Читать книгу Мой капитан - Жанна Раскита - Страница 1

Оглавление

1


Для начала стоит сказать, что я всю свою  жизнь  сознательно держалась в стороне от всех семейных проблем. Маменька – Наталья Сергеевна в девичестве Матвеева, воспитала меня как истинную барышню, сторонящуюся каких-либо политических разглагольствований и размышлений. Вольнодумные речи часто звучали в нашем доме. Я знала об этом, но специально ничего не замечала вокруг, поглощенная внезапно вспыхнувшими чувствами к одному из моих кавалеров. Мой братец – Николай Петрович Боткин, только что окончивший обучение в Академии, часто шутил на эту тему, специально наводя на мои щеки румянец. Папенька – Петр Николаевич, вообще предпочитал не замечать меня, захваченный новыми интригами, благодаря своему таинственному сообщнику. Мог ли он знать, что так все обернется?


Каждый раз, когда являлся человек, со словами: «У меня весть для хозяина от друга», папенька мило улыбался, и мне казалось, что он специально пытался сказать всем своим видом, какой он важный человек, как все это серьезно, и какое счастье, что все это известно только ему. Я в тайне посмеивалась над добродушным, и таким казалось, глупым, папенькой. Но брат не разделял моего веселья. Он посылал Боткину испепеляющий взгляд черных глаз, и злобно сжимал кулаки. На его бледных щеках появлялся слабый румянец. Он нервно проводил сухой жилистой рукой по коротким темным волосам, ероша прическу, и через короткое время скрывался у себя. Через некоторое время он переселился в город. Но я и это предпочла не заметить.


Мой возлюбленный – Антон Сергеевич Фомин, офицер, двадцати семи лет от роду, обладал лихими каштановыми кудрями, и озорными карими глазами, в которых вспыхивал огонь, едва я появлялась.  Одним словом, молодой офицер полностью завладел моим сердцем, и являлся мне во снах.


Но однажды, холодным зимним утром все пошло не так. Этот день навсегда отпечатался в моей памяти. Меня разбудила моя горничная – Маша. И кинулась причитать, что маменька моя – Наталья Сергеевна, слегла. А Петра Николаевича нет дома. Что же делать?


Я тяжело поднялась, тихо злясь, что посмели потревожить мой сон. Я догадывалась, что маменька предприняла очередную фальсификацию, лишь батюшка наш вернулся побыстрее. Так случалось не раз, поэтому я не скрывала раздражения.


Но странное, не доброе предчувствие сжимало мою душу все утро. Ощущение беды, что вот-вот нагрянет, не давало покоя.


Я заглянула к маменьке, и поняла, на этот раз все серьезно. Наталья Сергеевна была бледна, ее темные волосы выделялись темным пятном на фоне белоснежных подушек, а глаза казались огромными и безумными.


– Аннушка, доченька, – слабо начала она, – ты должна… – она смолкла на секунду, – надо предостеречь твоего батюшку… езжай… езжай прямо сейчас в город…останови его… Маша! – обратилась Наталья к двери.


В ту же минуту в комнату маменьки вбежала моя помощница.


– Вели Макару запрягать, барышня едет в город, – властным, не естественным для умирающего человека, голосом, приказала Наталья.


– Но… маменька…


Наталья Сергеевна метнула на меня  строгий, серьезный взгляд. Я его заметила, хотя это заняло всего долю секунды, потом чернота ее глаз вновь смягчилась.


– Ступай, Аннушка. Поговори с папенькой. Скажи, что я  больна. Пусть приезжает. Поторопись, – и маменька прикрыла глаза, всем видом давая понять, что разговор закончен.


Я вышла за дверь и едва слышно топнула ногой, ведь мне совершенно некуда было девать обуявшую меня злость и раздражение от собственного бессилия. По малейшей прихоти маменьки я должна ехать этим морозным ранним утром в Город! Я взглянула за окно. Мелкий снег сыпал с темного неба, покрывая землю тонким слоем сырого снега. Меня передернуло от одной только мысли, что мне предстоит такая, отнюдь не уютная поездка.


– Барышня, извольте переодеться? – послышался голосок Маши.


Я молча последовала за ней. И уже через час моя карета мчалась сквозь сумрачное утро, навстречу промозглому ветру, и никакие меха не могли смягчить того озноба  и дискомфорта, что я испытывала. А если прибавить к этому мою уязвленную гордость, то, в общем, я чувствовала себя более чем отвратительно.


Но на этом мои злоключения не окончились.


К моему величайшему удивлению, папеньки в нашем городском доме не оказалось, не смотря на ранний час. Николай тоже отсутствовал и я, в расстроенных чувствах уже готова была вернуться, как вдруг, недалеко от Главной городской площади я увидела карету отца. А на козлах узнала Павла, батюшкиного возницу. Я выбралась из своего экипажа и направилась к слуге.


– Павлуша, а где же мой папенька? – стараясь быть вежливой, спросила я, кутаясь на промозглом ветру.


– Там, – отозвался возница, махнув в сторону площади.


Я проследила за его рукой и увидела огромную толпу людей, которая все возрастала на площади.


Резкий порыв ветра сорвал мой капюшон, растрепал наскоро собранные волосы.


Но во всей этой суматохе мне удалось разглядеть в толпе знакомое, родное лицо. Там стоял Николай. Я двинулась, было к нему, в надежде выяснить, что происходит здесь, и что здесь делают они оба.


Но к моему величайшему удивлению, Павлуша сорвался с кареты, и довольно грубо затащил меня в папенькин экипаж. Я боялась привлекать внимание, и спокойно села.


– Простите, барышня, – извинился Павел,  – но Петр Николаевич не велел…


Я небрежно отмахнулась, откинулась на мягкие подушки экипажа, и сама не заметила, как заснула. Мой сладкий сон нарушил устрашающий грохот. Я испуганно приникла к окну кареты. Вечерело. Толпа на площади заметно прибавилась, появились царские войска и пушки. И именно ее залп меня разбудил. И тут, к своему ужасу среди военных я узнала Антона. У него на руках, весь в крови… лежал папенька!


Я рванула ручку кареты, что та откроется. Но Павел запер ее снаружи. Я принялась тарабанить по стеклу, в надежде привлечь его внимание. Но никто не спешил мне на помощь. Я вновь взглянула на площадь, в надежде узнать судьбу Николая, как вдруг, к моему ужасу, карета рванулась с места с такой силой, что я невольно откинулась на подушки.


– Паша.. Павлуша! Выпусти меня!


Но, казалось, возницу подменили. Он несся стремглав, я приникла к окну, в надежде увидеть хоть что-то, хоть какой-нибудь намек на то, что Николай жив! Но, должно быть, не суждено было мне успокоиться. Потому что, вслед за каретой, чьей пленницей я оказалась, бежал Павлуша. Я в панике осознала, что возница кто-то чужой и неизвестный.


После часа бешеной скачки, карета резко остановилась. Я испуганно вжалась в сидение, но меня никто не спешил выпускать. Ночь сгустилась над городом, небо затянуло.


Прошло довольно много времени, прежде чем дверца кареты неожиданно распахнулась. Я затаила дыхание. Темный силуэт замер, все еще сжимая ручку кареты своей рукой. Человек казался огромных размеров, и закрывал собой скудный свет, пробивающийся с улицы в экипаж.


– Выходите, барышня, – послышался мужской голос в темноте.


У меня засосало под ложечкой. Казалось, я приросла к месту. Но темная рука довольно властно, но не грубо вытянула меня на улицу. Я задрожала от холода и ужаса, сковавшего меня. Что же происходит? Как могло все так обернуться? Почему? Что меня ожидает? Здесь, в темноте, каких-то пригородных трущоб, с этим темным силуэтом?


– К…кто вы? – заикнувшись, все же вымолвила я.


Силуэт не ответил. А лишь молча сжал мою руку и буквально поволок куда-то.


– Что вы делаете? Куда вы тащите меня?!


Но мои вопли не произвели на силуэт ни малейшего впечатления. Он шел вперед, в узкий проулок, в конце которого светился проем распахнутой двери. Мои ноги беспомощно скользили по сырому снегу, а от бессилия и отчаяния, слезы наворачивались на глаза. Но я проглотила комок в горле и завизжала во всю силу своих легких. Силуэт даже ухом не повел. На помощь мне никто не пришел, только ставни на окнах захлопнулись по – плотнее.


Я потеряла всякую надежду на спасение, в смятении осознавая, что положение мое замечательное пока, по сравнению с батюшкой моим, Боткиным Петром Николаевичем.


Меж тем мой мучитель втолкнул меня в освещенную и теплую комнату, плотно захлопнув за собой дверь.


