Читать книгу Сквозь времена. Том 3 - - Страница 1

Солнце, будто нарочно стараясь разбудить весь дом, уже вовсю разливало по подоконнику золотистый свет. Лучи пробивались сквозь тонкие занавески, рисовали на полу причудливые узоры, а в воздухе, пронизанном солнечными нитями, медленно кружились пылинки – словно крошечные звёзды, упавшие с ночного неба.

В доме стоял привычный шум – тот самый, что с первых секунд пробуждения напоминал: ты не один. Где‑то хлопала дверь, звенела посуда, раздавался звонкий смех, тут же перекрытый возмущённым возгласом, а из дальнего угла доносилось размеренное постукивание – наверное, Пашка снова возился со своим старым велосипедом.

Восемь братьев и сестёр – это не просто семья. Это целый мир, где каждый живёт в своём уголке, со своими заботами, мечтами и капризами. Кто‑то уже мчался на улицу, едва успев проглотить кусок хлеба, кто‑то ворчал, натягивая носки, а кто‑то, наоборот, нежился в постели, делая вид, что не слышит всеобщего переполоха. «Если я проснулся – значит, утро, – вспомнила Зинка слова матери, прислушиваясь к этому привычному хаосу. – А если кто‑то спит и я мешаю – значит, просто не хочет вставать».

Она была самой младшей. Когда Зинка появилась на свет, маме было уже далеко за сорок, и силы, казалось, покидали её с каждым новым днём. Усталость читалась в каждом движении, в едва заметных морщинах у глаз, в том, как она порой задерживала взгляд на детях – будто пыталась запомнить их такими, какие они есть сейчас, пока они ещё рядом.

Но Зинка не чувствовала себя обделённой. Напротив – она знала: у неё есть те, кто всегда прикроет, поддержит, рассмешит, даже если весь мир вдруг решит обрушиться. Особенно Пашка и Даша. Пашка – старший, серьёзный, с вечно испачканными машинным маслом руками, но с улыбкой, от которой становилось теплее. Он учил её чинить сломанные игрушки, рассказывал про звёзды и обещал однажды взять с собой в дальнюю поездку на том самом велосипеде. А Даша – нежная, словно весенний ветер, с волосами, пахнущими полевыми цветами, – заплетала Зине косички, пела перед сном и делилась тайными девичьими секретами.

Зинка потянулась, спустила ноги с кровати и, не глядя, сунула их в тёплые шерстяные носки, которые мама вязала каждой осенью. Сегодня будет хороший день. Она чувствовала это.

Дом семьи Мельниковых притулился на крайней улице посёлка – словно последний страж перед простором, где кончались ухоженные дворы и начиналась широкая полоса отчуждения: вокзал и железная дорога.

Путь от основного посёлка до их жилища пролегал через гулкие стальные пути, через перестук колёс и протяжные гудки составов. Но то, что для иных было границей, для Мельниковых стало источником жизни. Вокзал, этот неумолчный узел движения, кормил их, как кормил и всех, кто жил рядом с его вечно оживлёнными путями.

Каждый день здесь был похож на маленькую пьесу:

с утра – суетливые пассажиры с чемоданами, спешащие на поезд;

днём – грузчики, перекатывающие бочки и ящики, звон цепей и скрип тележек;

к вечеру – возвращающиеся с заработков рабочие, усталые, но с монетами в кармане.

Мельниковы тонко чувствовали ритм вокзала – словно музыкальную партитуру, где каждый звук имел своё значение. Отец брался за разгрузку вагонов, старшие сыновья ловко управлялись с перевозкой багажа, а дочери устраивали у перрона нехитрую торговлю: горячий чай в эмалированных кружках и румяные пирожки с картошкой или капустой.

В этом круговороте движения и суеты семья давно научилась находить свою выгоду. Любой состав – будь то грузовой поезд с таинственными ящиками или пассажирский с суетящимися путешественниками – непременно оставлял в доме Мельниковых хоть небольшую, но столь необходимую копейку.

Да, порой добывали эти копейки не самыми законными путями, снимая с товарных вагонов то, что «плохо лежит». Но в посёлке у железной дороги это давно стало привычным укладом – не преступлением, а способом выжить. Здесь каждый знал: чтобы прокормить большую семью, приходится идти на маленькие хитрости. И Мельниковы не были исключением. Это была их повседневность, их негласная правда жизни у рельсов – где каждый день начинался с гудка паровоза и заканчивался подсчётом заработанных монет.

