Читать книгу Эхо 264 - - Страница 2

Вихрь из листьев, подхваченный порывом осеннего ветра, кружился в сердцевине двора, закручиваясь в спираль, столь же причудливую и бессмысленную, как узоры, которые Анечка выводила мелом на асфальте. Сергей наблюдал за этим танцем из окна кухни, медленно потягивая остывший чай. Сегодняшний ритм их утра был сбит. Не было немого кино за завтраком, не было тихого ритуала с заплетанием кос. Сегодня был день визита к очередному врачу. Последней надежде, как внушала им записочка, переданная через соседку, – «уникальный специалист, вернул речь ребенку после комы».

Анечка сидела на стуле в прихожей, уже одетая в свое лучшее платье – синее в белую крапинку, с жестким, колючим воротничком. Она сидела неподвижно, положив руки на колени, и смотрела в стену. Её поза была позой заключенного, ожидающего конвоира. Сергей понимал её. Каждый такой визит был для неё маленьким предательством. Он, её главный защитник, вел её в место, где чужие люди с холодными инструментами и безразличными лицами будут пытаться залезть внутрь, в её святая святых – в её молчание, пытаясь нащупать сломанную деталь и починить её, как чинят замок или карбюратор.

– Поехали, – жестом провел он рукой от сердца вперед, к двери. Его собственное сердце сжалось в холодный комок.

Анечка медленно соскользнула со стула и подошла к нему, не поднимая глаз.

Поездка в центр на машине был для Сергея испытанием. Он включил слуховой аппарат, и мир накрыл его волной шипящего, ревущего хаоса. Гул двигателя, визг тормозов, клаксоны, обрывки музыки из открытых окон – все это сливалось в один оглушительный, бессмысленный грохот. Он чувствовал себя аквалангистом, которого бросили в бурлящий котёл без скафандра. Его пальцы, сжимавшие руль, побелели в суставах. Он видел, как Анечка на пассажирском сиденье прижимала ладони к ушам, зажмуриваясь. Её мир, наполненный звуками, в такие моменты становился для неё таким же враждебным, как и его вечная тишина. Они были двумя островками в океане шума, не способными ни услышать друг друга, ни докричаться до берега.

Клиника «НейроФон» располагалась в ультрасовременном здании из стекла и бетона, чьи геометрические формы резали глаз своей стерильной бездушностью. Внутри пахло антисептиком и страхом. Воздух был неподвижным и холодным, как в операционной. Сергею выдали бейдж, и безэмоциональная администратор жестом указала им на кожаные кресла в зоне ожидания. Сергей чувствовал себя букашкой, помещенной под микроскоп. Вся эта обстановка – глянцевые журналы, абстрактные картины на стенах, тихая, фоново звучащая классическая музыка (которую он, конечно, не слышал, но видел встроенные колонки) – все это было частью спектакля, призванного внушить клиенту мысль: «Здесь вам помогут. Здесь есть все технологии. Доверьтесь нам».

Анечка прижалась к нему, уткнувшись лицом в его пиджак. Он обнял её, чувствуя, как мелко дрожит её худенькое тельце. Он поймал на себе взгляд другой матери с ребенком – девочкой лет десяти, которая безостановочно и монотонно раскачивалась на стуле. Взгляд женщины был пустым и выгоревшим. В нем читалось долгое, изматывающее странствие по кабинетам таких же, как этот, «уникальных специалистов».

Дверь кабинета открылась, и на пороге появилась медсестра.

– Семья Орловых? Доктор Каптюр ждет.

Доктор Ирина Викторовна Каптюр оказалась женщиной лет пятидесяти, с идеально гладкой каре цвета воронова крыла и в безупречном белом халате. Её лицо было бы красивым, не будь оно столь неподвижным, словно вырезанным из слоновой кости. Её кабинет был продолжением холла – много стекла, хрома и медицинской аппаратуры, чей мерцающий свет и тихое жужжание (о котором Сергей мог только догадываться) создавали атмосферу лаборатории.

Она не улыбнулась. Кивком указала им на два кресла перед своим монументальным столом.

– Сергей и Анна? – её голос был ровным, профессиональным, лишенным каких-либо интонаций. Сергей читал по губам. Он кивнул.

Он достал заранее заготовленную записку: «Я глухой. Общаюсь чтением по губам и письменно. Дочь – Аня, 5 лет, мутизм после психологической травмы. Не говорит 3 года».

Доктор Каптюр бегло взглянула на записку, потом на него, потом на Аню. Её взгляд был взвешивающим, аналитическим.