Обладая невероятной сдержанностью от природы, я все же была в гневе. Глаза мне застилала пелена, руки тряслись, и даже страх не мог остановить меня. Как дикая кошка, я накинулась на силуэт, чье лицо теперь было ясно освещено. Я успела расцарапать ему правую щеку и шею, прежде чем он оторвал мои руки от своего лица. И только сейчас я пораженно замерла, рассмотрев его мундир. Царский военный, взирал на меня своими холодными, голубыми глазами. Казалось, его кровоточащая щека совсем не доставляла ему неудобств. Он сложил тонкие губы в ледяной улыбке, и заложил руки за спину. Его длинные каштановые волосы были гладко зачесаны назад, и туго стянуты черным кожаным шнурком, а белоснежная рубашка под сюртуком обхватывала могучую шею. Вообще, я едва доставала ему до лица руками, стоя на цыпочках. Надо отметить, что я отнюдь не коротышка!


Невольно, я отступила от ледяного великана, едва сдерживаясь, что бы с жуткой истерикой не упасть к его ногам, и молить о пощаде. Но вместо этого я нашла в себе силы произнести:


– С кем имею честь быть представленной, сударь?


Великан вновь улыбнулся, и повернулся ко мне спиной. Я была уязвлена. Но капитан (как я уже догадалась по форме), отвернулся всего на секунду, взял какую-то бумагу со стола и вновь повернулся ко мне.


– Барышня, – начал он спокойным, не предвещающим бури, голосом, – к сожалению, вы, невольно стали частью интриги, которую заварил ваш отец. Никогда не думал, что встречусь с Анной Боткиной!


Я высокомерно хмыкнула, на что он лишь улыбнулся и пригласил меня присесть на грубо отесанную скамью. Вообще, должна заметить, что обстановка комнаты оказалась очень убогой, поэтому я не удостоила ее чести моего тщательного изучения. На предложенную скамью я не села. Мужчина снова улыбнулся, и облокотился о стену, скрестив руки на груди. Он явно ожидал ответа. Я упрямо молчала.


– Дело в том, – вновь вступил он в разговор, догадываясь, должно быть, что я не отвечаю намеренно, – что вы оказались у меня не  случайно. Вы не хотите узнать причину?


– Я хочу уйти, – я хочу уйти, ледяным тоном ответила я, почти подражая его тону.


Капитан хмыкнул. Он откровенно насмехался над моим безвыходным положением.


– Ваш отец, Анна Петровна, участвовал сегодня в восстании.


Я картинно молчала.


– Его участь предопределена. Но мне нужны остальные. Наверняка к вам в дом приходили сообщники вашего батюшки. Вы видели кого-нибудь из них?


Я высокомерно вскинула бровь.


– И это все, что вам нужно? Чтобы узнать все это, достаточно было проследить за нашим домом! К чему все это, капитан?


Мужчина передернул плечами, совсем как Николай, и усмехнулся.


– Отвечайте, пожалуйста, Анна, не заставляйте меня ждать, – почти взмолился он.


Я помолчала секунду, испытывая его терпение. Заметив, что он хочет что-то сказать, я раскрыла рот, в надежде опередить его. Но не успела. Впрочем, это оказалось мне на руку.


– На вашем месте, Анна Петровна, я бы не упрямился. Царь нынче не в настроении, может и казнить всю вашу семью.


– А я, – вступила я тем же высокомерным, совершенно не похожим на меня тоном, – не стала бы перебивать свидетеля своими глупыми и пустыми угрозами, капитан.


Мужчина усмехнулся опять. Я снова начала нервничать, пелена медленно покрывала глаза. Еще одно слово, и он лишится глаз, решила я. Но мужчина молчал. Тогда я произнесла:


– Нет, я никого и никогда не видела и не запоминала.


Капитан то ли разочарованно, то ли с облегчением вздохнул, пытаясь просверлить меня взглядом. Но не тут то было! Бесстрастное выражение лица – одно из наук в каждом институте благородных девиц!


– Я вам не верю, – наконец, сказал он.


Я буквально ощутила, как гневный румянец выступил у меня на щеках.


– И что это должно означать? Вообще, по какому праву вы чините мне допрос??!


Неожиданно тень в темном углу зашевелилась. Я испуганно отшатнулась. Все это время в комнате был третий человек!


Он вышел в свет. Я рассмотрела его и не узнала. Вряд ли я видела его прежде. Человек был невысокого роста, полный, приземистый, с короткой, курчавой каштановой бородой.


– Ее необходимо спрятать, – сказал человек, так словно меня здесь не было.


– Ты думаешь? – отозвался капитан, продолжая сверлить меня, ясным, как зимнее небо, взглядом.


– Угу, – буркнул в ответ второй.


В ту же секунду капитан подхватил меня под локоть, и весьма галантно подтолкнул в предварительно распахнутую, темную пасть подвала. Меня окутала темнота.

2

Не знаю, как долго я просидела  там, но мне казалось, что целую вечность. Подвал казался сухим, и пахло там свежей хвоей, возможно, там хранили что-то такое…


Когда дверь в мою темницу распахнулась, у меня на языке вертелось пара язвительных высказываний. Но сказать я ничего не успела. Капитан со своим карикатурным дружком выкинули меня на улицу, словно приблудившегося котенка.


Небо медленно светлело. Неминуемо приближался рассвет. Я осмотрелась. Не далеко, у тротуара стояла моя карета, та самая, в которой меня увезли с главной площади. Я побрела к ней. В общем-то, ни на что особо не надеясь. Моя одежда была в ужасном состоянии, меха совсем не грели. И страх поселился в моей душе. Куда мне деваться? Как я могу маменьке показаться с такими новостями?


Меж тем, я подошла к карете, и открыла дверцу. Внутри спал Павлуша, крепко обнимая плетеную корзину.


– Паша, – позвала я, касаясь плеча возницы.


Мужчина встрепенулся и тут же проснулся. Паша был достаточно крупным, и на удивление проворным.


– Барышня! – воскликнул он почти радостно.


Я невольно улыбнулась его реакции.


– Поедем домой, Павлуша, – произнесла я, усаживаясь в экипаж.


– Анна Петровна, там, в корзине кое-какая еда… – буркнул он, и уселся на козлы.


Карета тронулась. К еде не притронулась, есть мне не хотелось.


Что все это значит? Кто все эти люди? Почему они продержали меня у себя и отпустили? Что стало с папенькой и Николаем? Почему они были на площади? Спас ли их Антон?


Все эти мысли кружились в моей голове, не давая покоя, пока я не задремала.


Павлуша, неожиданно резко осадил коней. Я ударилась головой спросонья о дверку экипажа, когда услышала голоса.


Я выглянула в окно. До дома оставалась не менее пары верст. Уже были видны белые очертания колон на склоне. Но нашу карету окружили люди в царской форме. Цвет их обмундирования указывал на принадлежность не известную мне прежде. Люди в такой форме расстреляли восстание не площади!


Один из гостей, офицер, подошел к карете и распахнул дверцу.


– Анна Петровна Боткина? – спросил он.


Я быстро кивнула, с опаской на него взглянув. Я не представляла, чего от него ожидать.


– Вам придется последовать с нами, сударыня, – только и сказал он, подавая мне руку.


– А в чем дело, офицер? – я проигнорировала его галантный жест.


– Моя фамилия Кропоткин, Анна Петровна. Необходимо, что бы вы проследовали с нами.


Я не могла, открыто противиться войскам царя, поэтому все же покинула свой экипаж. Единственное, о чем я мечтала, это быстрее добраться до дома. Но судьба распоряжалась иначе.


Меня усадили на лошадь, и обратно, в Город, я возвращалась уже верхом. Место, к которому меня подвезли, заставило меня испуганно оглянуться на Кропоткина. Это была контора дознавателей, с прилегающими к ней камерами для преступников. Одним словом – тюрьма.


Офицер не заметил моего взгляда, или сделал вид? Он помог мне спустится с лошади, и повел к зданию. Потом через какой-то коридор, вниз по лестнице, и снова коридор…


Через два поворота я окончательно перестала ориентироваться. Казалось, Кропоткин этого и ждал. Неожиданно он остановился, и отпер дверь.


– Сюда, Анна Петровна, – сказал он, и втолкнул меня в темное, сырое помещение.


– Но… – когда я оглянулась, дверь за мной тщательно  запиралась. Сквозь зарешеченное оконце я увидела сосредоточенное лицо Кропоткина.


Меня посадили в камеру, как какую-то преступницу!


– Что происходит?! Почему вы запираете меня?! – приникнув к двери, спросила я.


– Завтра за вами придут. Отдыхайте.


Он развернулся и ушел.


Тишина и сумрак обступили меня. Мне стало страшно. Сырой, затхлый воздух помещения пробирал до костей. Я поежилась и обхватила себя руками. Слезы покатились по лицу. Я всхлипнула, и услышала, как где-то в углу пискнула мышка. Так же тихо и жалобно, как я.


Не буду описывать эту ночь. Ведь эта оказалась самая жуткая ночь в моей прежней жизни. Как оказалось, помимо мышей, там были еще и пауки, камера продувалась всеми ветрами, а стены источали сырость. Ужас, сковавший меня, заставил забиться в дальний угол камеры, как какую-то нищенку, и просидеть там безмолвно, и без движения почти до рассвета. Только моя муфта и накидка спасали меня от воспаления легких или обморожения.


Когда первые лучи солнечного морозного утра проникли в мою камеру, входная дверь распахнулась, и вошел Кропоткин.


