Отрывок из книги
Эта книга была написана под впечатлением от конференции «Геноцид и колониализм», которую я проводил в Сиднейском университете в июле 2003 года. Насколько я могу судить, эта конференция была первой, посвященной данной теме. Восемь из представленных здесь глав впервые были обнародованы на этом мероприятии, а два доклада публиковались в других изданиях: Майкл Ротберг «Роль свидетельств в эпоху деколонизации: хроника лета, киноправда и становление образа выжившего в Холокосте» (Michael Rothberg, «The Work of Testimony in the Age of Decolonization: Chronicle of a Summer, Cinema Verité, and the Emergence of the Holocaust Survivor»), PMLA 119, no. 5 (2004): 1231–1246; и Норберт Финч «С трудом верится, что люди могут быть настолько ужасными и отвратительными: Дискурсы геноцида в Америке и Австралии XVIII и XIX веков» (Norbert Finzsch, «It is Scarcely Possible to Believe that Human Beings could be so Hideous and Loathsome: Discourses of Genocide in Eighteenth- and Nineteenth-century America and Australia»), Patterns of Prejudice 39, no. 2 (2005): 97–116 (перепечатано под редакцией Дирка Мозеса и Стоуна, в сборнике «Колониализм и геноцид» (Colonialism and Genocide [London: Routledge, 2007]). Остальные главы я попросил написать, чтобы охватить как можно бо́льшую часть земного шара.
Даже с 19 главами книга, разумеется, лишь поверхностно освещает всемирную историю и не претендует на всеохватность. В книге «Империя, колония, геноцид» представлены тематические исследования геноцида в колониальном и имперском контекстах, чтобы активизировать недостаточно представленную исследовательскую программу в области изучения геноцида. До сих пор в этой области доминировали социологи, которые по понятным причинам опирались на вторичную литературу и фокусировались на XX веке. Авторы этой книги – в подавляющем большинстве историки раннего и современного периодов, детально знакомые с архивными источниками в своей области исследований. Встраивая свой эмпирический опыт в транснациональный подход сравнительного колониализма и исследований геноцида, а также раскрывая колониальные корни самой концепции геноцида, они пытаются операционализировать оригинальную, но оставшуюся без внимания идею Рафаэля Лемкина о том, что геноциды по своей сути являются колониальными и существовали задолго до XX века. История геноцида – это история человеческого общества с древности.
.....
В основном имперские войска одерживали верх над численно превосходящими противниками, потому что им регулярно платили, хорошо снабжали и обучали. Способность сконцентрировать силы в одной точке была более решающим фактором, чем технологическое превосходство, особенно если можно было призвать в армию представителей коренного населения, как, например, конную полицию туземцев в колониальном Квинсленде[139]. Однако такая асимметрия возникала не всегда. Рассмотрим случай с карифуна[140] на Антильских островах в XVII веке. К середине XVII века испанцы сломили сопротивление индейцев и обратили их в рабство, занявшись сельским хозяйством и добычей полезных ископаемых, но вслед за ними на соседние острова прибыли французские и английские колонисты, которые хотели получить землю и продолжить рабовладельческую экономику. Трудности с подчинением карифуна на Антигуа привели к гибели десятков англичан в 1620–1630-х годах, что заставило объединить усилия французов и англичан по уничтожению и изгнанию как можно большего числа туземцев на Сент-Китсе. Их выживание и смешение с беглыми африканскими рабами спровоцировало в 1670-х годах призывы к истреблению «карибских индейцев». Но апатия владельцев плантаций и разногласия между французскими и британскими властями привели к тому, что это осталось пустой риторикой. Только окончательная гегемония британцев к концу XVIII века позволила собрать и поместить выживших на негостеприимный остров у Гондураса, где треть из них в течение четырех месяцев умерла от голода[141].
Не менее трудно было покорить индейцев аргентинского пограничья в XIX веке. Их опыт демонстрирует не только сопротивление коренного населения, но и то, что четкие модели вторжения/сопротивления не могут отразить всю сложность колониального столкновения. Хорошо вооруженные и отличные наездники, индейцы процветали в Пампе[142], где их подвижный образ жизни делал их менее уязвимыми перед болезнями, которые пагубно сказывались на тех, кто пытался заниматься сельским хозяйством. В начале XVIII века бродячие испанские патрули практически не проникали в этот регион, поэтому имперские власти были вынуждены заключать союзы с одними племенами против других. Дань некоторым из них платили за мир и информацию. В этот период сложилась «срединная земля», где различные группы сохраняли относительное равновесие. Римская модель расселения солдат на границе потерпела неудачу из-за противодействия владельцев ранчо и плутократических правительств, не желающих отдавать землю. Внутренние императивы Аргентины в 1830-х годах привели к необходимости увеличения пастбищных земель и военного решения, но 50 % низкооплачиваемых и плохо обученных солдат и ополченцев стали жертвами пограничной службы. К 1850-м годам альтернативная политика умилостивления индейцев путем предоставления им земельных наделов также потерпела неудачу: индейцы вытеснили владельцев ранчо и поселенцев. Другие попытки в 1870-х годах интегрировать индейцев в приграничное общество, отвлекая их от набегов и дани, также не увенчались успехом. Озабоченный интересами соседнего Чили в этом регионе, Хулио А. Рока, начальник пограничных войск, в 1875 году предложил жесткое военное решение: «По моему мнению, наилучшим способом покончить с индейцами, то есть истребить их или удалить за Рио-Негро, является наступательная война», под которой он подразумевал молниеносные удары мобильных сил. Благодаря телеграфу, железной дороге и лучше вооруженным войскам его наступательные операции в 1878 году увенчались успехом. Тысячи людей были убиты, а оставшиеся в живых были изгнаны в Чили. На месте разрушенных деревень были построены миссии[143].
.....
