Читать книгу Крылья восприятия. Книга 1. Архитектура безупречности - Кирилл Ледовский - Страница 4
Глава 3. Человек как существо внимающее
ОглавлениеЧеловек слишком рано начинает думать о себе через уже готовые слова. Он успевает обзавестись именем, возрастом, биографией, характером, социальной ролью, тревогами, привычками, вкусами, комплексами и самоописанием, прежде чем вообще задаёт себе более ранний и гораздо более важный вопрос: кем он является до всей этой поздней словесной надстройки? В обычной культуре на этот вопрос отвечают либо слишком абстрактно, либо слишком быстро. Говорят, что человек — существо разумное, социальное, культурное, историческое, символическое. Всё это может быть верно, но для нашей книги этого недостаточно. Мы должны поставить в центр не разум вообще и не роль вообще, а внимание. Человек в самом первом и самом строгом смысле есть существо внимающее.
Эта формула требует немедленного пояснения, иначе она будет понята слишком легко и потому неверно. Речь не идёт о внимании как о школьной концентрации, не идёт о психологическом навыке «лучше сосредотачиваться» и не идёт о бытовом совете быть внимательнее. Внимание в этой книге означает нечто глубже и первичнее: тот слой, на котором человек вообще впервые встречается с миром, ещё до того, как рассудок-диалог успел всё назвать, объяснить, оценить, упаковать и встроить в привычную схему. Человек живёт настолько, насколько он способен выделять, удерживать, различать и не давать происходящему проходить сквозь себя бесследно. И именно в этом смысле он есть существо внимающее.
Здесь проходит одно из важнейших различий всей книги. Есть живая встреча с происходящим, а есть её позднее предмечивание. Сначала нечто касается человека, входит в него, сдвигает дыхание, меняет тонус, собирает слух и зрение, делает тело-восприниматель внимательным к тому, что реально происходит. И только потом рассудок-диалог начинает выполнять свою работу: давать имя, строить описание, определять угрозу, раскладывать по полкам, присваивать смысл, выводить реакцию и вписывать всё это в уже готовый мир. В культуре позднего человека эти два слоя почти полностью слиплись, из-за чего он вообще перестал различать, что есть первичное внимание и что есть вторичное описание.
Именно поэтому человек сегодня очень часто путает понимание с опредмечиванием. Ему кажется, что если он быстро назвал происходящее, то он его уже понял. Если он нашёл правильное слово, то он уже различил суть. Если он немедленно почувствовал знакомую эмоцию, то он уже «реально воспринял» ситуацию. На деле всё может быть наоборот. То, что он называет пониманием, часто является слишком ранним схлопыванием внимания в готовый предмет. Он даже не успевает побыть рядом с тем, что возникло, как уже превращает это в известное. Именно это и делает позднего человека столь уверенным и столь слепым одновременно.
Чтобы различие стало телесно ясным, полезно взять не абстрактный, а предельный пример. Есть страх тела-воспринимателя, а есть страх рассудка-диалога, и это не одно и то же. Рассудочный страх почти всегда связан с образом будущего. Он говорит: что теперь будет, как это разрушит мои планы, как я буду дальше жить, что я потеряю, что обо мне подумают, как из этого выкручиваться? Это страх уже опредмеченный, уже встроенный в рассказ, уже превращённый в сценарий. Телесный страх устроен иначе. Когда тело-восприниматель действительно сталкивается с угрозой, оно не философствует. Оно не комментирует. Оно не строит длинный текст. Оно меняет всё существо сразу: дыхание, слух, зрение, тонус, плотность присутствия, скорость реакции. Иногда человек в таком состоянии делает то, чего «не должен был бы мочь» по обычным меркам. Не потому, что в него вселилось чудо, а потому, что тело-восприниматель в точке предельного внимания работает иначе, чем рассудок-диалог в своей тревожной говорильне.
Современный человек почти перестал различать эти два страха именно потому, что слишком рано отождествил себя с рассудком. Он думает, что он и есть прежде всего внутренний голос, который непрерывно что-то комментирует, прогнозирует и объясняет. Чем больше этой говорильни, тем глубже он себе кажется. Чем больше самообсуждения, тем богаче кажется его внутренний мир. Но это одна из самых опасных иллюзий поздней культуры. Рассудок-диалог — не всё существо человека, а лишь один из его органов. Полезный, сильный, иногда почти гениальный в зоне схем и конструкций, но всё же не равный самому человеку. Когда человек слишком рано отождествляет себя с этим органом, он постепенно перестаёт развивать то, что в нём воспринимает до слова.
Именно здесь нужно вернуться к раннему развитию. Ребёнок входит в мир не как маленький теоретик, а как существо с ещё не до конца схлопнутым вниманием. Его внимание ещё менее дисциплинировано, менее устойчиво, но оно и менее упаковано в слова. Он ещё не живёт в плотной сетке интерпретаций. Мир входит в него сильнее, прямее, телеснее. Потом начинается культурная работа. Ребёнку объясняют, как называются вещи, чего нужно бояться, чем гордиться, что считается успехом, кто он такой, каким он должен быть, как правильно реагировать. Без этого в человеческий мир войти невозможно. Но у этой дрессировки есть цена: рассудок-диалог начинает постепенно перехватывать внимание на себя. Он уже не просто помогает выделять и удерживать, а начинает заслонять собой саму живую встречу.