Я тяжело поднялась на затекшие ноги, не позволяя офицеру помогать мне.


– Александр Сергеевич желает принять вас, – произнес Кропоткин, широким жестом приглашая меня в темный узкий коридор.


Я сдержанно кивнула, и направилась за Кропоткиным. Хотя все мое негодование было готов обрушиться на голову того самого Александра Сергеевича.


Кропоткин вывел меня в наиболее освещенную часть этого проклятого здания, и моему ужасу не было предела, когда я увидела, что весь подол моего платья пропитан грязью и водой. Мех на муфте и накидке скатался, и потерял всю свою прелесть. Если мне придется вернуться в камеру, я наверняка, замерзну там…


Наконец, передо мной  распахнули входную дверь. И я оказалась в светлом, и главное, теплом помещении. В центре стоял стол, за ним сидел человек. Его грузная фигура, с тяжелым вздохом поднялась со стула, и тот облегченно скрипнул. Мундир, едва сдерживаемый золотыми пуговицами, казалось, вот-вот треснет. Мужчина, если этого толстяка так можно было назвать, изъял из жировых складок своего необъятного тела носовой платок, и обтер свой взмокший лоб. Его редкие  темные волосы, едва прикрывали лысину. А толстое, с тройным подбородком лицо, приобрело лиловый оттенок.


– Наконец-то, – начал он, указывая мне на стул, – вы Анна Петровна, решили наградить меня своим обществом!


Я села на стул и тут же пожалела об этом, пропустив мимо ушей его  колкую реплику. Нестерпимый, жуткий запах пота заставил меня молчать. И каждый раз, когда Александр Сергеевич  делал движение, новая волна зловония  накатывала на меня. Помимо всего прочего, в комнате оказалось невыносимо душно.


Инстинктивно, я прикрыло лицо рукой, но это не помогло. Господи, помоги мне! Я вспомнила о причине моего пребывания здесь, и уже ничто не смогло остановить меня. Резко, насколько это возможно, я поднялась со стула. Александр Сергеевич и Кропоткин удивленно на меня уставились.


– Для начала, – сказала я, про себя отмечая, что стоя запах, почти терпим, – мне  очень хотелось бы знать, уважаемый Александр Сергеевич, по какому праву вы держите меня в тюрьме, как какую-то преступницу?! Разве я совершила преступление?


– Сядьте, барышня, – небрежно кинул толстяк, – и дождитесь вопроса. Только я здесь задаю вопросы.


В его голосе послышалась угроза, которую, как он думал, я не могла проигнорировать.


Стул снова жалобно скрипнул, когда Александр Сергеевич сел.


– Вы ответите за такое отношение ко мне, – холодно отозвалась я, всем видом своим, оказывая пренебрежение.


Толстяк усмехнулся.


– Если что, моя фамилия Белов, – не скрывая насмешки, произнес он.


– Не думаю, что таким непосильным трудом было бы узнать фамилию человека, подобного вам, –  ответила я, сдерживая себя невероятным усилием, и высокомерно улыбнувшись, села.


Лицо Белова приобрело еще более не естественный оттенок.


– Что вы хотите сказать этим, барышня?


– Кажется, только вы здесь имеете право голоса? Вот и спрашивайте.


На этот раз его лицо побелело.


– Право, не встречал таких дерзких молодых особ прежде, – натянуто усмехнулся он, и разложил перед собой бумаги, – Итак, Анна Петровна Боткина, – начал он, – задержали мы вас  по одной простой причине, нам очень хотелось бы знать, где ваш батюшка, Петр Николаевич?


Я уже поняла, что папенька ввязался в какое-то очень не хорошее дело. И в последние дни  именно моя фамилия становится причиной всех моих бед.


– Я не знаю. Я не видела его давно, – спокойно ответила я.


Я искренне верила, что если я скажу все, что знаю (а я, в принципе, не знала ничего такого, что могло бы сказаться на моем папеньке и Николае, честно признаться, я не знала ничего), возможно, они отпустят меня, как те двое?


– А когда вы видели его в последний раз?


– Несколько дней назад.


– Точнее, Анна Петровна.


– Шестнадцатого декабря сего года.


– И где же?


– На главной городской площади.


Белов довольно прищелкнул пальцами, Кропоткин заулыбался.


– Могу я узнать, что происходит?


– А что было потом? Где вы были все это время?


– Я не знаю… какие-то двое держали меня в своем подвале, и все спрашивали, спрашивали…


– Что спрашивали?


– То же, что и вы.


– Искали Боткина?


Я промолчала.


– Обратно ее, Вань, – обратился Белов к Кропоткину, – Пусть знает свое место! Покушаться на власть императора! Это немыслимо!


Эти его слова напугали меня. Я вдруг все поняла. Папенька всегда был добр к нашим слугам. Он говорил, что единая власть монарха – это пережиток. Он утверждал, что знал, как должна развиваться Россия. И эти его таинственные друзья! И сборище на площади, и пушки, из которых стреляли по людям, и войска!


Отец всегда подспудно намекал на то, что он борец за справедливость, а я не слушала, не видела, не знала…не хотела знать.


Я похолодела, при виде двери моей камеры. Я знала, еще одной ночи я в ней не переживу.


Я с силой оттолкнула от себя Кропоткина и кинулась бежать по петляющим коридорам. Но мой побег был обречен. Не зная карты этого помещения, я очень быстро заблудилась и угодила в комнату, полную людей в форме. Они выпивали, (это в такую-то рань!) громко смеялись, приговаривались о чем-то. Когда я ворвалась в комнату, резко воцарилась тишина. Все удивленно меня разглядывали, так неделикатно нарушившую их веселье. И среди десятков пар глаз, я узнала одну. Ледяную пару, небесно-голубых глаз. Улыбка голубоглазого капитана сползла с лица, и ей на смену, казалось, пришел испуг. Впрочем, он быстро собой овладел, и двинулся мне на встречу.


– Кажется, барышня  решила разбавить нашу компанию?! – громко сказал, приближаясь.


Я попятилась, совершенно не готовая к встречи с ним. Что я могла ожидать от него?


Не привлекая внимания своих собутыльников, капитан оттеснил меня обратно во мрак коридора.


– Какого черта вы делаете здесь, Анна? – спросил он.


Я недоуменно уставилась на капитана. Царапина на его щеке еще не зажила, а волосы не были такими уж длинными, доходили едва до скул.


– Я здесь исключительно по вашей вине! Вы, мерзавец! – прошипела я в тишине.


– Тихо, тихо, – усмехнулся капитан, и мне захотелось снова расцарапать его лицо, чтобы эта наглая улыбка сбежала с губ, – Вас держат здесь? Задержали?


– Да, черт возьми! А что, по-вашему, я могу бегать по коридорам тюрьмы ради развлечения?! – с этими словами, я собралась, было бежать, но капитан обхватил меня за руку.


– Эй, Кропоткин! Ты кое-кого потерял! – крикнул он.


Вот тогда-то мой гнев достиг своего апогея. Я развернулась, и с силой ударила мужчину по лицу.


– Отпусти меня, ты подлец! Отпусти немедленно! Сын собаки! Подлый проходимец! Ты позоришь мундир!


– Угомонись, ласточка, – почти нежно произнес он, и с легкостью пресек все мои попытки вырваться.


Из моих уст сыпались неимоверные ругательства, которые я слышала разве что от Павлуши, и то, только тогда, когда думал, что один. Моя воинственность переросла в истерику, и когда силы иссякли, я обмякла и заплакала.


Кропоткин подошел ко мне.


– Я хочу домой… – по – детски сообщила я, и лишилась чувств.

3

Я не знаю, когда и как я оказалась опять в своей камере. Но пришла в себя я глубокой ночью, на соломенном топчане в углу. Я продрогла. Когда попыталась сесть, слабые руки едва не подвели меня. Сесть мне все-таки удалось. Я подтянула колени к своему измученному телу, и задумалась. Как там маменька моя? Хорошо ли себя чувствует? Наверняка, страшная весть из города достигла ее ушей. Вернулся ли Николай? Выжил папенька? Где Антон? Что с ним? Может быть…


Мои мысли прервали странные шумы из коридора у двери моей камеры. Я осторожно поднялась и едва слышно подошла к двери, в надежде разглядеть через зарешеченное окошко своего позднего визитера. Но, в той беспросветной мгле, рассмотреть мне, конечно же, ничего не удалось. Поняла я только одно, что через мгновение ночной гость окажется в моей камере.


Замок щелкнул. Дверь распахнулась.


Я хотела, было отступить, но визитер схватил меня прежде, крепко зажал мне рот. Я не успела даже пискнуть.


– Спокойно, Аня, это я.


Для меня послужило не очень веским аргументом успокоение, в виде: «Это я». Но все же,  я узнала капитана.


Он убрал руку с моего лица.


– Зачем вы пришли? – спросила я.


– Не могу смотреть, когда дамы плачут. Как истинный джентльмен, пришел на помощь.


– Вы уже спасли меня раз.  Теперь я не знаю, что стало с моим отцом и братом. Теперь вы хотите сделать меня преступницей?


