Читать книгу Последний язык - - Страница 2

Сирены выли за спиной, как стая механических шакалов, но внутри автомобиля воцарилась гробовая тишина. Она была густой, звенящей, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Артема и ровным гудением двигателя их нового транспорта – бронированного фургона с затемненными стеклами, примчавшегося через пять минут после нападения.

Леонид сидел, сгорбившись, на жестком сиденье, уставившись в свои руки. Они больше не дрожали. Теперь они были холодными и чужими, как инструменты хирурга после сложной операции. В ушах стоял тот самый звук – «’Ктхаа’». Он отдавался в костях, в висках, в самой глубине сознания. Это был не звук, который он слышал, а звук, который он создал. И последствия его создания были куда страшнее, чем сама перестрелка.

Он убил человека.

Не пулей, не ножом. Изменением локального физического закона. Тот высокий атакующий с планшетом… когда Леонид инстинктивно «отменил» его команду, сфера пустоты, порожденная его собственным выкриком, не просто поглотила эффект. Она, как ему сейчас отчетливо вспоминалось, на долю секунды коснулась левой руки нападавшего. Рука не исчезла. Она… перестала быть живой. Не превратилась в труп, нет. Она стала инертной материей, как камень или пластик. Кость, мышцы, кожа – все еще была на месте, но биологический процесс в них оборвался мгновенно и безвозвратно. Человек отступил, держась за свою мертвую, холодную конечность, его глаза полые ужасом, который не имел ничего общего с болью. Это был ужас перед абсолютным, немыслимым нарушением естественного порядка.

– Ты уверен, что не знаешь, кто они? – голос Артема был хриплым, но твердым. Он уже пришел в себя, его пистолет лежал на коленях, ствол все еще теплый.

Леонид медленно покачал головой, не отрывая взгляда от рук.

– Они использовали язык. Так же, как я. Но… более осознанно. У них был планшет с символами. Они читали их.

– Значит, ты не первый, – констатировал Артем. – И не самый опытный. Черт. Это меняет все.

Фургон резко свернул, въехал в какой-то туннель, и через минуту они остановились. Двери распахнулись, открыв вид не на улицу, а на огромный подземный ангар, залитый холодным светом люминесцентных ламп. Стоял запах бетона, машинного масла и стерильной чистоты. Их встретила группа людей в такой же темной форме, что и Артем, но с более серьезным вооружением.

– Доктор Орлов, пройдете с нами, – сказал один из них, и в его тоне не было места для дискуссий.

Его провели по длинным, безликим коридорам, мимо бронированных дверей с кодовыми замками. Никаких опознавательных знаков, никаких окон. Это было бункером. Лабиринтом, вырытым глубоко под землей. Наконец, его ввели в помещение, которое представляло собой нечто среднее между лабораторией и роскошными апартаментами. Здесь были и сложные медицинские сканеры, и аналитические терминалы, и мягкий диван, и даже небольшая кухня. На столе стояла еда – что-то вроде рациона для космонавтов, но выглядевшее аппетитно.

– Это ваши новые апартаменты, доктор, – сказал Артем, останавливаясь на пороге. – И ваша новая лаборатория. Все, что вам нужно для работы, будет доставлено сюда. Включая ваши личные вещи из архива.

– Вы принесли диски? – быстро спросил Леонид, и в его голосе впервые прозвучала надежда.

– «Кодекс Единства» и несколько других образцов уже здесь. Остальные будут доставлены в течение суток.

– А кто эти люди? Те, что напали? Вы их нашли?

Лицо Артема стало непроницаемым.

– Это не ваша забота. Ваша задача – работать. Мы предоставим вам все необходимое. Взамен вы будете делиться всеми результатами. И… воздержитесь от неподконтрольных экспериментов.

Он кивнул, и дверь за ним беззвучно закрылась. Леонид услышал щелчок замка. Он был не гостем. Он был ценным пленником.

Он подошел к столу, машинально взял упаковку с едой, но есть не стал. Вместо этого он подошел к одной из стен. Она выглядела как гладкая белая поверхность, но на ощупь оказалась холодным, слегка вибрирующим металлом. Он постучал. Глухой, тяжелый звук. Никакой надежды на побег.

Он был в клетке. Но клетка эта была обустроена для того, чтобы он мог творить. Чтобы он мог развивать в себе то оружие, которым он, сам того не желая, стал.

