранников за дверью – медленные, синхронизированные, как у хорошо отлаженных механизмов. Он чувствовал холод, идущий от пола, и слабый, слабый зов той самой нити. Зов не боли, а ожидания.

Он думал о том, что скажет. Что может сказать древнему существу, прикованному к столу? «Мне жаль»? «Держись»? Бессмысленно. Но Ирина была права. Если Хранитель умрет, Глеб получит все, что хотел: геном, данные о физиологии, возможно, даже какие-то образцы нервной ткани. И тогда охота на других «спящих» начнется с новой силой. Артем, ставший «отмеченным», будет либо следующим экспонатом, либо инструментом для их поимки.

Он должен был попытаться.

Ровно в 4:25 он, лежа на кровати, начал применять дыхательную технику, которой научила его Ирина. Медленный вдох, задержка, напрячь мышцы живота и грудной клетки, медленный выдох. Датчики на его теле показывали ровный, спокойный сон. Его сердцебиение замедлилось до почти медитативного ритма.

В 4:29 он услышал мягкое жужжание – уборщик-робот, скользящий по коридору. В 4:30 раздался щелчок – сервисная дверь в его комнату была разблокирована Ириной на ее посту наблюдения. Она рисковала не меньше него.

Артем бесшумно поднялся с кровати. Он был одет только в больничные брюки и футболку, но босиком. Холод пола был ему даже приятен. Он прислушался. За дверью, поверх жужжания робота, он уловил ровное дыхание охранников. Они не двигались.

Он надавил на ручку. Дверь бесшумно отъехала в сторону. Коридор был пуст, освещен тусклыми аварийными лампами. В дальнем его конце, у стены, зиял открытый люк вентиляционного тоннеля. Робот-уборщик, похожий на большую шайбу, медленно двигался к нему, полируя пол, его двигатели заглушали любые другие звуки.

Артем скользнул в коридор и, прижимаясь к стене, пошел к люку. Каждый шаг казался ему невероятно громким, но жужжание робота покрывало все. Он добрался до люка, заглянул внутрь. Тоннель был узким, метра полтора в диаметре, обшитым перфорированным металлом. Вдаль уходил темный туннель, и оттуда тянуло потоком холодного, почти ледяного воздуха.

Он вполз внутрь. Люк за его спиной автоматически закрылся, щелкнув замком. Теперь он был в ловушке. Но впереди была цель.

Он пополз по тоннелю на четвереньках. Металл звенел под его руками и коленями, но звук гасился мощным потоком воздуха, выходящим из многочисленных решеток. Он ориентировался по схеме в памяти и по тому внутреннему компасу, который все сильнее тянул его вперед – к концу нити.

Через несколько минут он увидел в полумраке прямоугольник света справа. Решетка. Он подполз к ней и заглянул вниз.

Он смотрел прямо в крио-изолятор. Сверху, с высоты около четырех метров. Комната была залита тем же багровым светом. Хранитель лежал на столе, как и раньше. Но теперь Артем видел больше. Видел, как его иссохшая грудь едва поднимается. Видел, как по щекам из закрытых глаз стекают темные, почти черные слезы, которые испарялись, не достигая стола. Видел тончайшую паутину светящихся трещин на его коже – те самые «нити», которые Артем видел в УФ-спектре, но теперь они были видны и так, тускло мерцая, как угасающие звезды.

Сердце Артема сжалось. Он хотел крикнуть, постучать по решетке, но знал, что это бессмысленно и опасно. Вместо этого он снова сосредоточился на той внутренней связи. Он мысленно потянулся к ней, стараясь не передавать эмоции, только внимание. Тихий зов: «Я здесь».

Прошло несколько секунд. Ничего. Артем уже начал думать, что все напрасно, что Хранитель слишком глубоко под наркозом, но тут веки на бледном лице дрогнули. Медленно, с нечеловеческим усилием, они приподнялись.

Глубокие, темные глаза, полные бездонной боли и усталости, устремились вверх. Они нашли его в решетке, в темноте вентшахты. Взгляд был осознающим. Узнающим.

И снова в сознании Артема, тихо, как шорох сухих листьев, пронеслось:

…ты пришел, отмеченный…

Артем кивнул, хотя не был уверен, видит ли его Хранитель. Он прижал ладонь к холодной решетке, пытаясь передать хоть каплю человеческого тепла, сочувствия.