– Вы хотите бежать, или нет? – строго спросил он.


Хорошо, что было темно. Он, наверняка, ехидно улыбался. Знал, что отказаться я не смогу. Если бы было светло, гордость не позволила бы мне принять такое заманчивое предложение, из-за его ехидной улыбочки.


– Что я должна сделать? – благоразумие взяло верх.


– Во всем слушаться меня. Справитесь?


Он опять ехидно усмехнулся. Я почувствовала, и одарила его силуэт ледяным взглядом. Жаль, что так темно!


– Идемте, – тихо произнес он, –  я выведу вас. Там, где я вас оставлю, стоит экипаж. Возницу зовут Иван. Он доставит вас, куда прикажете. Вам все понятно?


– Должно быть, вы считаете меня совсем пустоголовой девицей, – пробормотала я.


Капитан хмуро вел меня по лабиринтам коридоров. Тюрьма спала. Нигде не было ни одного охранника. Я искренне удивлялась. Должно быть, сказалась  дневная выпивка.


Неожиданно мой провожатый остановился.


– В следующем крыле, которое нам предстоит миновать, очень много охраны. Делайте только то, что я вам буду говорить. Ясно?


Зачем я доверилась ему? А точнее, почему?


– Надеюсь, оно того стоит, – пробормотала я.


– Разумеется, я делаю все это не бесплатно, – сообщил капитан, решивший, что я обращаюсь к нему.


– И что вы желаете получить? – спохватилась я.


Капитан медленно повернулся, окинув меня насмешливым взглядом.


– Вы хотите выяснить это прямо сейчас?


– Конечно. Может мне вообще стоит вернуться? Я не знаю, что ждет меня в конце этого пути, что происходит дома. Последняя моя одежда пришла в негодность. У меня ничего нет. Так что же вы желаете получить? Предупреждаю, – спохватилась я, осознав, что намеками подвела его к простому для него, и невероятно опасному для меня, решению, – оплату вы можете получить от меня лишь финансовую, и никакую другую…


– Не беспокойтесь, барышня. Я без оплаты не останусь. Может, все же решим этот вопрос позже, хорошо?


Я передернула плечами. Не нравилось мне все это. А капитан, меж тем, уже двинулся дальше. Я остановила его, схватив за рукав.


– Капитан, – начала я.


– Зовите меня Кирилл.


– Я не могу вам ничего предложить, а делать в долги не в моих правилах…


– Оставим это до лучших времен, прошу вас. Я решу это позже. С вашим батюшкой.


Сердце мое сжалось. А что, если я больше никогда не увижу папеньку? Что если его убили там, на площади, вместе с Николаем и Антоном? Что если…


– Обнимите меня, Анна Петровна, изобразим представление, – прервал мои мысли капитан.


– Зачем? – испугалась я.


– Мы, кажется, все решили, разве нет? Вы слушаетесь меня и выходите из тюрьмы, ясно?


Я небрежно приобняла капитана за талию. И почувствовала крепкую спину под тканью мундира. Он усмехнулся, и взглянул на меня.


– Нет, – сморщился он, – на падшую женщину вы не похожи…


Я испуганно следила за его резкими движениями. Он откинул в сторону мою накидку, и муфту, расстегнул пуговицы на вороте платья, обнажив слегка грудь, растрепал волосы.


– Ну, с богом? – рассмеялся он, и извлек из-за пазухи фляжку.


– Дайте мне, – прошептала я.


Кирилл молча протянул мне плетеный сосуд. Я приложилась к горлышку, и сделала большой глоток. Так, я впервые познакомилась с водкой. Напиток огнем растекся по моему телу, обжигая рот и пищевод. Жар ударил в лицо, страх куда-то исчез.


– Смейтесь, – шепнул на ухо Кирилл.


Я засмеялась, крепко сжимая в руке фляжку.


Мы вышли в свет комнаты. Солдаты, капитаны и офицеры, все наравне, пировали. Водка лилась рекой. Так что мы довольно легко миновали первую комнату, не привлекая внимания. То же повторилось и в  остальных помещениях. Все смотрели на пьяного капитана и гулящую девку, как на нечто обыденное, и привычное.


Наконец, капитан распахнул передо мной дверь, и холодный морозный ветер обжег мое лицо и полуобнаженную грудь. Хмель как рукой сняло. Я содрогнулась, и сунула фляжку обратно капитану.


– Бегите, – произнес он.


Я осмотрелась, и заметила в ночном сумраке очертания кареты.


– Спасибо вам, капитан, – прошептала я, ежась на холодном ветру.


Он расстегнул мундир и накинул мне его на плечи, сам остался в одной белой рубашке. Тут же тепло его тела согрело меня.


– Спасибо, – повторила я, и бросилась бежать к карете.


– Я найду вас, Анна, – услышала я в след.


– Зачем? – обернулась я.


Но капитан уже скрылся за дверью.


Не долго думая, я забралась в карету и тихо произнесла вознице:


– Отвезите меня домой…


Я сказала не подумав. Откуда не знакомый мне человек, по имени Иван может знать, где я живу?


Но возница тронул лошадей, и экипаж помчался прочь из города.


На рассвете мы миновали редкий лес, и показались очертания  дома. Мои самые страшные опасения оказались верны.


Когда солнце поднялось достаточно высоко, экипаж остановился на подъездной аллее. Я выбралась из кареты, не в силах поверить увиденному.  Второго этажа нашей белокаменной усадьбы не было вообще. От первого осталось лишь черное, опаленное огнем пепелище. На месте сада – выжженное поле. Вся аллея усыпана поломанной и обугленной мебелью, каким-то тряпьем и прочим хламом.


Я оглянулась на возницу. Тот уже покидал границы нашего имения. Топот лошадей постепенно отдалялся, пока окончательно не затих в дали.


Я вновь взглянула на останки своего дома, и жуткая, ни с чем не сравнимая боль внутри пронзила меня.


Послышались чьи-то шаги. Я оглянулась. Ко мне шла моя горничная – Маша. Ее побитое лицо было перемазано сажей, платье изодрано.


Из моей груди вырвался всхлип, слезы хлынули по щекам.


– Маша! – вырвалось у меня, и я из последних сил кинулась девушке на шею.


Мария ответила на мое бурное приветствие крепким пожатием в своих объятиях.


– Машенька, где мама? С ней все в порядке?


Девушка отвела взор.


– Маша! Отвечай!


Горничная испуганно отшатнулась от меня, и я поняла, по выражению ее лица, по не желанию говорить, что что-то ужасное случилось с моей горячо любимой маменькой.


– Мама! – позвала я.


– Анна Петровна! – крикнул Маша, – Аня!


Я не слышала ее, метаясь по пепелищу своего когда-то прекрасного дома.


Крепкие руки неожиданно поймали меня и встряхнули. Это был Павлуша. Я взглянула в его глаза, и прочитала в них такое глубокое чувство вины, что мне стало еще хуже.


– Паша, – всхлипнула я, – где мама?


Наш возница, крепко, будто ободряюще сжал мои плечи, и тяжело вздохнув, повел куда-то. Когда мы обошли пепелище моего дома, я поняла. Домик конюхов уцелел.


Я ускорила шаг, и почти бегом ворвалась в постройку.


На узкой койке, в углу, со смертельным спокойствием на лице, лежала мама. Ее черные волосы были тщательно заплетены в тугую косу, она была одета  в черное, непримечательное платье, но единственное, по всей видимости, из уцелевших. Я коснулась маминой руки. Она была холодной.


В ту секунду такая усталость и отчаяние навалилось на меня!


Мои ноги подкосились. Я упала на колени, рядом со смертным ложе маменьки. Глаза больше не источали слез, сухой ком перехватил горло. И такое жуткое безразличие ко всему охватило меня, что  стало невероятно хорошо…


– Когда это случилось? – чужим голосом спросила я.


– Еще когда вы уезжали, Наталье Сергеевне не здоровилось. Она жаловалась, что грудь будто сжимает. А потом, когда вашу карету задержали, а вас в тюрьму посадили, у нее приступ случился. Она во всем себя винила. Потом приехал князь Белов и сказал, что якобы вашего батюшку казнили вчера, а братца то в ссылку отправили. Как только князь уехал, Наталья Сергеевна легла отдохнуть здесь вот. Утром я ей завтрак принесла, а она уже холодная была. Вот так, барышня. Как она рыдала-то, когда солдаты усадьбу жгли! Я пыталась их прогнать, да ударил меня один так, что я уж и не помню ничего после…


Я слушала ее, и не понимала. Отца казнили? Колю в ссылку? Мама умерла,… и дома нет. Я одна…совсем одна.


Я положила голову на мамину грудь, как когда-то делала в детстве. Но не мерное дыхание, ни стук ее сердца не могли больше успокоить меня. Я осталась совсем одна в таком огромном мире…


Маша нежно погладила мои волосы. Я не плакала. Меня сковал холод.