Первые несколько дней прошли в тумане медицинских обследований и бесконечных допросов. Вернее, не допросов, а «бесед». С ним разговаривали разные люди: военные, ученые, психологи. Все они хотели одного – понять механизм его способности.

– Как вы это сделали? Опишите ощущения.

– Это было похоже на пение? На мысль? На желание?

– Что вы чувствовали до, во время и после?

– Можете повторить?

На последний вопрос он всегда отвечал отрицательно. Он и правда не мог. Та спонтанная вспышка была подобна крику младенца – примитивному, инстинктивному, неконтролируемому. Попытки воспроизвести тот самый звук «’Ктхаа’» ни к чему не приводили. Он просто выдыхал воздух. Реальность оставалась непоколебимой.

Его подключили к датчикам, снимающим энцефалограмму, томографу, отслеживающему активность мозга в режиме реального времени, и кучке других устройств, названия которых он не знал. Он сидел в своей камере-лаборатории и смотрел на голографическую проекцию «Кодекса Единства», пытаясь силой воли вызвать хоть какой-то отклик. Ничего.

Отчаяние возвращалось. Его уникальность оказалась одноразовой. Он был стрекозой, случайно залетевшей в сложный механизм, и сумевшей одним взмахом крыла его остановить, но не способной понять его устройство.

Его навещал психолог, женщина лет пятидесяти с спокойным, умным лицом и пронзительными серыми глазами. Ее звали доктор Ирина Семенова.

– Вы пытаетесь думать, Леонид Матвеевич, – сказала она как-то раз, наблюдая, как он в очередной раз безуспешно пялится на символы. – Вы пытаетесь применить интеллект. А в тот момент, в машине, вы действовали на инстинкте. На эмоции. Страх. Ярость. Желание выжить.

– Вы предлагаете мне злиться? – с горькой усмешкой спросил он.

– Я предлагаю вам вспомнить то состояние. Не сам звук, а то, что было до него. Ту… пустоту, из которой он родился.

После ее ухода он долго сидел в темноте, отключив все проекции. Вспоминал. Не звук. А то, что было внутри. Чувство абсолютной беспомощности, смешанное с яростью. Желание, чтобы все это прекратилось. Желание не просто выжить, а отменить происходящее. Стереть его, как ошибочную строку кода.

Он снова представил себе узор третьего слоя. Но на этот раз он не анализировал его. Он просто позволил ему быть. Позволил ему звучать в тишине своего разума. Он не пытался его понять. Он пытался его почувствовать.

И тогда произошло нечто. Сначала едва заметное. Кончики его пальцев на левой руке слегка зачесались. Он открыл глаза и ахнул. Кожа на его пальцах на глазах становилась прозрачной, как тончайший лед. Он видел сквозь нее кости, сухожилия, кровеносные сосуды. Это длилось не больше секунды, а затем все вернулось в норму.

Он не произносил ни звука. Он только подумал. Слился с узором.

Сердце заколотилось, но на этот раз не от страха, а от восторга. Он нашел ключ. Интеллект был препятствием. Язык ксилан был языком интуиции, намерения, воли. Он был прямым проводником между сознанием и реальностью, минуя сложные нейронные пути, отвечающие за логику и речь.

Он снова закрыл глаза, снова погрузился в то состояние полусна-полубдения, где мысль и материя были еще не разделены. Он снова представил узор, на этот раз связанный с электромагнитными свойствами. Он думал о свете.

Над его столом, в метре от него, воздух начал мерцать. Сначала слабо, как от далекой молнии, затем ярче. Возник шар холодного белого пламени, размером с теннисный мяч. Он висел в воздухе, беззвучно излучая свет. Леонид чувствовал его. Чувствовал, как будто это была часть его самого, его воли, материализованная в пространстве.

Он позволил ему висеть несколько секунд, наслаждаясь немыслимой властью, а затем просто… отпустил мысль. Шар исчез.

Он мог это делать. Осознанно.

В тот же вечер к нему пришел Артем. Не один. С ним был другой человек, высокий, сухопарый, с лицом, изборожденным глубокими морщинами, и пронзительными голубыми глазами, в которых читался холодный, расчетливый ум. Он был в генеральской форме, но без каких-либо знаков отличия.

