Читать книгу Кюнней - - Страница 4

Ысыах ¹³

Лето в этих краях приходит неожиданно. Вечером ты ещё ощущаешь прохладный ветерок. Через затянутое тучами небо слабо пробивается свет далёких звёзд, а утром яркое солнце и несмолкаемое щебетание птиц будит тебя спозаранку. Трава словно за ночь окрасилась в сочный зелёный цвет и буйно проросла повсеместно. Но свежесть ещё сохранялась, хотя ближе к обеду я уже расстегнул верхнюю пуговицу подрясника и начал задумываться о чем-то более лёгком, нежели длинные шерстяные одежды.

Дни становились длиннее, и к середине июня солнце практически не садилось.

Это удивительно.

Белые ночи я застал однажды в поездке с отцом в Санкт-Петербург. Моему детскому восторгу не было предела. Огромная каменная столица, мощёные мостовые, торговые лавки, цирюльни, ресторации. Именно в Санкт-Петербурге я, юный гимназист, принял решение стать священником. Отца это решение не порадовало, но он противиться не стал. Ну, не лежало моё сердце к купечеству, а вот посетил я службу в Казанском соборе… как красиво служил владыка Амвросий! Да что там говорить! Это надо было видеть своими глазами. Возвышаясь на кафедре, он словно парил в воздухе и был всем для всех. Такая благоговейная тишина была в храме, и только хор распевал молитвы в ответ на возгласы и прошения предстоящего. Священники один за другим, словно солдаты невидимого войска, двигались как заворожённые в немыслимом небесном танце. А какую проповедь сказал владыка! Мой отец – тот, что на службы ходил только на великие праздники или с пинка моей матушки, и то стоял, вытирая слезы!

О, как же я мечтал учиться в Санкт-Петербурге, в семинарии, а затем и в академии. Представлял себя на службе в соборе, на высоких собраниях. Мечтал затем вернуться в отчий дом, с посохом, с панагией. Вот, мол, отец и мать, я ваш сын, гордитесь. Но довелось мне учиться в родной Вологодской семинарии. В аккурат по окончании семинарии отец попал в опалу, и его сослали в Томскую губернию вместе со всеми домашними. К тому времени мечты об архиерействе меня покинули, потому что влюбился я до беспамятства в свою Ксюшку. А как семинарию закончил, ректор нас и обвенчал, а спустя немного времени рукоположили и отправили подальше, чтобы не мозолил глаза. Так что белые ночи у меня теперь тут. Оно и к лучшему, мне тут по-свойски, как дома.

Только самого дома пока нет. Вместе с брёвнами на новую колокольню мы заготовили бревна и для поправки обветшалого дома причта. Отладить старый оказалось сложнее, чем я думал.

Старик Алгый вечерами сидел на брёвнышке у балагана, смотрел на мои попытки примериться к ветхому дому и, улыбаясь, мотал головой. Иногда к нему подсаживалась матушка, и они весело гоготами над моим усердием и упёртостью.

– Мишенька! Ну иди к нам, брось ты эту затею, ей Богу, искушение, а не дом. Ну иди же!

– Хмм, иду! – я, не оборачиваясь, громко ответил матушке, а сам продолжал беспомощно смотреть на этот дом. Затея и правда дурная, все покосилось, местами погнило. Словно тут не пару лет, а с десяток никто не жил. Спалить его и дело с концом! Поставлю тут балаган, поставлю урасу¹⁴ и буду жить. И местные оценят, и удобно, и быстро поставить можно. Алгый подсобит, он в этом деле мастер!

– Алгый, эhэ! Я тут что надумал! – на бегу, не сдерживая эмоций, рассказал о своём грандиозном плане. А они смеяться! Представляешь! Оба, и в смех, да так, что я и сам с ними.

– Отец Михаил, дорогой мой человек! Эhэ мне пару дней назад сказал, мол, устанет твой муж ходить вокруг старого дома – поставим урасу. И, говорит, ему не говори, у вас же, говорит, все по-своему, через страдания и смирение. Пусть, говорит, посмиряется, и когда Айыы¹⁵ его вразумит, поставим хорошее жилье и для вас, и для деток. – Ксюшка обняла под руку старика и прижалась к его плечу. – Хороший он, правда, Миш?

Я кивнул и, наклонившись, поцеловал её макушку, а старику поклонился. Разыграл дед меня, как босоногого мальчугана. А я думал: чего он не помогает? Каждое утро обещал помочь, и потом только сидит и смотрит. А он, старый пройдоха, молодец!

Поставили урасу быстро, за несколько дней. Дольше всего вываривали бересту, чтобы она была мягкой, и ей можно было обшить деревянные жерди. Жилище получилось конусообразным, просторным внутри. Посредине разместился очаг, вдоль берестяных стен деревянные широкие нары. Строил все это дело Алгый, а на помощь ему пришел Толбон с сыном Дьулусом и маленьким племянником Тускулом. Племяшу было года четыре, не больше. Вот с ним-то мы и были главными помощниками в деле возведения этого чудесного дома. Бывало, старик с кузнецом держат жерди и просят меня что-то подать, а я стою, смотрю на них, а сзади одёрнет меня за подрясник маленькая ручка и протянет просимое. Так я и помогал. Считай, сам построил, а они мне только мешали. А если серьёзно, без этих людей сгинули бы мы с матушкой в первую же зиму.