– Если желаете, барышня, – вторгся в нашу скорбную тишину громкий бас Павлуши, – можно маменьку вашу прямо сейчас схоронить. Я могилку то выкопал…


Я взглянула на уставшего Павлушу, и поднялась на ноги.


– Да, так будет лучше… – отозвалась, стараясь преодолеть озноб.


Маша взглянула на меня, быстро отыскала Павлушин тулуп, и накинула его мне на плечи, поверх мундира капитана.


Мы втроем переложили маму в сколоченный Павлом гроб, и вынесли на улицу. Там, и правда уже была готова могила. Мое сердце, казалось, замерло, когда я увидела ее.


– Стойте, а священник? Мама не простит мне, если я предам ее земле без молитв…


Паша оглянулся на деревенскую церковь, что стояла всего в версте от дома, на окраине деревни. Мы с Машей проследили за его взглядом, и поразились. Из деревни шли люди. Кто на телегах, кто пешком. Среди них был и отец Онисий. Уважаемый батюшка, настоятель деревенской церкви. Хорошо, что деревня уцелела, и людей не тронули…


Жители деревни собрались почтить память моей матушки, и предать ее земле. Некоторые подбадривали меня, другие приносили еду и теплую одежду. Весть о моем возвращении достигла всех.


В тот мрачный день снега не было, выглянуло солнце. И нас окружала только грязь. И от этой теплой и солнечной погоды мне было только хуже.


Между тем, отец Онисий прочитал молитвы над телом моей мамы, и деревенские мужчины осторожно заколотили гроб, и опустили его в могилу. Я простояла до конца, не смотря на то, что ноги подкашивались, и меня бросало то в жар, то в холод. Вот уже все разошлись, скорбно поглядывая в мое бледное лицо.


Потом ушли и Маша с Пашей, позволяя мне побыть с мамой наедине. Я не знаю, как долго я простояла над могилой, но когда я оторвала взгляд от холма сырой земли, небо затянуло и дул резкий, порывистый ветер.


Я развернулась на ватных, затекших ногах и направилась к домику возницы. С каждым шагом я чувствовала, что силы покидают меня. Мир помутнел перед глазами, ветер швырнул в лицо мелкий мокрый снег. И, казалось, от этого порыва, я упала на землю. Больше я ничего не чувствовала, не понимала и не видела. Пришла горячка, а вместе с ней и бред.

4

Я пришла в себя в теплом домике возницы. Маша и Павлуша занесли меня. Как только я раскрыла глаза, надо мной появилась моя верная помощница.


Маша была моей сверстницей, ей минул двадцать один год, и ее огромные карие глаза, должно быть, свели не одного мужчину с ума, но не это было ее главным достоинством. Среди всех барышень мира, благовоспитанных дам, я не смогла бы  найти более верную подругу, готовую всегда поддержать меня. Но даже безвозмездная забота не помогла вернуть меня прежнюю. Как известно, человек рождается сам, и умирает сам. И никто не может мне помочь.


Я взглянула на Машу и улыбнулась.


– Мне не здоровится… – прохрипела я, неожиданно тихо.


– У вас был жар, барышня. Аж неделю не спадал! Я уж решила, что вы не выкарабкаетесь. Но вы молодец, справились.


– Лучше бы я умерла, – ответила я и снова прикрыла глаза.


Маша сменилась в лице.


– Что вы, что вы барышня! Ходят слухи, что батюшка ваш жив. Что, якобы никакого Боткина не казнили, а отправили его в ссылку, вместе с вашим братцем, Николаем Петровичем!


Я взглянула на Машу.


Мысль, о том, что, возможно, они живы, вернула меня к жизни.


– А Антон? Про него ничего не слышно?


– Нет, к сожалению, Анна Петровна. Но я могу Павлушу в город послать, разузнать…


– Будь добра, Машенька, пошли, как время будет.


– Кончено, барышня, конечно.


Я облегченно вздохнула.


– А тут, – начала Маша вновь, – к нам наведывается уже третий раз некий царский капитан Ессенский.


Я испуганно взглянула на девушку.


– Меня спрашивает?


– Угу.


– Наверняка он от Белова…


– Не знаю, барышня. Но он так настойчив! Знаю точно, его не было, когда усадьбу разоряли… – Мария задумчиво взглянула в окно, и тут же спохватилась, – ну, ладно, пойду. А то я Пашку одного там бросила…


И Маша поспешно покинула комнату.


Я закрыла глаза, и впервые со дня восстания, просто заснула, нормальным, здоровым сном.


Прошло три дня. Я уже свободно ходила и даже занималась некоторыми делами по дому. Маша запрещала мне, но когда ее не было, я то и дело, мыла полы, или скребла плошки. Хотя те и были чистыми. Аккуратности у Маши не занимать…


У меня из головы ни как не выходил этот самый Ессенский. Кто такой? Может он быть от Белова? Нет, толстяк пригнал бы целую армию за мной. Этот кто-то другой? Может это тот капитан, что спас меня?


Я задумчиво скребла дощатый пол  сырой тряпкой. Маша ушла в деревню, купить еды, а Паша уехал в город разузнать про Антона. И я, наслаждалась уединением и возможностью все хорошенько обдумать. Не придумала, чем руки занять, решила протереть полы.


Тяжела серая тряпка, с хлюпающим звуком упала на доски. Я стала на колени, подкатила рукава, заправила за пояс подол юбки и принялась елозить ледяной мокрой тряпкой по полу. От этих, полусгнивших досок исходил такой жуткий запах!  Но думала я не об этом.


Мои не веселые мысли не давали покоя, я отложила тряпку и села.


В этот момент дверь в домик с жалобным скрипом открылась. Я оглянулась, сырые волосы облепили шею и лицо.


На пороге стоял капитан. Голубоглазый великан улыбнулся, вскинув бровь. В этой улыбке не было не ехидства, ни холодности, а неожиданная теплота.


Осознав, в каком я сейчас виде, я быстро поднялась, оправила юбку. Впрочем, мои обнаженные ноги не ускользнули от его внимательных глаз. Огромные мокрые пятна по мятому подолу и заледеневшие руки. Я ощутила себя настоящей замарашкой!


– Добрый день, Анна Петровна, – произнес капитан.


Я кивнула, не в силах издать ни звука. Это было настоящим унижением… мне хотелось сбежать, скрыться от этого пронзительного взгляда.


К счастью, моя выдержка и высокомерие вернули мне дар речи. Я взяла себя в руки.


– Так вы и есть тот самый Ессенский?


– Да, сударыня, Кирилл Александрович Ессенский, – с этими словами он снял шляпу, и отвесил мне галантный поклон.


– Наконец-то я узнала ваша имя, сударь. Это большая честь для меня.


– Не надо, Анна. Я пришел с миром.


Я смутилась. Не стоило нападать на него так сразу. В конце концов, нужно быть бесконечно ему благодарной, он вытащил меня из тюрьмы!


– Спасибо вам, Кирилл Александрович, за то, что вы помогли мне тогда, – произнесла я, – хотя я не знаю, зачем вы сделали это?.. – сменив тональность, заговорила во мне подозрительность.


– Могу я, наконец, войти? – ответил он.


Я опять выругала себя, и предложила гостю стул.


– Вы чрезвычайно любезны, барышня, – усмехнулся он, усаживаясь.


– В прилично обществе о своих визитах сообщают заранее… – сказала я, присаживаясь напротив.


Он хмыкнул. Что ж, он прав. Я больше к тому обществу не отношусь.


– Ваша строгая смотрительница в очень грубой форме запретила мне являться. Слышал, вы похоронили матушку. Мне очень жаль.


Я взглянула на капитана, ком сковал горло. Но слезам навернуться я не позволила.


Кирилл встретил мой взгляд и как-то ободряюще кивнул.


– Зачем вы приехали?


  Мне натерпелось, чтобы он ушел. С ним рядом я чувствовала себя еще более слабой и беззащитной.


– Ну, в первую очередь, я бы хотел вернуть свой мундир.


Я вспыхнула, и проворно подала капитану его вещь.


Тот удивленно вскинул брови.


– Вообще-то я пошутил.


Я молча положила сюртук перед ним.


– Вы значит такая, да? Принципиальная?


Я посмотрела на Ессенского долгим серьезным взглядом.


– Что вам нужно, капитан? Как видите, я занята.


– Не очень-то любезно, Анна Петровна. Вам так не кажется? В любом случае ваша принципиальность мне на руку. Я пришел поговорить о возврате долга. Услуга за услугу, так сказать.


Мой взгляд красноречиво холодел. Но я молча слушала его излияния.


– Вы, я вижу, сегодня настроены более спокойно, чем обычно. Что ж, это к лучшему…


Дверь в домик вновь распахнулась, и вбежала Маша. Она тяжело дышала, явно сделала приличную пробежку.


– Что вы делаете здесь, капитан?! – воскликнула она, испепеляя Кирилла взглядом, – я же сказала вам, что барышня только переболели, и не принимают гостей!


Капитан смущенно поднялся.


– Как вы смели нарушить уединение барышни?! Они перенесли жуткую трагедию!  А вы явились со своими обвинениями! Убирайтесь! Немедля!