Слушай… мало времени… их яды… туманят разум…

– Что я могу сделать? – прошептал Артем, забыв об осторожности.

Исток… ключ… не в крови… в памяти камня… Они хотят кровь… но сила… в ином…

– Где исток? Как его найти?

Следуй… за нитью… когда вырвешься… Она приведет… к сердцу гор… Там… спящие… и страж… у входа… Он… не проснется… для тебя… но для того… что ты несешь… в крови… может быть…

Мысли Хранителя становились все более обрывистыми, путанными.

…голод… я забыл… вкус солнца… так давно…

– Держись, – отчаянно прошептал Артем. – Я постараюсь. Я найду способ.

Не для меня… для них… для спящих… чтобы не попали… в руки… к этим… червям… в белых халатах…

В «голосе» послышалась горькая, бессильная ярость.

Они сделают… оружие… из нашей смерти…

Внезапно глаза Хранителя расширились. Его тело напряглось, датчики запищали тревожно.

Уходи… они идут… чувствую…

Артем услышал шаги за дверью изолятора. Голоса. Он отпрянул от решетки, сердце бешено колотясь. Последняя мысль, слабая, как эхо, донеслась до него:

…возьми… с пола… под решеткой… мою… слезу… она укажет… путь…

Артем судорожно ощупал металлический поддон под решеткой. Его пальцы нащупали что-то маленькое, твердое и холодное, как черный лед. Кристаллик засохшей, темной слезы. Он схватил его, чувствуя, как по пальцам пробегает странное, леденящее покалывание.

Шаги приближались. Он пополз назад по тоннелю, изо всех сил стараясь двигаться бесшумно. Кристаллик сжимал в кулаке, и ему казалось, что он ведет его, тянет к выходу, как стрелка.

Он добрался до люка. Сзади, из-за решетки, донесся голос Глеба Сергеевича. Он вернулся раньше срока.

– Увеличить дозу стабилизатора. И подготовить аппарат для забора образца ликвора. Пора заглянуть поглубже.

Артем, сжимая кристаллик так, что тот впивался в ладонь, проскользнул в свой коридор, едва успевая за крышкой люка. Он прижался к стене, затаив дыхание. Робот-уборщик уже уехал. Коридор был пуст. Но дверь его комнаты была закрыта. Ирина не успела ее разблокировать обратно? Или не смогла?

Он подошел к двери. Панель считывания отпечатка. Его отпечаток, конечно, был в системе. Но если дверь была заблокирована изнутри командного центра, сканер не сработает. Он приложил палец.

Индикатор мигнул красным. Доступ запрещен.

Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Он был в ловушке в коридоре. В любой момент мог выйти охранник из соседнего поста или, что хуже, появиться Глеб.

И тогда он почувствовал. Не звук, а вибрацию. Легкую, едва уловимую дрожь в металлической стене рядом с дверью. Внутри стены проходили трубы. И одна из них дрожала сильнее. Он сосредоточился, наложив на реальность тот самый «тепловой» взгляд, которому его научили. Он видел сквозь гипсокартон: труба с холодной водой. И на одном из соединений – мокрое пятно. Конденсат. Течь.

Он не думал. Он действовал инстинктивно. Прижал ладонь к тому месту на стене, где была протечка. Сосредоточился не на тепле, а на холоде. На той ледяной энергии, что иногда пробегала по его жилам после укола стабилизатора. Он представлял, как холод из его руки проникает в стену, в трубу, в воду.

Сначала ничего не происходило. Потом он почувствовал, как кончики его пальцев немеют. А на стене, вокруг его ладони, начал расползаться иней. Тонкий, хрупкий узор из кристалликов льда. Он слышал, как внутри трубы что-то заскрипело, затрещало. И вдруг – глухой удар, и струя ледяной воды под давлением хлестнула из-под гипсокартона прямо на панель управления дверью.

Раздалось короткое замыкание, искры, запах гари. Дверь, издав жалобный скрежет, отъехала на сантиметр и замерла.