Балаган ставить не стали, сказали, после праздника.

О празднике мне ничего не говорили, сказали, сам все увижу. Поэтому ждал я местного праздника пуще Рождества. По-детски любопытно было, какие обычаи тут, что и как они делают. И на мой каждодневный вопрос о том, когда состоится праздник, Алгый отвечал: «Тиэтэйимэ!» («не торопись»). Я и вправду спешил. А тут был другой уклад. Без спешки они все успевали, все было выверено до мелочей, а я только пургу наводил.

Долгожданный праздник наступил во второй половине июня. «Бэс ыйа» у них этот месяц называется. Вернее, уже у нас. Красивый месяц, сочный. Буйно все расцветает, птицы постоянно щебечут. После долгой зимы и не верится, что так бывает.

К празднику соорудили на поляне, чуть поодаль от села, круг из берёз, а посреди этого круга поставили высокий красивый резной сэргэ, который символизирует Мировое дерево – Аал Луук мас. Постепенно село стало заполняться новыми людьми, Бутэнсир задышал по-иному. Нарядные, красивые люди расхаживали по узким тропкам между балаганами. То там, то тут вырастали новые урасы. Везде был шум, гам и смех. Алгый рассказал, что это семейный праздник. В суровую зиму сложно собраться всем вместе. А сейчас, в начале лета, все собираются, обмениваются новостями, радостями и печалями. После все опять разбредутся по своим селениям и начнут готовиться к суровой зиме.

Короткое лето не даёт возможности безмятежно проваляться в прохладной тени деревьев. Никто не будет за тебя заниматься покосом, собирательством, охотой и рыбалкой. С малых лет тут все приучены к труду и выживанию. Семья здесь – главная ценность и возможность пережить холодную и суровую зиму.

В эти светлые дни довелось мне попробовать главное угощение праздника – кумыс. Хмельное кобылье молоко принёс мой, уже друг, Толбон. Протянул большую деревянную чашу непривычной для меня формы, наполненной до краёв белым напитком. Жестом показал мне испить, и с интересом и улыбкой на лице наблюдал за мной.

– Вкусно! – отдавая опустошённую чашу и вытирая бороду с усами, пробормотал я. Язык слегка начал заплетаться, а настроение явно стало лучше, хотя плохим я не мог его назвать изначально. Толбон, не ожидавший такого поворота, стоял, хлопая глазами.

– Он никогда не видел, как нуучча¹⁶ пьёт. – смеясь за моей спиной, проговорил Алгый. – Доробо, Толбон!

– Дороболорун, эhэ! Прости, я пришел позвать твоих гостей на праздник, все уже веселятся.

– Мы с радостью! Махтал¹⁷, Толбон! – поблагодарив кузнеца, я слегка поклонился и посмотрел на старика. – Ты пойдёшь?

– Иди с женой. А я тут порадуюсь.

Матушка собралась быстро, словно ждала этот день с самого нашего приезда сюда. Платье с длинными прозрачными кружевными рукавами было слегка помятым, но это совсем не портило общую картину. Небесный цвет её царского наряда подчёркивал глубину её морских глаз. Густая русая коса собрана в пучок и украшена серебряной заколкой, подаренной моей мамой. Вещица была в виде дивного цветка. Румяные щёчки с ямочками, белоснежная улыбка заставляли моё сердце биться быстрее. Если бы я не любил её, то непременно влюбился бы в этого ангела.

– Я готова. Пойдём? – голос, словно горный ручей, мелодично украсил повисшую тишину.

Прикрыв опустившуюся челюсть Толбона, я утвердительно кивнул. Придя в себя, кузнец пошёл впереди, то и дело оборачиваясь назад и посматривая на мою супругу.

– Совсем забыл, что мы взяли этот наряд. Ты очень у меня красивая, матушка.

– А ты у меня! – она смело подхватила меня за локоть, и мы засеменили за нашим провожатым.

– Волнуюсь так. Большой праздник у них, не обидеть бы никого. Как у них все устроено, толком-то и не объяснили. Сейчас встанем не там, посмотрим не так. Эх! Хотя, думаю, нам все простят. Ты, матушка, если что покружишься, и все забудут, что мы пришлые.

– А ты чего такой разговорчивый стал?

– А это не я! Это кумыс! Дивный напиток, который следует нам раздобыть первым же делом!

Гульбу и праздник мы услышали задолго до нашего прихода. Мы скользнули в пролесок. Шум и гам стал вырисовываться нехитрыми узорами и мелодиями. Какие-то слова я уже знал, и они даже складывались у меня в предложения, хотя общую картину происходящего я все ещё не улавливал. Толбон поторапливал нас, мол, уже начались игры, и пропускать их ему никак нельзя.