– Я изучала вашу историю, присланную заранее, – сказала она, четко артикулируя, чтобы Сергей мог прочесть. – Потеря слуха у вас, Сергей, – сенсоневральная, тотальная. Травматического генеза. Прогноз отрицательный. Слух невозможно восстановить. Вы пользуетесь аппаратом? – Она показала на его ухо.

Сергей кивнул еще раз. Он чувствовал, как по его спине ползет холодок. Она говорила о нем, как о неисправном агрегате.

– Аня, – доктор перевела свой взгляд на девочку. Та сидела, сжавшись в комочек, уставившись в пол. – Селективный мутизм. В вашем случае – тотальный. Речевой аппарат в норме, органических поражений ЦНС нет. Скажи, Аня, ты меня слышишь?

Анечка не пошевелилась. Доктор наблюдала за ней несколько секунд, затем достала со стола яркую, пищащую игрушку – розового пони. Она нажала на неё. Сергей не услышал писка, но увидел, как вздрогнули плечи Анечки. Она услышала. Она слышала все.

– Реакция на звук есть, – констатировала доктор, откладывая игрушку. – Психогенная природа расстройства очевидна. Мы можем предложить курс интенсивной интегративной психотерапии. Включает медикаментозную поддержку, чтобы снизить общий уровень тревожности, и сеансы сенсорной интеграции.

Она говорила плавно, выверенными, заученными фразами. Каждое её слово было как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба их надежд. Сергей чувствовал, как его собственная тревожность, этот зверь, которого он обычно держал на крепкой цепи, начинает вырываться наружу. Он достал блокнот и быстро написал: «Каков прогноз? Есть шанс, что она заговорит?»

Доктор Орлова прочла вопрос и на секунду задержала на нем взгляд. Потом подняла глаза на Сергея. В её взгляде не было ни жалости, ни ободрения. Была лишь холодная, неумолимая ясность.

– Шанс есть всегда. Но мы должны быть реалистами. Три года – это длительный срок. Паттерн молчания глубоко укоренился. Речь сейчас для неё – не функция, а символ. Символ травмы. Мы будем стараться разрушить этот паттерн, создать новые нейронные связи. Но гарантий никто дать не может. Цель терапии – не столько вернуть речь, сколько помочь ей адаптироваться к её состоянию и к вашему. Чтобы она могла функционировать в обществе.

«Адаптироваться к её состоянию». Фраза ударила Сергея в самое сердце, словно удар тупым ножом. Это была та самая капитуляция, того самого признания поражения, которого он боялся больше всего. Признания того, что это – их новая норма. Вечная тишина для него. Вечное молчание для неё. Они оба должны просто «адаптироваться». Смириться.

Он чувствовал, как по его лицу расползается жар. Он снова заскрипел карандашом по бумаге, его почерк стал рваным, нервным: «Она не глухая! Она умная девочка! Она рисует, она понимает все! Нужно найти ключ!»

Доктор взглянула на его записку, и в уголках её губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее что-то вроде усталой снисходительности.

– Ключ, Сергей, – она снова четко выговаривала слова, – может быть утрачен навсегда. Детская психика – не сейф, который можно вскрыть отмычкой. Иногда травма настолько глубока, что… – она поискала слово, – перестраивает всю личность. Мы можем пытаться минимизировать последствия. Но мы не можем воскресить мертвых. Ни физически, ни психологически.

Эти слова повисли в стерильном воздухе кабинета. «Мы не можем воскресить мертвых». Сергей откинулся на спинку стула, ощущая внезапную, полную опустошенность. Он смотрел на дочь. Она сидела все так же неподвижно, но по её щеке медленно, предательски, скатилась одна-единственная слеза. Она упала на колени её платья и впиталась в ткань, оставив темное, круглое пятно. Она все слышала. Каждое слово этого холодного, безжалостного приговора.

Внезапная, яростная волна гнева поднялась в Сергее. Гнева на этого врача, на её безупречный халат, на её клинические термины. Гнева на весь этот бессмысленный, жестокий мир, который отнял у него сначала жену, потом звук, а теперь пытался отнять и последнюю надежду. Гнева на самого себя, за его беспомощность. Он резко встал, отчего кресло откатилось назад с громким скрежетом, который он не услышал, но почувствовал вибрацию пола. Он схватил свой блокнот и написал одно слово, с такой силой, что бумага порвалась: «ХВАТИТ».

Он протянул руку Анечке. Она подняла на него глаза – полные слез, испуганные и в то же время вопрошающие. Он кивнул. Медленно, нерешительно, она вложила свою маленькую ладонь в его большую, натруженную руку.