Капитан усмехнулся и оглянулся на меня. Я молчала. Я не знала, что сказать.


На Машин крик явился Паша. Прямиком с лошади, он прибежал в домик. В этот момент со стороны деревни послышался топот нескольких десятков ног. Я оглянулась в окно, и увидела разъяренную толпу крестьян, что спешила к домику.


– Кирилл, прошу вас, идите, – поспешно прошептала я, оттесняя его к двери, – вы знаете, где я, приезжайте в другой раз, иначе толпа разорвет вас на куски…


– Я не боюсь, – сообщил он.


Крик Маши, и бас Павлуши заглушили его дальнейшую речь.


– Н будьте глупцом, капитан, и выслушайте меня хоть раз!


Капитан кинул быстрый взгляд в оконце, кивнул, и, водрузив на голову шляпу, вышел на улицу. Я не стала провожать его, но слышала, как он пришпорил своего коня и тот рванулся с места.


После этой неожиданной атаки не капитана, я по-другому смотрела на крестьян, да и на Машу с Павлушей. Они полностью взяли на себя заботу обо мне. И это мне казалось очень странным. Они по собственному желанию помогали мне.


Однажды вечером, когда Маша уже испекла хлеб и накрывала на стол, я попыталась, было, ей помочь. Но она, довольно однозначно обратила все мои попытки в пыль.


– Маша! – удивилась я, – Почему  ты все еще прислуживаешь мне? Я ведь не настаиваю на этом. Ты свободна, как ветер.


Девушка кинула на меня обиженный взгляд.


– Слышь, Пашка, чего барышня то говорит?


Сонный мужчина протер глаза.


– Нет…


– Она отпускает нас! – при этих словах Маша рассмеялась, – Вы не можете отпустить нас, Анна Петровна. Теперь мы ваша семья, пока ваш папенька с братцем не найдутся.


Я взглянула на Машу, и удивилась ее уверенности, что мои родственники сами собой возникнут из неоткуда. Я должна найти их сама!


– А ведь ты права, Машенька, – сказала я.


– Что это вы задумали, барышня? Не нравится мне этот ваш взгляд…


Но я уже Машу не слышала. Надо узнать, куда именно сослал их царь. Я найду их, найду.


На следующее утро, когда Маша с Пашей готовились к завтраку, я ускользнула из дома. В надежде постирать кое-что из одежды в лесном озере. Стояла теплая, ясная погода. Кое-где виднелись проталины.


Я стыдилась просить Машу стирать мои вещи. Ее руки и так были в жутком состоянии, из-за того, что она то и дело что-то мыла, стирала на морозе. И еще так часто у нее болела спина. Я видела, как она морщится от боли. Но Маша ни разу не пожаловалась.


Я тщательно обмоталась пуховым платком на крестьянский манер, покрыла волосы, а концы платка, скрестив на груди, завязала на спине. Теплая, шерстяная юбка от холода не спасает, зато валенки свою службу держат. Я побрела в сторону пролеска, прижимая к себе узелок с пожитками. Периодически оглядывалась, не преследует ли меня Мария.


Когда меня скрыл собой лесок, я позволила себе расслабиться, и предаться грустным мыслям. Горькая обида овладела мной. Ведь уже месяц как от Антона нет ни весточки. И мне вдруг показалось, что мой возлюбленный позарился на мое наследство, а не на меня. Мне, конечно, было обидно, но большого значения этому я не предавала. В конце концов, Антон – последний человек, которого я бы хотела видеть сейчас. По всей видимости, он был посвящен в планы папеньки и не сказал мне ни слова.


Спустя  некоторое время, я достигла озера, и остановилась отдышаться. Ясное небо блестело и переливалось, будто умывшись недавними слезами – сильным снегопадом. Я тщательно осмотрела все вокруг, будто в последний раз. Мокрые, голые деревья. Комья талого снега устало стекали по их стволам и ветвям. Сосны, красавицы, раскинув свои вечно зеленые юбки, предстали во всей красе. И озеро. Его блестящая поверхность уже успела растаять, и весело переливалось на солнце.


Я опустила свой узелок на пенек, быстро развязала его и извлекла все содержимое.


Неожиданно, у меня за спиной послышался странный шум, похожий на шелест или треск.


Я оглянулась, но никого в округе не оказалось. Тогда я продолжила заниматься своим делом. Опустилась на колени у кромки воды, намочила белье и щелочное мыло, принялась тереть и поласкать. Руки мгновенно заледенели.  Белая пена медленно скользнула по глади воды.


Вновь шелест за спиной. Я оглянулась,  и снова ничего. Природа, будто смеялась над моей трусостью. Но я ведь совершенно не умела делать ничего в опасных ситуациях. Меня вечно кто-то спасал.


Антон не появляется. Что ж, его пылающий взгляд навсегда останется в моем сердце. Он казался таким нежным, галантным, учтивым. Антон всегда, ВСЕГДА, делал, как хочу я. Я по нему скучала, и очень его любила. А он даже не приехал утешить меня, вести он нашем падении, о моем заключении, и деревенской жизни давно достигли города.


Неожиданно кто-то с силой рванул меня  вверх за узел платка на спине. Я испуганно подалась, боясь задохнуться. Нападающий приставил пистолет к моему виску. Я испуганно озиралась, стараясь разглядеть человека, что так подло подкрался сзади. Но все оказалось тщетно.


– Выходи, Ессенский, я знаю, что ты здесь! – заорал за моей спиной человек.


Я увидела клубы пара, что вырвались из его рта, вместе со словами.


Через мгновение, лапы пушистой сосны, той, которой я любовалась, зашевелились, и на бережку показался капитан Ессенский.


Как глупо было верить в свое уединение!


– Клянусь честью, Кирилл, я пристрелю эту девку, если ты не оставишь свой  проклятый пистолет и шпагу, конечно. Быстро! – бандит захихикал, и неприлично прижал мен к себе, – Люблю деревенских девочек! – сообщил он.


И вдруг я поняла, что нападающий понятия не имеет, кто я такая. Может это к лучшему?


Меж тем, капитан сложил свое оружие.


– Ты же знаешь, что девочка ни при чем, мы должны выяснить это друг с другом. Как мужчина с мужчиной.


– Ты подлый мерин, Ессенский! Клянусь святой Марией, я найду эту сучку Боткину и убью ее! Посмотрим, как ты тогда заговоришь! Убью просто так, чтобы ты навсегда потерял надежду найти ее отца! И ты, на вечно, останешься с этим чудовищным пятном на репутации. Ты слышишь?!


Капитан хочет найти моего папеньку и брата!


Я, как будто, обрела крылья. Такая радость овладела мной, что я уже забыла о пистолете у своего виска, и погрузилась в мечты.


Между тем мой пленитель занервничал, словно уловив мою не здоровую эйфорию. Я улыбалась. Кирилл, не скрывая недоумения, уставился на меня. Обескураженный бандит, ослабил хватку, желая заглянуть мне в лицо и увидеть самому то, что так удивило капитана. Он убрал пистолет, попытался меня развернуть. Я с силой его толкнула, и сама по инерции салилась в воду. Кирилл подхватил пистолет, грохнул выстрел…


Ледяная вода обняла меня, и обожгла кожу. Через секунду Кирилл поспешно помог мне выбраться из воды. Бандита не было видно. Ледяная вода потоками стекала по моей одежде. Ессенский быстро высвободил меня из платка, и накинул прямо мне на голову свое пальто. Я дрожала все телом, то ли от холода, то ли от пережитого страха. Ноги подкашивались.


– Клянусь шпагой, мне пора приобретать одежду в двух экземплярах, – пошутил он.


Я бы тоже посмеялась, если бы зубы так отчаянно не стучали.


– К…кто ..эт..то ..б..был?


– Да, так. Старый враг. Лучше бы нам поскорее вернуться в ваш домик, иначе вы опять заболеете. Да и я тоже… заболею…


Я суетливо собрала свои вещи, капитан придерживал меня.


– П..почему вы следили з…за мной? – спросила я.


– Я вернулся поговорить, увидел, как вы уходите, и пошел следом. Я не следил, просто хотел вас догнать. Был уверен, что здесь нам удастся поговорить без посторонних…


Неожиданно мои ноги подкосились. Силы оставили меня, все же я едва окрепла после болезни.


Капитан издал нечленораздельный звук, подхватывая меня. Но мое тело отказывалось подчиняться, и безвольно оседало на землю.


Ессенскому ничего не оставалось, как поднять меня на руки.


– Ну что же, вы, Анна Петровна! Ну, мне везет! – бормотал он, решив, что я сознание потеряла.


– Я могу сама, – отозвалась я, упираясь в его грудь коленями  и руками со всех сил. Капитан даже мышцы не напряг, зато мои руки вдруг стали свинцовыми.