Артем отдернул обледеневшую, почти нечувствительную руку и изо всех сил рванул дверь на себя. Механизм, поврежденный водой и холодом, поддался с ужасным скрипом. Он втиснулся в щель и рухнул в свою комнату как раз в тот момент, когда в дальнем конце коридора появилась фигура охранника.

– Эй! Что здесь происходит? – раздался окрик.

Артем, лежа на полу, из последних сил толкнул дверь, и та, скрежеща, кое-как закрылась, заблокировавшись в поврежденном, но закрытом состоянии. Он слышал, как охранник подошел, попытался открыть ее, потом заговорил в рацию.

Артем отполз от двери к кровати, судорожно дыша. Его рука горела холодом и болью. Он разжал кулак. На ладони лежал маленький, черный, как обсидиан, кристаллик. И вокруг него – следы обморожения на коже, которые, на его глазах, начинали медленно, но верно затягиваться.

Он спрятал кристалл под матрас. Его сердце бешено колотилось, но не только от страха. От осознания. Он только что намеренно использовал силу. Чужую силу. И она сработала.

За дверью послышались голоса. Голос Глеба, резкий и требовательный. Потом звук отпирающейся двери – они использовали аварийный ключ.

Глеб вошел первым. Его глаза мгновенно нашли Артема, затем скользнули к мокрому пятну и обломанной панели у двери, к инею на стене.

– Что произошло? – спросил он мягко, слишком мягко.

– Я проснулся от холода, – хрипло сказал Артем, показывая на лужу на полу. – Увидел, что течет вода. Попытался закрыть дверь, чтобы заткнуть. Она ударила током, и я упал.

Глеб медленно подошел, изучая стену, следы инея. Он провел пальцем по замерзшему гипсокартону, потом посмотрел на свою влажную, холодную подушечку.

– Любопытно, – произнес он. – Температура в комнате +22. Труба с холодной водой, +4. Образование инея требует точечного охлаждения до минус двадцати, как минимум. И происходит это за считанные секунды. – Он повернулся к Артему. Его взгляд был тяжелым, пронизывающим. – Вы что-то скрываете, Артем. Прогресс вашей интеграции с полученным материалом идет быстрее, чем мы фиксируем. Это нехорошо. Для вас.

Он кивнул охранникам.

– Переведите его в камеру повышенной изоляции. Без окон, с усиленным мониторингом. И отмените все контакты с персоналом, кроме минимально необходимых. Ирину Владимировну отстранить от этого субъекта.

Ирина, стоявшая в дверях, побледнела, но не сказала ни слова.

Артема подхватили под руки. Когда его вели мимо Ирины, их взгляды встретились на долю секунды. В ее глазах он прочел страх, но и нечто иное – уважение? Или предостережение? Он сделал то, на что отважилась она. Теперь они оба были в опасности.

Его увели. Последнее, что он видел – как Глеб Сергеевич стоит на коленях, собирая с пола осколки льда в стерильный контейнер, а его лицо озарено не раздражением, а жадным, ненасытным интересом.

Камера повышенной изоляции была именно такой: металлический ящик два на три метра, без мебели, только слив в полу и прикрепленная к стене койка. Свет никогда не выключался. Камеры наблюдения в каждом углу. Датчики на каждом сантиметре тела.

Но у него под матрасом, вернее, теперь уже зажатый в кулаке, был черный кристаллик. И в памяти – карта к вентиляционному тоннелю и слова Хранителя: «Следуй за нитью».

Побег из этой новой клетки казался невозможным. Но теперь у него была цель. И первая, крошечная искра силы, которую он мог назвать своей. Или его – чужой, но послушной.

Глеб думал, что изолировал угрозу. На самом деле он только загнал ее в угол. А загнанный в угол зверь, даже наполовину превратившийся в нечто иное, опаснее всего. Особенно когда у этого зверя в кармане лежит слеза вампира, указывающая путь к его древнему, спящему сердцу.

***

Металлический ящик камеры не просто изолировал от мира – он искажал время. Без смены света, без звуков, кроме гулкого дыхания вентиляции и собственного сердцебиения, Артем начал терять ощущение длительности. Часы? Дни? Он не знал. Его кормили через люк в двери – пресную питательную смесь в тюбике и воду. Все контакты были механизированы. Человеческое прикосновение исчезло. Глеб не появлялся. Наверное, изучал те самые осколки льда.