– Доктор Орлов, – произнес незнакомец, и его голос был низким, властным, привыкшим к повиновению. – Я генерал Кротов. Руковожу этим проектом. Мне сказали, что у вас сегодня был прорыв.

Леонид молча кивнул. Он не хотел делиться, но понимал, что за ним наблюдают каждую секунду. Отказаться было невозможно.

– Продемонстрируйте, – приказал Кротов. Это не была просьба.

Леонид почувствовал сопротивление внутри себя. Его открытие было интимным, хрупким. Отдавать его этим людям, превращать в цирковой трюк, казалось кощунством. Но он посмотрел в холодные глаза генерала и понял, что у него нет выбора.

Он перевел взгляд на металлический стакан с водой, стоявший на столе. Он снова погрузился в себя, нашел тот же «световой» узор в памяти и мягко, без ярости и отчаяния, применил его. Над стаканом возник тот же шар холодного пламени.

Генерал Кротов не моргнул. На его лице не отразилось ни удивления, ни восторга.

– Интересно. А можете ли вы сделать его… горячим?

Леонид сглотнул. Он не пробовал. Он снова сосредоточился, пытаясь модифицировать узор, добавить в него понятие температуры, тепла. Он думал о жарком летнем дне, о прикосновении к раскаленному металлу.

Шар из белого стал синеватым, и от него потянулись струйки нагретого воздуха. Вода в стакане зашипела, и от нее пошел пар.

– Достаточно, – сказал Кротов. Он повернулся к Артему. – Видите? Неограниченный потенциал. Бесконечный источник энергии. Или оружие. Все зависит от применения.

Он снова посмотрел на Леонида.

– Вы теперь не просто ученый, Орлов. Вы стратегический актив. Ваша работа выходит на новый уровень. Завтра мы начнем серию контролируемых экспериментов. Вы будете учиться управлять своим даром. Мы предоставим вам мишени. Образцы материалов. Вы будете их модифицировать по нашему усмотрению.

– Я не солдат, – тихо сказал Леонид. – И не оружейник.

– Вы – то, чем мы решим вам быть, – парировал Кротов. – Мир за стенами этого комплекса жесток и опасен. Как вы сами убедились. Те, кто напал на вас, не остановятся. Они хотят ваших знаний. Вашей силы. И единственная причина, по которой вы еще живы и находитесь в безопасности, – это мы. Не забывайте об этом.

После их ухода Леонид чувствовал себя грязно. Использованно. Он продал душу дьяволу, просто чтобы выжить. И этот дьявол оказался не таинственным культистом с планшетом, а респектабельным генералом в чистом кабинете.

На следующий день начались «эксперименты». Его перевели в соседнее, более просторное помещение, похожее на ангар, с пуленепробиваемыми стеклами по периметру, за которыми сидели наблюдатели. Артем и Кротов были среди них.

Первый объект – кусок броневой стали.

– Увеличьте ее плотность, – раздался в динамике голос Кротова.

Леонид стоял перед мишенью, чувствуя себя идиотом. Он снова закрыл глаза, искал в памяти «Кодекс», разделы, связанные с сильными ядерными взаимодействиями. Он набросал в уме ментальный образ, сконцентрировался. Раздался оглушительный скрежет, и стальной лист, не меняя формы, с грохотом проломил бетонный пол, уходя вниз, как камень в воду. Он стал настолько плотным, что его гравитационное поле в локальном масштабе возросло в сотни раз.

– Хорошо. Теперь верните как было.

Это оказалось сложнее. Леонид понял, что «отмена» требовала гораздо больше усилий, чем прямое применение. Он вспотел, пытаясь представить исходное состояние материала. В конце концов, сталь с глухим стуком вернулась на уровень пола, но ее структура была нарушена – она покрылась трещинами и стала хрупкой, как стекло.

– Приемлемо, – прокомментировал Кротов. – Продолжаем.

День за днем он тренировался. Он учился повышать и понижать температуру, создавать локальные гравитационные аномалии, менять электропроводность материалов. С каждым разом это давалось легче. Его мозг, его воля привыкали к немыслимому. Он становился мастером своего странного ремесла. Но была цена.

После каждого сеанса он чувствовал себя опустошенным. Его мучили мигрени, тошнота. Однажды у него из носа пошла кровь, и он провалился в сон на двенадцать часов подряд. Использование силы выжигало его изнутри. Это был не магический дар, а сложнейший нейрофизиологический процесс, требовавший титанических затрат энергии.