Доктор Каптюр не шелохнулась. Она наблюдала за ними своим бесстрастным взглядом.

– Сергей, подумайте. Без терапии её шансы…

Но он уже не читал по её губам. Он повернулся и повел дочь к выходу. Он не видел ничего, кроме двери. Он не слышал ничего, кроме оглушительного звона собственной ярости и отчаяния в его глухоте.

Они вышли из кабинета, прошли по бесконечному белому коридору, мимо удивленной медсестры, мимо женщины с качающейся девочкой, и вырвались на улицу, в оглушительный, грохочущий город.

Сергей едва помнил дорогу домой. Он вел машину на автомате, его тело было напряжено как струна. Гул города, обрушившийся на него через слуховой аппарат, больше не вызывал паники. Он слился с гулом внутри него. Он был лишь фоном для хаоса, царящего в его душе.

Анечка всю дорогу смотрела в окно. Когда они зашли в подъезд, она не пошла в свою комнату, а последовала за ним на кухню. Сергей с силой швырнул ключи на стол. Они подпрыгнули и со звоном упали на пол. Он сгрёб пальцами волосы и, тяжело дыша, уставился в стену. Он чувствовал её взгляд на своей спине. Он обернулся. Анечка стояла посреди кухни, маленькая и беззащитная в своем нарядном платье с колючим воротничком. Её лицо было бледным, а глаза – огромными. В них читался не просто испуг, а какое-то новое, горькое понимание. Она медленно подошла к нему, подняла руку и дотронулась до его сжатого кулака. Её прикосновение было легким, как паутина. Он разжал пальцы, и она вложила в его ладонь свою руку. Потом она посмотрела ему прямо в глаза и медленно, очень медленно, покачала головой. Это был не жест отрицания. Это был жест… понимания. Солидарности. Как будто она говорила: «Я знаю. Мне тоже больно. Но мы вместе».

И в этот момент что-то в Сергее надломилось. Вся ярость, все отчаяние ушли, оставив после себя лишь леденящую, абсолютную пустоту. Он рухнул на колени перед ней и обнял её, прижавшись лицом к её платью. Он не плакал. Слез не было. Была лишь бездонная, немая пустота. Он сидел так, может, минуту, может, десять, чувствуя, как бьется её маленькое, горячее сердце где-то рядом с его ухом, которое ничего не слышало.

Он поднял голову. Анечка смотрела на него, и в её глазах он увидел не детскую растерянность, а странную, не по годам взрослую решимость. Она вынула свою руку из его ладони, потянулась к столу, где лежал её мелок, который она, видимо, сунула в карман платья перед выходом. Она взяла его, опустилась на пол прямо на кухне и на кафеле, на глянцевой, кремовой плитке, начала рисовать.

Она рисовала не улитку и не ухо. Она рисовала большую, квадратную коробку с маленькой, запертой дверцей. А рядом – фигурку человека, который отворачивался от этой коробки и уходил. Потом она посмотрела на отца и ткнула мелком в нарисованную дверцу. Потом – в его грудь. И снова – в дверцу. Сергей понял. Понял мгновенно. Она видела его отчаяние. Видела, как он, как и те врачи, пытается вскрыть её, найти сломанную деталь. А она показывала ему: «Ключ не внутри меня. Он у тебя. Ты уходишь, а ключ с тобой».

И вдруг, её маленький палец, зажавший мелок, совершил новое движение. Она не ткнула, а повернула его у нарисованной замочной скважины. Мел скрипнул, оставил жирную точку. Это был не жест, а целое предложение.

«Поверни его», – сказал её жест. – «Поверни ключ, который у тебя есть. Не там, во мне. А здесь, между нами». Сергей поднялся с пола. Ноги были ватными. Он подошел к окну, но видел не серый двор, а этот нарисованный поворот мелка. Он искал волшебную отмычку для дочери, а она вручала ему ключ от двери, которую он сам и захлопнул – дверь в их общую боль, в их совместное одиночество. Чтобы открыть её, требовалось не знание, а мужество. Мужество перестать быть врачом и снова стать отцом.

Сергей поднялся с пола. Ноги были ватными. Он подошел к окну. Двор был пуст. Вихрь из листьев утих. Все было серым, застывшим, безнадежным. Он выключил слуховой аппарат. Тишина обрушилась на него, как могильная плита. Но сегодня она была другой. Она была не его укрытием. Она была его тюрьмой. И тюрьмой его дочери.