Подростковый перелом особенно важен в этом процессе. Подросток часто переживает его как рост силы, но очень часто это рост захвата внимания самостью. Он начинает непрерывно защищать образ себя, тратить огромное количество внимания на статус, позу, сравнение, признание, обиду, демонстрацию независимости, борьбу за место. Ему кажется, что он наконец становится собой. На деле внимание всё больше уходит не в реальное присутствие, а в обслуживание внутреннего образа. И культура тут же подсовывает готовые формы дальнейшего распада: алкоголь, возбуждение, шум компании, статусные игры, потребление, цифровую дрожь, бесконечный поток контента, сравнение себя с другими. Всё это выглядит как взрослая жизнь, но по существу означает одно: внимание всё больше захватывается внешним и внутренним шумом.
На этом фоне особенно важным становится то, что у дона Хуана можно назвать текучестью внимания. Здесь требуется ещё одно уточнение. Текучесть внимания — это не мягкость характера, не бытовая адаптивность, не просто ловкость и не романтическая «спонтанность». Это способность не застывать в схеме раньше времени. То есть жить внутри течения ситуации, а не только внутри её последующего описания. Человек с текучестью внимания не ждёт, пока рассудок-диалог всё окончательно опредметит, разложит и разрешит действовать. Он успевает различить изменение ритма, направление опасности, скрытый сдвиг, перемену плотности происходящего, ещё до того, как всё это окончательно будет переведено в готовую формулу.
Именно поэтому образы охотника и жертвы в корпусе Кастанеды нужно читать осторожно. В бытовом русском слухе охотник слишком легко понимается как тот, кто сильнее, хищнее, агрессивнее и действует по заранее заготовленной схеме добычи. Но нерв дона Хуана здесь не в этом. Охотник в глубинном смысле — это не схема нападения, а способность оставаться внутри текучести внимания. Жертва же — не просто слабое существо. Более того, пример оленя показывает, как легко бытовая логика здесь запутывает читателя. Олень как раз может быть существом с огромной точностью живого внимания. Поэтому буквальное прочтение этой пары сбивает с пути. Гораздо точнее сказать так: охотник у дона Хуана — это фигура человека, который не схлопнулся в схему раньше времени и умеет жить внутри текущего внимания.
Это хорошо видно в тех областях жизни, где схема не спасает без живой собранности. Охотник в тайге, альпинист на склоне, человек в аварийной ситуации, хороший водитель в критическую секунду, тот, кто работает в резко меняющейся обстановке, — все они могут пользоваться инструкцией, опытом, тренингом, заранее заготовленными решениями. Но наступает момент, когда известной схемы больше недостаточно. Тогда решает не просто интеллект, а текучесть внимания: способность мгновенно входить в течение самой ситуации. Можно превосходно описать опасность и полностью провалиться в самой опасности. Можно иметь подробнейшую инструкцию и потерять голову в первом реальном смещении обстановки. Поэтому путь внимания в этой книге будет означать не отказ от схемы, а восстановление той глубины, без которой схема превращается в ловушку.
Это различие особенно важно для человека поздней организационной цивилизации. С точки зрения коллективных процедур, логистики, учёта, накопленного опыта и координации схема почти неуязвима. Пока всё идёт в рамках известного, она работает блестяще. Но когда приходит то, что ещё не опредмечено, ещё не описано и ещё не разложено по папкам, человек оказывается беззащитен не потому, что он глуп, а потому, что его внимание давно разучилось жить до схемы. Именно это и делает современного человека парадоксальным существом: коллективно он силён как никогда, а индивидуально в живой новизне часто очень хрупок.
Отсюда становится видно, почему в этой книге человек не будет определяться ни через личность вообще, ни через разум вообще, ни через абстрактную субъектность. Человек — это тот, кто внимает. Качество его жизни прямо зависит от качества его внимания. Если внимание мутное, жизнь становится мутной. Если внимание распылённое, жизнь расползается. Если внимание всё время захвачено чужими раздражителями, человек начинает жить чужим ритмом. И напротив, если внимание начинает уплотняться, человек меняется иногда быстрее, чем сам ожидал: он раньше замечает фальшь, точнее чувствует людей, спокойнее выдерживает напряжение, меньше врёт себе, быстрее различает, куда не надо идти, и лучше удерживает живое присутствие.
Но это не означает, что рассудок-диалог нужно убить. Он нужен, как нужен любой рабочий орган. Проблема не в его существовании, а в узурпации. Пока рассудок-диалог захватывает всю сцену, человек не только говорит, но и живёт внутри говорильни. Пока тело-восприниматель отодвинуто на второй план, мир уже успевает превратиться в описание раньше, чем был реально встречен. Пока внимание всё время схлопывается слишком рано, никакая воля-агапе не может войти как иной способ держать мир. Поэтому путь дона Хуана в современном переводе начинается не с мистики и не с эффектов, а с возвращения к человеку как к существу, которое вообще ещё способно внимать.