Он стал видеть сны. Вернее, одно и то же сновидение повторялось ночь за ночью. Он стоял в абсолютной пустоте, а перед ним парил гигантский, сложный, живой узор – весь «Кодекс Единства» сразу. И он понимал его. Каждый символ, каждую связь. Он был всем и ничем. Он был реальностью. А потом узор начинал расползаться, превращаясь в хаос, и из этого хаоса на него смотрели миллионы глаз. И один голос, беззвучный и древний, шептал одно и то же: «Ткань рвется…»

Он просыпался в холодном поту, с этим шепотом в ушах.

Как-то раз, после изматывающего сеанса по созданию устойчивого поля отрицательного давления (фактически, искусственной черной дыры размером с булавочную головку), к нему в камеру зашла Ирина Семенова. Она принесла ему чай.

– Вы плохо выглядите, Леонид Матвеевич.

– Они выжимают из меня все соки, Ирина Петровна, – с горькой откровенностью сказал он. – Я не могу так долго. Это… убивает меня.

– Я знаю, – она села напротив. – Я изучаю ваши медицинские показатели. Каждое применение силы вызывает микроскопические кровоизлияния в коре головного мозга. Ваше тело не приспособлено для такого. Вы… переписываете реальность, используя собственную нейронную сеть в качестве процессора. Это сжигает вас.

– Почему вы мне говорите это? Они же этого хотят.

– Не совсем, – она понизила голос. – Кротов видит в вас орудие. Но орудие должно быть прочным. Я же считаю, что вы – пациент. И моя задача – помочь вам выжить. И, возможно, понять, что на самом деле происходит.

Она посмотрела на него с странной смесью профессионального интереса и человеческого участия.

– Эти сны… «Ткань рвется». Что вы об этом думаете?

– Я думаю, что ксилане не исчезли просто так, – прошептал Леонид. – Я думаю, они что-то сделали. Создали этот язык и… ушли. Или их стерли. Возможно, использование этого языка имеет последствия, выходящие за рамки локальных эффектов. Возможно, я не просто меняю реальность. Я ее повреждаю.

Они сидели в тишине, и это осознание висело между ними, тяжелое и пугающее.

На следующее утро его разбудил сигнал тревоги. Пронзительный, оглушительный. По всему комплексу замигал красный свет. Дверь его камеры оставалась закрытой, но через встроенный в стену экран он видел часть происходящего в коридорах. Бегущих людей, слышал крики, очереди выстрелов.

Потом свет погас, и через секунду включилось аварийное освещение. Его комната погрузилась в багровый полумрак.

Он понял. Они пришли. Те самые люди с планшетами. Они нашли его.

Дверь с шипением отъехала. На пороге стоял Артем. Он был без формы, в простой темной одежде, его лицо было бледным, в руке он сжимал пистолет.

– Быстро. Идем.

– Что происходит?

– Штурм. Они здесь. Система безопасности пала. Они используют твои методы, Орлов. Деактивируют электричество, меняют структуру стен. Мы не можем им противостоять. Нам нужно уходить.

– Куда? – растерянно спросил Леонид.

– Есть запасной выход. Но нам нужно пройти через главный хаб. Там… там баррикада. Наши держат оборону. Но ненадолго.

Артем схватил его за локоть и потащил за собой. Коридоры были задымлены. Где-то горела проводка. Они бежали мимо тел в форме служащих комплекса. Леонид видел человека, который, казалось, был превращен в стекло – его тело было прозрачным и хрупким, и оно разлетелось на осколки от очередной очереди.

Они ворвались в огромный зал управления. И тут Леонид замер.

Посреди зала, под багровым светом аварийных ламп, стоял он. Высокий, худой человек. Его левая рука была ампутирована по локоть, на месте кисти был надет сложный бионический протез. В правой руке он держал не планшет, а небольшой кристалл, с которого струилось мягкое сияние, вырисовывая в воздухе знакомые спиральные узоры.

Это был тот самый нападавший. Тот, кому Леонид отнял руку.

Их глаза встретились. Взгляд незнакомца был спокоен, почти отрешен. В нем не было ненависти. Было лишь холодное, безразличное любопытство, с каким хирург смотрит на интересный экземпляр.