А по другую сторону улицы, словно противовес железной дороге, угрюмо высился спиртзавод. По утрам его тяжёлый, сладковато‑кислый дух расползался по всему посёлку – пропитывал одежду, оседал на заборах, мешался с запахом угля и свежескошенной травы.

Завод давал работу тем, кто не боялся тяжёлого труда: в цехах царили жара и пар, аппараты гудели день и ночь, а люди выходили с смены с красными глазами и руками, пропитанными едким запахом спирта. Но главное было не в зарплате – та едва покрывала нужды. Жизнь крутилась вокруг того, что удавалось вынести тайком.

Бочки, канистры, даже просто стеклянные банки – всё шло в ход. Кто‑то ухитрялся слить «лишнее» в подпоясанный под рубахой бидон, кто‑то прятал за пазухой пузырьки с драгоценной жидкостью. Это не считалось воровством – скорее необходимым дополнением к скудному жалованью.

Продукция завода – будь то спирт для промышленных нужд или более «доступные» напитки – всегда находила покупателя. В посёлке, да и за его пределами, знали: у ворот спиртзавода можно раздобыть всё, что душе угодно. И Мельниковы, как и многие другие, жили этим негласным промыслом. Ведь когда каждый день – борьба за кусок хлеба, мелкие хитрости становились не грехом, а обыденностью. И потому в доме Мельниковых не знали голода. Не было излишеств, не было роскоши, но всегда был хлеб на столе, всегда были дрова в печи, всегда была одежда по сезону. Жизнь текла неровно, как рельсы, уходящие за горизонт: то под уклон, то в гору, то с резким поворотом, но никогда не останавливалась.

Зинка, просыпаясь под стук колёс и далёкий гудок паровоза, знала: это не просто шум. Это – их жизнь. Это – ритм, в котором бьётся сердце их семьи.

В маленьком посёлке, затерянном среди русских просторов, существовала своя неписаная правда, свой особый уклад, где границы дозволенного размывались, словно туман над утренним полем. Здесь, вдали от бдительного ока больших городов и их строгих порядков, местное население жило по своим законам – законам соседства, круговой поруки и молчаливого согласия.

Безнаказанность – вот что, пожалуй, составляло главную примету здешней жизни. Не абсолютная, не безграничная, но вполне ощутимая: до определённых границ, до той незримой черты, за которую даже самые отчаянные не решались переступить. В этом странном мире, где официальные законы словно теряли свою силу, а негласные правила обретали вес непреложного закона, росла Зинаида.

Её детство и юность прошли в атмосфере, насквозь пропитанной духом вольной, почти разбойничьей жизни. Воздух здесь всегда был напоён тяжёлым, сладковато‑кислым запахом спирта, что тянулся от заводского цеха, растекался по улицам, оседал на крышах домов. Спирт лился рекой – не буквально, конечно, но в переносном смысле вполне осязаемо: он был и валютой, и утешением, и поводом для бесшабашных загулов.

Воровство здесь не считалось грехом – скорее необходимым умением, искусством выживания. Умельцы знали, как снять с товарного вагона то, что «плохо лежит», как вынести с завода лишний бидон спирта, как обменять добытое на хлеб, соль, керосин. А безнаказанность, эта странная свобода от страха наказания, придавала всему происходящему оттенок игры – опасной, но оттого ещё более притягательной.

Зинаида, младшая дочь в многодетной семье Мельниковых, с ранних лет впитала этот дух вольной жизни. Ей, последней в длинном ряду братьев и сестёр, многое позволялось, многое прощалось. В доме, где каждый день был борьбой за существование, где взрослые уставали до изнеможения, а дети рано взрослели, ей редко говорили «нет». Её шалости оставались без строго наказания, её дерзость вызывала скорее улыбку, чем гнев. Она росла в уверенности, что мир устроен именно так – что можно брать, что хочется, говорить, что думаешь, идти туда, куда тянет душа.

И в этом была своя горькая правда: посёлок, даруя ощущение свободы, одновременно лишал её границ. Он учил жить по своим правилам – тем, что писаны не чернилами, а кровью, потом и спиртом. И Зинаида, сама того не ведая, становилась частью этого мира – мира, где безнаказанность была одновременно и даром, и проклятием.

В шестом классе у Зинаиды Мельниковой случился конфликт, перед которым она переступила порог школы в последний раз. Дело вышло вот как.

Стоял промозглый ноябрь 1930‑го. В сельской школе то и дело гасли керосиновые лампы, а в классах царил такой холод, что чернила в чернильницах подёргивались ледяной корочкой.

В классе царила напряженная тишина, нарушаемая лишь скрипом пера и редким, сухим кашлем Марьи Ивановны.