Но изоляция имела и обратную сторону. Без постоянных уколов «стабилизатора», без экспериментов со светом и звуком, его собственные, чужие чувства начали обостряться в новом, тихом ключе. Боль от их подавления ушла, сменившись странной, холодной ясностью. Он начал различать не просто шумы, а их структуру. Циклы работы систем комплекса: каждые шесть часов – усиление вентиляции, каждые двенадцать – диагностика энергосетей, раз в сутки – отдаленный гул лифта, везущего кого-то на поверхность.

И он чувствовал Нить. Теперь, в тишине и одиночестве, она была не тонкой струной, а скорее канатом. Тугим, холодным, протянутым сквозь бетон и сталь вниз, к тому же изолятору. По нему передавалось не так много – лишь смутное ощущение присутствия и постоянная, фоновым шумом, боль. Но и этого хватало, чтобы не сойти с ума. Он был не один.

Кристаллик слезы он прятал под языком. Странно, но он не таял. Он был холодным, как ментол, и при контакте со слюной отдавал в сознание слабые, обрывочные импульсы – не мысли, а скорее ощущения: тяжесть горной породы, запах влажного мха в пещере, шелест крыльев летучей мыши. И чувство направления. Как будто в его мозгу был встроен компас, стрелка которого не дрогнув указывала на юго-восток, вглубь гор.

Он тренировался. Тихо, лежа на койке, делая вид, что спит. Он пытался сознательно управлять тем холодом, что заморозил трубу. Сначала ничего не выходило. Ощущение было похоже на попытку пошевелить ампутированной конечностью: где-то в глубине память о движении есть, а связи нет. Но он упорствовал. Он сосредотачивался на кончиках пальцев, представляя, как из них вытекает холод, как энергия покидает тело, забирая с собой тепло. Сначала это вызывало лишь головную боль и слабость. Потом, однажды, он заметил, как его выдох в прохладном воздухе камеры стал видимым, не белым, а каким-то сизоватым туманом. И на металлической стойке койки, к которой он неосознанно потянулся, остался четкий отпечаток пальцев, покрытый тончайшим слоем инея. Он быстро стер его.

Он учился и другому – контролировать свои витальные признаки. Техника, которой научила Ирина, теперь работала лучше. Он мог замедлить пульс до 30 ударов в минуту, ввести себя в состояние, близкое к гибернации. Датчики, вероятно, передавали тревожные данные, но, судя по тому, что за ним не врывались, Глеб счел это частью «интеграции» или просто наблюдал, собирая информацию.

Однажды, во время одного из таких «сеансов», он уловил новый звук. Не через уши. Сквозь Нить. Это был не импульс от Хранителя. Это был диалог. Приглушенный, искаженный, как радиопередача через помехи. Два голоса. Один он узнал – холодный, аналитический, Глеба. Второй – низкий, хриплый, полный скрытой боли и злобы. Охранник? Один из тех «ранних объектов»?

…образцы стабильны, но адаптация идет медленнее, чем у субъекта Шумилова… – голос Глеба.

…нужна доза… вы обещали… боль… – второй голос, срывающийся на животный рык.

…контроль прежде всего. Вы получите стабилизатор после того, как проведете инъекцию Н-9 Объекту Ноль-Один. Двойную. И проследите, чтобы субъект Шумилов в изоляторе не проявлял активности. Если заметите что-то… необычное, немедленно доложите.

…понял…

Связь оборвалась. Артем вышел из транса, обливаясь холодным потом. Значит, охранники, эти полувампиры, были не просто бездушными роботами. Они страдали. Они зависели от Глеба, как от наркодилера. И один из них, судя по тону, был на грани срыва. В его голосе была ненависть. Не к Артему, а к Глебу. Это можно было использовать.

Мысль была безумной, но других вариантов не было. Ирина отстранена. Выход один – найти слабое звено в системе Глеба. И этим звеном мог стать один из его же «детей».

Следующий цикл кормления. Люк открылся, просунулась рука в черной перчатке с тюбиком. Артем, уже стоявший у двери, действовал быстро. Он не взял тюбик. Вместо этого он схватил запястье руки и с силой прижал его к краю люка.