– Доктор Орлов, – произнес он. Его голос был глухим, монотонным, будто доносящимся из глубины колодца. – Мы прервались в прошлый раз. Я пришел завершить нашу беседу.

Артем вскинул пистолет, но не успел выстрелить. Незнакомец просто взглянул на него, и оружие в руках агента рассыпалось в мелкую металлическую пыль.

– Не мешай, пес, – мягко сказал незнакомец. – Я говорю с Творцом.

Леонид стоял, парализованный. Он чувствовал исходящую от этого человека силу. Она была не такой, как его собственная – дикой, необузданной. Она была отточенной, выверенной, как скальпель. Этот человек не просто знал язык. Он им владел.

– Кто вы? – с трудом выдавил Леонид.

– Мое имя не имеет значения. Я – Учитель. А ты… ты неожиданность. Дикий цветок, проросший на пепелище. Ты действуешь инстинктивно, не понимая сути. Это опасно. Ты рвешь Полотно каждый раз, когда открываешь рот.

– Полотно?

– Реальность, доктор Орлов. Ткань бытия. Ксилане не программировали ее. Они были ее Хранителями. Они плели Полотно, поддерживали его целостность. Их язык – это не код для взлома. Это инструмент для поддержания гармонии. А вы, люди, вы как обезьяны с лазерной указкой. Вы тыкаете ею куда попало, не понимая, что можете ослепить кого-то или вызвать пожар.

Учитель сделал шаг вперед.

– Ты обладаешь редким даром. Спонтанной связью с Источником. Но ты необучен. И поэтому ты должен быть либо уничтожен, либо… взят под контроль. Приди с нами. Мы научим тебя. Мы покажем тебе истинное предназначение наследия ксилан.

– Не слушай его, Орлов! – крикнул Артем, пытаясь встать между ними.

Учитель снова взглянул на него, и Артем с грохотом отлетел к стене, словно его ударила невидимая кувалда. Он рухнул на пол и затих.

Леонид остался с ним один на один. Он чувствовал, как его собственная сила, грубая и неотшлифованная, бурлит внутри, отвечая на вызов. Он боялся. Но в страхе этом родилось новое чувство. Не ярость, как тогда, в машине. А решимость.

– Я никуда с вами не пойду, – тихо сказал он.

– Ошибочный выбор, – покачал головой Учитель. Он поднял кристалл. – Но я предвидел это.

Кристалл вспыхнул ярче. Леонид почувствовал, как пространство вокруг него сжимается, пытаясь сковать его по рукам и ногам, как тогда в машине. Но теперь он был не беспомощной жертвой.

Он не стал бороться с давлением. Он не стал его «отменять». Вместо этого он вспомнил свой сон. Гигантский, живой узор. И он представил его не как нечто внешнее, а как часть себя. Он мысленно вплел себя в этот узор. Он не атаковал и не защищался. Он просто… изменил определение того, что такое «Леонид Орлов» в этой точке пространства. Он сделал себя не объектом, на который действуют силы, а частью самого Полотна.

Давление исчезло. Оно просто перестало на него действовать, как не действует гравитация на фотон света.

Удивление мелькнуло в глазах Учителя. Впервые за весь разговор его бесстрастная маска дрогнула.

– Любопытно. Ты учишься. Слишком быстро.

Леонид сделал шаг навстречу. Он не знал, что будет делать дальше. Он знал только, что не может сдаться. Эти люди, и Кротов, и этот Учитель, они все хотели его использовать. Один – как молоток, другой – как скальпель. Но он не хотел быть ни тем, ни другим.

Из-за спины Учителя появились другие фигуры – его последователи. Их было пятеро. Они окружили Леонида.

– Взять его, – скомандовал Учитель. – Живым. Но если придется… мертвым.

Леонид оглядел их. Он был один. Измученный, напуганный, но полный странной, новой уверенности. Он поднял руки. Не для того, чтобы сдаться. А для того, чтобы творить.

Он посмотрел на Учителя и произнес свое первое осознанное предложение на языке ксилан. Оно родилось не из учебника, а из глубин его интуиции, сливая воедино узоры гравитации, электромагнетизма и когерентности.

– ’Валла ктхаа нар’унн’ – прошептал он.

И мир взорвался тишиной.