Некогда зелёная, поросшая травой поляна пестрила разноцветными красками. Несчитанное количество народу собралось в огромный жужжащий улей, и подобно пчёлам вились и кружили на поляне. Кузнец, схватив нас за рукава, потащил в толпу. Вокруг все хлопали, охали, ухали и наблюдали за юношей, волчком крутящимся посреди народу. Руками сжимая небольшую палочку и уперев её куда-то в землю, он проворачивался вокруг себя, не разжимая хвата. И делал это так ловко, так быстро – завораживающе. Невольно мы с матушкой подхватили общий настрой и стали хлопать в ладоши.

– Это тутум эргиир, наша игра такая. Кто больше прокрутится, тот и победил. Смотри, палку вот так держишь. – Толбон шёпотом на ухо рассказывал мне правила. – Крепко надо держать. Палку не отпускай, земли не касайся, крутись в разные стороны как ытык¹⁸. – и, похлопав меня по плечу, громко заявил. – Наш аhабыт следующий!

И, вытолкнув ошарашенного меня, начал громко улюлюкать и смеяться. Посмотрев с надеждой на матушку, пытаясь найти в её глазах защиту и оправдание моей нерешительности, я увидел девчонку, смеющуюся и кричащую громче всех: «Давай! Давай!». Эх, ну раз супруга в меня так верит, то тут отступать некуда. Присев на корточки, плюнув в ладоши, взяв немного землицы и растерев её, я ухватился за палку, она была совсем не большая, на три моих хвата. Я поставил её в деревянный упор, спрятанный в траве, начал разминать плечи и спину, собираясь силами для этого диковинного упражнения. Мой друг, а по совместительству и зачинщик предстоящего позора, привстал одной ногой на упор.

– Так крепче будет! Давай, ты молодец, настоящим Саха будешь! – подбодрил он меня.

Люди же вокруг начали возмущаться и гудеть, что это нечестно. В этом волнении народа я не решался начать. Тишина наступила, когда в круг вошёл высокий мужчина в белых одеждах. Он словно отсек шум своим появлением, взоры зевак устремились на него в ожидании приговора. Он оценивающе смотрел на меня. Его приплюснутое лицо, словно вдавленное, исказилось в жуткой гримасе. И без того узкие глаза сощурились до тонких, едва заметных полосок. Коричневая кожа казалась темнее из-за белых одежд, украшенных конским волосом. Подойдя ближе, он спросил:

– Нуучча?

– Мин нууча! – как можно храбрее ответил я и ещё крепче сжал палку.

– Мин нуучча! Мин нуучча! – повторял великан в белом и неожиданно раздался смехом. – Мин нуучча!

Он встал рядом со мной на одно колено. Положил свою тяжёлую руку мне на спину внимательно посмотрел на мой хват. «Ок-сиэ» – сказав негромко, поправил мои ладони, так чтобы между ними был просвет.

– Давай, нуучча! Ты молодец! – и, поднявшись, он вознёс руки к небу возгласил – Модьу¹⁹ нуучча! Давай нуучча!

Окружавшая нас толпа стала больше, со всего поля стекались посмотреть на нууччу. Толбон поймал мой взгляд и кивнул, мол, начинай. И начиная извёртываться вокруг палки, я осознал, что это только со стороны выглядело как забава, на деле требовало дюжей силы и ловкости. Я смог прокрутиться раза четыре, не больше, после я соскользнул и, упав на траву, раскинул руки. Полежать мне не дали и, подхватив, несли меня в сторону, уводя от матушки. Вырваться сил не хватало, поэтому я только смотрел, как матушка смеётся и машет ручкой. Благо, унесли меня недалеко, усадили в стороне под дерево, принесли кумыса, несколько лепёшек и вкуснейшего саламата. О, саламат надо непременно попробовать! Это такая каша из муки и масла. Нежную воздушную кашу украсили ранней земляникой и подали в деревянной миске, украшенной извилистыми узорами, я уже хорошо знаю такую посуду – это кытах. Отпив прохладного кумыса, я наполнился силами и увидел спешившую ко мне супругу. Сев рядом, она поцеловала меня в щёчку, забрала кытах, лепёшки и начала жадно все поглощать.

– Проголодалась? Ну, кушай. Кумыс будешь?

Ксюшка сначала одобрительно кивнула, а на слове кумыс отрицательно покачала головой.

Пока матушка ела, а я наслаждался напитком, к нам прибежали маленькие девочки. Их я видел впервые, и они внимательно, даже скорее жадно изучали матушку и её наряд. Дивное платье и украшение на незнакомой девушке их зачаровали. Супруга специально не подавала вида, словно никто не подёргивал ее платье, продолжала наслаждаться угощеньями, а потом молниеносно повернулась в сторону девчонок и без злобы, высоко поднимая руки, сказала громко «Ам!», клацнув зубами, попыталась схватить одну из них. Отпрыгнув в испуге, девочки удивлённо смотрели на неё, а увидев улыбку, громко засмеялись и начали корчить рожицы: «Бе-бе-бе!». С воплем «Догоню-догоню!» матушка оставила меня одного.