– Слушай, – прошипел он, вкладывая в голос всю убедительность, на которую был способен. – Я знаю, что тебе больно. Что ты голодаешь по-настоящему. Глеб держит тебя на коротком поводке, как собаку.

Перчатка дернулась, попыталась вырваться. Сила была огромной, но Артем, подпитываемый адреналином и той странной энергией, удержал хватку.

– Я могу быть выходом, – продолжал он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, уверенно, как голос Глеба, но без ледяной жестокости. – Он изучает меня, чтобы сделать вас лучше. Безболезненными. Свободными. Но если я сдохну здесь от скуки и голода, вы никогда этого не получите. И будете вечно зависеть от его шприца.

Движение за дверью прекратилось. Слышалось тяжелое, хриплое дыхание.

– Что ты хочешь? – прозвучал голос из-за двери. Тот самый, хриплый, полный боли.

– Информацию. Имя того, кто сегодня дежурит на уровне минус три, у изолятора Ноль-Один. И способ связаться с ним. Не через общие каналы.

Последовала долгая пауза. Рука в перчатке обмякла.

– Зачем?

– Чтобы предложить сделку. Ему – облегчение. Мне – информацию. Тебе – благодарность и, возможно, шанс на лучшую долю, когда все это закончится.

Артем понимал, что играет ва-банк. Он говорил, как герой плохого шпионского боевика. Но что еще оставалось? Логика и наука здесь не работали. Работали только инстинкты: боль, голод, страх, надежда.

– Его зовут Лыков, – наконец прошептали за дверью. – Сергей Лыков. Он хуже всех переносит трансформацию. Он почти не спит. Слышит голоса. Глеб увеличил ему дозу, но это не помогает, только усиливает боль. – В голосе сквозь хрип пробивалась странная человеческая нота – может, жалость, может, страх оказаться на его месте.

– Как с ним связаться?

– Канал 7 на внутренней связи. Зашифрованный, для экстренных случаев. Но он под прослушкой Глеба.

– Не обязательно говорить, – сказал Артем. Он отпустил запястье. – Скажи ему, чтобы сегодня, в 02:00, он посмотрел на монитор камеры в моей камере. Я передам сообщение. И… возьми.

Артем сунул руку в рот и, к своему отвращению, собрал немного слюны на палец. Слюны, в которой растворялась крупинка слезы Хранителя. Он протянул палец через люк.

– Это не стабилизатор. Но это облегчит боль. На время. Проверь.

Рука неуверенно взяла его палец, провела по нему перчаткой, словно пробуя на вкус через ткань. Последовал резкий вдох.

– Холод… – прошептали за дверью. – Тишина в голове… Как?

– Это ключ, – сказал Артем, отдергивая руку. – Скажи Лыкову. 02:00.

Люк захлопнулся. Артем отступил к койке, дрожа всем телом. Он только что вступил в сговор с одним из монстров Глеба. И отдал ему часть… чего? Эссенции Хранителя? Будет ли это работать? Не убьет ли его? Не было ответов. Только риск.

Оставшееся время до «сеанса связи» тянулось мучительно. Он репетировал, что покажет. Нужно было передать простой, понятный сигнал. Сигнал понимания и предложения.

Ровно в 02:00 по его внутренним часам Артем встал перед одной из камер наблюдения в углу. Он знал, что Глеб, возможно, тоже смотрит. Но надеялся, что в это время он спит или занят другими делами. А Лыков, страдающий от бессонницы и голода, будет на посту и увидит.

Артем посмотрел прямо в объектив. Затем медленно, очень медленно, поднял руку и приложил палец к своему виску. Не жест угрозы. Жест, обозначающий боль, мысль, голову. Потом он перевел палец на свои губы – символ молчания, тайны. И наконец, он разжал кулак другой руки и показал на ладонь. Пустую. Но он сосредоточился, представляя, как на ней возникает тот самый черный кристаллик. Он не ожидал, что это сработает, но ему нужно было показать намерение.

Он проделал эту последовательность трижды. «Боль. Тайна. Что-то, что я могу дать». Затем он указал пальцем вниз, на пол – «здесь, на этом уровне», и сделал жест, будто открывает невидимую дверь. И закончил, приложив руку к груди, где билось сердце, и кивнув.