– Я не сомневаюсь, Аннушка, что вы у нас самостоятельная, – приговаривал капитан, шествуя со своей ношей по узкой тропинке, сквозь пролесок, – а вот скажите мне Аня, на кого из своих родственников вы похожи? Ведь Николай, и матушка ваша оба темноволосые. Батюшка вообще лысый. А у вас глаза  голубые, волосы белокурые…


– Это от бабушки все, – сквозь дрему отозвалась я, не в силах век разомкнуть, – и характер тоже ее. Дедушка в порыве ревности убил ее, такая она была красавица. А я всего лишь жалкая копия…


– Ну почему же жалкая?


– Не спорьте…


– Царство небесное…


– Фионе Николаевне Матвеевой.

5

Закутанная в несколько одеял, с кружкой, полной горячего отвара в руках, я, наконец, приготовилась выслушать историю капитана.


– Должен признаться, что увез вас тогда с Главной площади не зря, – начал он, – дело в том, что я с вашим папенькой был в дружеских отношениях, как и с братцем вашем, Николаем. И когда их схватили, я должен удостовериться, что вы меня не узнаете, ведь допроса у Белова вам было не избежать. Ваш батюшка намекал, что вам угрожает опасность. Но настоящая  опасность угрожает вам теперь, когда мой брат узнал, что только вы способны помочь мне узнать, где ваш отец.


– А зачем он вам?


– Мне нужен и Петр Николаевич, и Николай. Только они смогут доказать мою невиновность в жутком преступлении, в котором меня обвиняют.


– В каком?


– Я не могу сказать вам всего, Анна Петровна. Это поставит вас в еще большее опасное положение. Как вы думаете, почему только ваш папенька, да брат исчезли?


– Вы, правда,  думаете, что папа жив?


– Безусловно. Он передал мне кое-что, для  вас, прежде чем исчез с моего поля зрения, – с этими словами Кирилл передал мне конверт.


При виде мятого, затертого конверта, со следами крови давно высохшей, все события того жуткого дня  навалились на меня.


Руки слегка дрожали, но письмо я вскрыла довольно проворно. Наконец, освободив бумагу от конверта, я узнала размашистый почерк отца.


«Аннушка, солнышко мое. Я не знаю, ценой, каких бед это письмо добралось до тебя и что тебе пришлось пережить. Но, надеюсь, ты найдешь в себе силы приехать ко мне, подальше от этого безумия, что творится в столице. Мне сообщили о том, что усадьбу нашу сожгли, и моя горячо любимая Наталья Сергеевна, наверняка недомогает. Но ты постарайся внушить ей, что вам здесь, со мной и Николаем будет безопаснее. Я искренне надеюсь, что царь не тронет вас.


Придется  объяснять все намеками. В нашей усадьбе, той самой, от которой осталось пепелище, есть подвал. За кладовой, налево. Остальное поймешь, забравшись туда. Не спеши, дочка, не привлекай к себе внимание. Делай все спокойно, один не верный шаг и тебя могут посадить в тюрьму. На долго.


И последнее, ничего не говори Фомину. Ни в коем случае не доверяй Фомину!


Прощаюсь с тобой, дочка. Надеюсь, все у тебя получится, и податель сего письма, уважаемый капитан Ессенский, поможет тебе.


Да благословит тебя бог»


Я подняла на капитана полный слез взгляд.


– Давно это у вас?


– Достаточно давно, что бы измучиться желанием встретиться с вами, – тепло улыбнулся он.


Я физически ощутила, как вспыхнули мои щеки. Отчего? Чувства были настолько смешанными! Во-первых, конечно, он меня смутил своим неожиданным признанием. Во-вторых неожиданное появление батюшки моего, которого я уж не чаяла увидеть. И это упоминание о маме… Он все еще думает, что маменька жива…


Слезы окончательно затуманили мой взор.


Я встрепенулась. Поздно слезы лить. Надо отыскать тайник отца,  и скорее ехать к нему, поделиться горем, снять боль с сердца, прижаться к родному человеку! Скорее!


Я вспомнила о присутствии капитана.


– Значит, я могу доверять вам? – пробормотала я, скорее для себя, чем для него.


– Вы еще не убедились в этом?


Но выражение его глаз, губ, да и всего лица внушали мне непонятную панику, и уж никак не доверие. Я свернула письмо, и спрятала под кофту, едва заметно отвернувшись. Но от пронзительного взгляда капитана, казалось, ничто не способно ускользнуть. Я покраснела еще сильнее. Самое ужасное, что он это заметил.


– Ну что ж, Кирилл Александрович, – намеренно холодно и высокомерно начала я, – вы можете ехать. Я пошлю за вами,… когда… посчитаю нужным.


Ессенский криво усмехнулся, поднимаясь. Его слегка отрезвил мой тон. Капитан небрежно водрузил шляпу на голову, накинул на плечи пальто…


И тут я в панике осознала, что не хочу, что бы он уходил! Ведь вместе с ним уйдет и чувство защищенности и покоя. Я окликнула его.


Мужчина небрежно обернулся.


– В чем дело, Анна Петровна?


– Скажите, а тот ужасный человек с озера больше не вернется?


Ессенский по отечески тепло улыбнулся, и слегка коснувшись пальцами моего подбородка, произнес:


– Я буду рядом, – и покинул домик.


С прискорбием замечу, что мне стало легче от этих слов.


Рассветало, я подобно фарфоровой кукле, пялилась в медленно светлеющий потолок пустыми глазами. Холодный голубоватый свет, падающий из окна, словно ласкал простыни моего ложе.


Я поняла, мне необходимо, прямо сейчас  найти то место, что указал папенька в своем письме. Меня словно раздирало любопытство.


Я скинула одеяло, и села на постели. Маша крепко спала, и даже посапывала  в предрассветной тишине. Паша громко храпел, впрочем, это никогда не мешало Марии видеть свои сладкие сны.


Оба спали беспробудным сном уставших, измотанных людей. Должно быть, я никогда не смогу спать так, как спала до трагедии. Теперь уж ничего не изменишь…


Я осторожно ступила на холодный сырой пол моего жалкого жилища, и совершенно машинально сунула ноги в валенки. Я укуталась в большой пуховый платок, и взяла со стола остаток свечки. Она может мне пригодиться, ведь в подвале, наверняка, темно.


Я двинулась к руинам моего когда-то прекрасного дома. На улице светлело на глазах. А мое проклятое малодушие делало ноги ватными. Мне казалось, что еще шаг, и я рухну в обморок.


Но шаг за шагом, я неумолимо двигалась к усадьбе. Вот уже моих ноздрей коснулся  едкий запах  гари. В груди все сжалось, при виде  опаленных березок на подъездной аллее. Сколько чудесных дней я провела, играя под их сенью!


Я осторожно миновала проломленные ступени, и завернула за остаток стены. Белокаменные стены, были грязно-черными и сырыми.


Я шла по съежившимся от огня коврам, и старалась обходить изуродованные предметы мебели, что попадались на моем пути. Я не чувствовала холода морозного раннего утра, забыла, что валенки обуты на босы ноги, и пальцы начали медленно замерзать.


Подвал находился за просторной кухней. Кухни не было, как и кладовой. Остатки стен, едва доходящие мне до колен, будто в насмешку возвышались здесь, среди сгоревшего хлама и остатков штор.


И только тогда до меня дошло, что я прогуливаюсь по пепелищу своей семьи. И больше так не будет, как было прежде.


Оттолкнув в сторону онемевшей ногой кусок вазы, я увидела ручку крышки подвала, потянула. Та с жалобным треском подалась. Я была права, в подвале было очень темно, хоть глаз выколи. Я забралась в подвал и зажгла свечу. Мягкий желтый свет разлился по пыльному убежищу. Низкий потолок, темнота и теснота давили на меня. Мне казалось, что задохнусь здесь, среди всего этого хлама.


Я подняла свечу повыше, что бы изгнать тени из углов. На первый взгляд, это был самый обыкновенный подвал, каких сотни. Забитый предметами достаточно ценными, что жалко выкинуть, и достаточно не нужными, что бы хранить их в доме.


Мое внимание привлек сюртук моего отца, что висел на ржавом гвозде, в дальнем углу подвала. Любимый сюртук Петра Николаевича, из грязно-серого бархата покрывала толстым слоем пыли, а украшения и тесьма были оторваны. Я двинулась  к нему, и скользнула в карман. Я оказалась права. Меня ждало еще одно послание.


Я поставила свечу на запыленный трехногий столик, и развернула письмо.


«Дорогие мои, если это письмо попало к вам в руки, значит свершилось. Я в опале. Наша власть бесчеловечна. Я давно понимал это, поэтому ради нашей безопасности, безопасности нашей семьи я купил несколько лет назад небольшой клочок земли на Кавказе. Да, я знаю, это дикий край. Но только там нас вряд ли сумеют найти. Я не знаю, кто из моей дорогой семьи найдет это письмо, Николай, Анечка или же зазноба моя Наталья Сергеевна. Но как бы там не было, если вы нашли его, значит вы в опасности.   Бегите, спасайтесь, родные мои. На курортах кавказских, как въезжаешь, первая станция Кумская именуется или же станция Минеральные Воды. Вот там и сойти вам придется, дорогие мои. Дилижансы там справно ходят. Так вот, найдите станционного смотрителя, Ипполита Макаровича Пасова, и у него справитесь, где проживает Бульбин. Никому не называйтесь. Имен не открывайте. Как вы могли понять, Бульбин там, это я. Хоть край и далекий, да руки врагов наших длинны. Будьте осторожны, дорогие мои. Надеюсь, свидимся,


батюшка ваш,


Боткин П.Н.»