Марья Ивановна, учительница истории, была женщиной строгой, с вечно стянутыми в тугой пучок волосами и глазами, которые, казалось, видели твою душу насквозь. Она преподавала «правильную» историю, и любое сомнение в ней каралось немедленно.

Конфликт назревал вокруг Зинаиды не день и не два – он копился, как грозовая туча на горизонте, вбирая в себя недовольство учителей, косые взгляды одноклассниц, сдержанные упрёки соседей. Зинка и вправду выделялась: одета чуть лучше других – не по‑городскому, конечно, но видно, что мать старается, перешивает старое, подбирает ткани поярче; держится с наглой, почти вызывающей самоуверенностью, словно заранее знает – ей всё простится. Она привыкла, что ей многое сходит с рук: опоздания, небрежность, даже мелкие проделки. Но к учёбе Зинаида относилась с откровенным пренебрежением. Конспекты вела кое‑как – строчки плясали по странице, половина слов сокращена до непонятности, а исторические даты путала так, что однажды всерьёз заявила, будто «Пётр Первый жил в нашем посёлке и пил спирт с завода».

В тот день Марья Ивановна, строгая, с туго зачёсанными волосами и очками на тонкой переносице, проходила тему о «воссоединении» земель.

– Итак, товарищи, – голос Марьи Ивановны звенел металлом, отчеканивая каждое слово, – мы видим, как мудрая политика партии вернула исконные земли! Как откликнулся народ на зов Родины! Зинаида Мельникова, твой ответ. Ты, кажется, читала статью в «Правде»? Объясни нам, как ты понимаешь историческую неизбежность этого акта.

Зинаида медленно подняла глаза от парты, где только что рисовала на полях тетради замысловатые завитки. В классе повисла тишина – даже скрип половиц за дверью словно затих, прислушиваясь. Она не волновалась – привыкла к таким вызовам. Просто не любила, когда её отрывали от мыслей, которые казались куда важнее школьных премудростей.

– Ну… – протянула она, лениво перекладывая перо из одной руки в другую, – это… как его… Ну, земли вернулись. Потому что надо было.

По классу прокатился сдержанный смешок, тут же оборвавшийся под ледяным взглядом учительницы.

– «Надо было»? – Марья Ивановна сняла очки, медленно протёрла их краем платка, не сводя с Зины пристального взгляда. – Зинаида, ты считаешь, что историю определяют расплывчатые «надо было»? А как же классовая борьба? Как же объективные предпосылки? Ты читала статью? Отвечай конкретно.

Зинаида пожала плечами. Ей не хотелось спорить, не хотелось доказывать что‑то, что казалось ей пустым и далёким от настоящей жизни. В её мире всё было проще: есть вокзал, есть спиртзавод, есть семья, есть улица, где каждый знает своё место. А эти «предпосылки» и «акты» – словно другой язык, на котором говорят люди, никогда не таскавшие воду из колодца и не чинившие забор.

– Читала, – буркнула она, глядя в окно, где за стеклом кружился первый осенний лист.

Марья Ивановна побледнела, губы её сжались в тонкую линию.

– Это не просто невежество, Зинаида. Это – непонимание основ, пренебрежение тем, что должно быть свято для каждого советского человека!

Зинаида наконец посмотрела на учительницу – прямо, без страха, но и без вызова. В её глазах читалось не упрямство, а скорее усталое недоумение: зачем всё это? Зачем слова, когда есть дела? Зачем даты, когда есть жизнь – настоящая, с её запахами, шумами, заботами?

Марья Ивановна медленно опустила очки на стол. В глазах учителя вспыхнуло нечто, похожее на ярость. Она шагнул к парте Зинаиды, наклонилась так близко, что девочка почувствовала запах старого сукна и чернил.

– Ты, Мельникова, вылетишь из школы. Поняла?

Зинка посмотрела на учителя – долго, не моргая. Потом медленно собрала книги, сунула их в холщовую сумку, встала и, не говоря ни слова, пошла к двери.

– Ты куда?! – крикнула Марья Ивановна.

Зина обернулась уже в проёме:

– Домой. Мне и там дел хватает.

И вышла.

В классе повисла тишина. Кто‑то шёпотом ахнул, кто‑то переглянулся.

А Зинка шла по скользкой тропинке к дому, и в груди у неё было легко.

На следующий день мать, узнав о случившемся, только вздохнула и сказала:

– Ну что ж… Руки у тебя крепкие. Голодать не будешь.

Так закончилась учебная карьера Зинаиды Мельниковой. Началась взрослая жизнь.