Итак, батюшка мой жив и скрылся на Водах. Сейчас, промозглой зимой там не так красиво, как летом. Но ничего…


Послышался легкий скрип. Я вздрогнула и испуганно оглянулась. Небольшое, пушистое и слегка запыленное существо выбралось испод старого рояля. Я присмотрелась.


– Мари! – моей радости не было предела, мой крошечный йоркширский терьер выжил после пожара!


Должно быть, кто-то из слуг закинул его сюда, когда пришли солдаты.


Я осторожно взяла Мари на руки, затушила свечу, и направилась, было к свету, что падал из люка, как в подвал впрыгнул кто-то третий. Я инстинктивно попятилась от света и темного силуэта, чьи тяжелые шаги  раздавались в тишине раннего утра. Мари, почувствовав моё настроение, задрожала. Бедное животное исхудало, за время своего  заключения.


Я оглянулась в поисках оружия. Мой взгляд упал на тяжелый запыленный подсвечник. Это подойдет.


Как папенька был прав, все время, повторяя, в какой я опасности!


Я поставила Мари на пол и взяла подсвечник. Мои пальцы в мертвой хватке стиснули тяжелое  орудие.


Звук шагов приближался. Я спряталась за роялем. Шаги совсем рядом. Я замахнулась и затаила дыхание. Длинная тень упала на рояль. А потом показался силуэт. Я с размаху опустила подсвечник на голову вошедшему. Но голову тот уберег, и удар пришелся на лечо. С оглушающим тявканьем, на вошедшего накинулась Мари и вцепилась в блестящий сапог… капитана Ессенского!


– Господи! – только и выдохнула я, когда оглушенный внезапным нападением, и визгом испуганных дам, капитан поднял на меня свой невероятно голубоглазый взор и передернул ушибленным плечом.


– Доброе утро, Анна Петровна,– сдержанно молвил он, отпихивая приставучую шавку от начищенных сапог.


Я, едва сдерживая виноватый смех, взяла Мари на руки.


– Доброе утро, капитан.


– Вы, я вижу, можете за себя постоять…


Я молчала.  И сама себя не узнавала. Почему-то мне было стыдно. Словно мама отчитывала меня!


– Впрочем, как и ваше… хм… животное. Честно говоря, я был уверен, что вы позовете меня с собой, если соберетесь куда-то.


Я снова промолчала. Да и что тут скажешь? Я не собиралась перед ним оправдываться. На каком основании?


– Не узнаю вас, сегодня. Вы невероятно молчаливы и агрессивны. Чем вызвана ваша ярость по отношению ко мне?


Я поняла, надо извиниться. Боже, как трудно!


– Простите, Бога ради, капитан. Я не ожидала увидеть вас здесь.


– Я же предупреждал, что буду рядом.


Кажется, он пытается сказать, что я забывчивая дура!


– Я же не думала, что ваши слова окажутся на столько буквальными!


Ессенский смолк. И, как мне показалось, успокоился. Мари пронзительно и монотонно тявкала.


– Ну, наконец-то, – сказал он, тронув рукоять своего пистолета, – а то я уж решил, что вы заболели.


Мари вдруг замолчала.


– Я не поняла, вас, Ессенский. Что вы хотите этим сказать? – неожиданная тишина вернула мне покой.


Капитан насмешливо повел бровью, и криво усмехнулся. До меня  дошло. Я разозлилась, и вновь, было, потянулась к подсвечнику, как в подвале появился кто-то третий, а за ним и четвертый. Пара гостей с трудом вглядывалась во мрак подвала. Я сжала пасть Мари рукой, Ессенский достал пистолет.


– Анна Петровна, мы знаем, что вы здесь, – раздался не знакомый голос, – выходите, пожалуйста, Маша заждалась вас к завтраку.


Я насторожилась. Маша никогда не подает завтрак так рано. Сейчас ведь и семи нет!


Кирилл оглянулся на меня. Я и не  заметила, как испуганно вцепилась в его плечо, и  отрицательно мотнула головой. Знала я, что Маша вряд ли догадается где я, да и кого она пошлет за мной?


Ессенский молча отвернулся, и взвел курок.


– Анна Петровна, выходите, глупо прятаться. Мы знаем, что вы здесь, – заискивающе говорил незнакомец.


Я дрожала всем телом. Мари заскулила. Как по команде, двое чужаков двинулись к роялю. Кирилл вскинул оружие и ранил первого. Я испуганно вскрикнула от выстрела, и упустила Мари. Бесстрашное животное, заливаясь, лаем, накинулось на раненного.


Тем временем, между капитаном  и вторым гостем завязалась драка. Я жалась в темном углу, боясь даже пошевелиться. Бандит выбил пистолет из рук Кирилла, и тот с глухим стуком упал на пол. Раненный достал нож. Он хочет убить мою собачку! Я схватила подсвечник, и опустила на его голову.


Оглянулась. Кирилл и бандит тянулись к пистолету, который лежал почти у моих ног. Я наклонилась, и, подхватив оружие, уткнула его дулом в голову преступника. Тот на секунду замер. Не долго думая, Ессенский сбросил с себя руки нападающего, поднялся. Я с удовольствием передала пистолет капитану.


– Кто ты, и кто тебя послал? – холодно спросил Кирилл.


Я осторожно взяла на руки Мари, прислушиваясь к словам мужчин.


Бандит молчал. Ессенский многозначительно взвел курок.


– Вопрос повторить?


Бандит повел плечами.


– Убивай. Плевать. Мне не жаль своей жизни. Жаль только, я не смогу отомстить за Калугину… – капитан не дал договорить бандит, и лишил  его сознания одним ударом.


– Идемте, – хмуро обратился он ко мне, – нам ничего не узнать здесь, – и довольно грубо подхватив меня под локоть, капитан  двинулся к выходу из подвала.


Я вырвалась, и очень разозлилась подобному обращению.


– Что вы себе позволяете! Не смейте обращаться со мной подобным образом! И извольте объясниться, сударь! О чем это говорил тот человек? Кто такая Калугина?


– Не будьте дурой, Анна Петровна. Сейчас не время и не место. Отсюда надо выбираться, пока не появился кто-то еще, – проговорил Ессенский, и зарядил пистолет.


Я покраснела. Он назвал меня дурой! Это невыносимо!


– Ну, вот вы и показали своё истинное лицо, капитан,  – высокомерно заявила я и двинулась к выходу.


Он, по-прежнему чернее тучи,  пытался, было помочь мне выбраться. Я кинула на него уничтожающий взгляд. Это не помогло, Ессенский в довольно фривольной форме попытался подсадить меня, подхватив за талию. Дьявол, я столько раз в детстве лазила в этот подвал, что как-нибудь выберусь сама!


– Уберите от меня свои руки! – словно гадюка, прошипела я.


Ессенский отступил. Я легко выбралась на поверхность. Солнце уже поднялось. Расправив платок, и придерживая Мари, я двинулась к хижине Маши и Павлуши. Сзади послышались быстрые шаги капитана. Я не стала оглядываться, слишком великая честь для него! И наоборот, ускорила шаг. Судя по всему, капитану мое поведение не понравилось, так как он довольно грубо схватил меня за плечо, и развернул к себе. Мари выскользнула из моих рук. Ессенский даже бровью не повел. Я окончательно пришла в ярость, Резким движением, скинула его руку со своего плеча, и выкрикнула:


– Что вы себе позволяете! Не смейте прикасаться ко мне своими грязными руками, вы мерзкий лгун!


Ессенский вновь попытался поймать меня, и крепко сжав мои плечи, встряхнул.


– Успокойтесь ради всего святого! Мы должны немедленно покинуть имение!


– Никуда я с вами не поеду! Отпустите меня! – выкрикнула я.


Должна признаться, я была на грани истерики. Но он стойко держался, владел собой потрясающе. Это и бесило.


Я рванулась в сторону. Клок рукава моей рубашки остался в его руке. Я оглянулась, и не долго думая, влепила капитану увесистую пощечину.


Тот, наконец, замер. Впрочем, как и я. Он медленно поднял на меня хмурый взгляд. Меня трясло нервной дрожью, рукав рубашки собрался у запястья, оголив руку, волосы в беспорядке свисали вокруг лица, платок вовсе валялся у ног. Мари возмущенно лаяла, Ессенский, с краснеющей пятерней на щеке, глубоко вздохнул. Я подобрала платок и быстро укуталась им.


– Я не желаю больше видеть вас, капитан, – наконец произнесла я. Мой голос предательски дрожал. Подобрав Мари, я вновь двинулась к домику.


Кирилл молча последовал за мной.


– Я прошу у вас извиненья, – послышался за спиной его холодный голос.


– Извинения не принимаются, – ответила я не, оборачиваясь.

Мой капитан

Подняться наверх