Читать книгу Пламя в цепях - - Страница 5

Патриция Болдуин

Мне было пять, когда я захотела стать актрисой. Некоторые детские воспоминания навсегда врезаются в память – и это одно из них. Я отчетливо помнила свои туфельки на маленьком квадратном каблуке, а из-за белизны платья мои волосы казались ярче и напоминали морковь. Не настоящую, а ту, что из мастики, на шоколадном праздничном торте. Неестественный ядреный цвет. «Как в мультике», – сказала я. «В кино все приукрашивают», – ответил отец. Он ненавидел кинематограф, и я пришла к выводу, что у папы фобия. Может быть, когда он был подростком, на киносеансе под открытым небом соседская девчонка укусила его за член. Или фильм был настолько страшным, что папа обмочился. Факт оставался фактом – когда я смотрела телевизор, он переключал канал на новости и говорил: «Когда ты станешь старше, то сможешь прийти ко мне в гости в студию. Я покажу, как делают репортажи, – там все реально». Мне оставалось только улыбаться и кивать. Но в тот свой день рождения я подумала: как было бы хорошо, если бы я стала кем-то другим. Хотя бы на пару часов.

Журналистика плотно вошла в мою жизнь в семь лет, когда я побывала на студии телеканала. Мне понравилась суета перед съемками: гримеры подправляли телеведущим макияж, пока те повторяли сводки новостей. Профессиональный подход, учитывая, что за кадром всегда есть бегущая строка. Папа был важной шишкой, руководителем, ему не до мечтаний.

Мама, наоборот, после работы только и делала, что смотрела мыльные оперы. В отличие от отца, она любила кино. Иногда мне казалось, даже сильнее, чем реальность. Каждый день по вечерам я заставала ее у телевизора с бокалом вина и думала: если она увидит в сериале меня, то обратит внимание? Поймет, что там я, ее дочь?

Наверное, тогда был второй раз, когда я задумалась, что хочу стать актрисой. И я помнила свои первые пробы в школьном театре: мне пришлось обниматься с парнем, от которого воняло луком. Но я вытерпела, чтобы получить роль. Не помню пьесу, да и появилась я на сцене пару секунд, но тогда мое желание доказать отцу, что мир киноиндустрии не ужасен, а матери, что я существую, сменилось на искреннюю потребность заниматься искусством. Целью, к которой я шла.

– Пат, съемки начнутся через двадцать минут. Ты готова?

– Всегда, сестричка, – я улыбнулась своей гримерше.

Она не была «моей гримершей» – до звания кинодивы мне далеко, но Марго делала мой день лучше. Я обожала ее образ: выкрашенные до угольного цвета волосы, тонкие брови, как у актрисы пятидесятых, и пышные формы. Когда-то Марго работала в той же индустрии, что и я, но после тридцати сменила профессию.

Мне тоже следовало решить, что я хочу делать дальше, но сейчас я думала только о том, как впечатлить нового режиссера и выйти с ним на контракт. В своей внешности я не сомневалась: натуральные рыжие волосы, большие зеленые глаза, минимум веснушек – что удивительно для бледной кожи – и спортивная фигура с красивой грудью. Но в таланте я не так уверена, как во внешних данных. Провалы меня уничтожили.

В школьной театральной студии я была звездой, но когда поступила в Нью-Йоркскую Академию киноискусства, то меня не просто опустили с небес на землю, а шмякнули со всей силы и прокатили по асфальту.

– Сегодня мы пригласили консультанта.

За плотным занавесом проходили другие съемки.

– Куколка, звучит так, будто я консультант в магазине нижнего белья, – последовал ответ. Голос мужской, хрипловатый, манерный. Я поморщилась. Сколько же в этой сфере снобов! Не-консультант-нижнего-белья добавил: – Я тематик, дорогуша. Прояви хоть каплю уважения.

– П-простите, – ответила координатор съемок. – Мистер…

– Без имен. Мне ни к чему слава в ваших кругах.

Я прикусила губу, а в горле встал вязкий ком. Нет… нет… Мне показалось. Он ненавидит Нью-Йорк, а моя подруга еще не переехала из Хейстингса…

– Что за бред? Это театр или… костюмированная вечеринка? – Он рассмеялся. К уничижительному тону я привыкла, и не такое слышала, но его слова резанули как скальпелем. – Пародия на реальность, ясно, – проворчал он.

Я вскочила с высокого стула, и Марго выругалась.

– Задницу печет? Ты вроде сегодня в классической съемке, – пошутила Марго, поливая лаком мои завитые в крупные кудри волосы. – Пат, нам нужно закончить. Режиссер скоро придет, а твой партнер потребовал, чтобы я успела намазать маслом его торс…

Я перестала слушать. Сердце грозилось пробить грудную клетку, а ноги потяжелели – думаю, дело не в высоких каблуках. Опираясь на гримерный стол, я направилась к занавесу. Просто посмотреть. Понять, что я ошиблась. Выдохнуть.

Бедра свело. Немыслимо! Прошло три месяца, а я с трепетом вспоминаю пьяный секс с мужчиной, который мне совсем не подходит. Во-первых, он рыжий. Достаточно, чтобы вычеркнуть его из памяти. Во-вторых, он увлекается извращенными практиками, которые даже в теории звучат отвратительно. В-третьих, он лучший друг парня моей подруги! Я бы придумала и в-четвертых, и в-пятых, и в-шестых, но…

Но его улыбку я не забыла.

Если не знать, чем он занимается… Точнее, если знать только то, что он владелец оптики в небольшом городе на севере Миннесоты, можно поверить, что он не опасен. А если посмотреть в его карие глаза, легко потерять саму себя. Я вцепилась в занавес, стиснув плотную ткань в кулак, и резко дернула в сторону.

Рыжеволосый, высокий, красивый мужчина. В белой рубашке и в черных брюках. Сколько таких в Нью-Йорке? Тысячи. Сколько из них манерно называют женщин «куколками», «леди», «дорогушами»? Десятки, вероятно. А сколько тех, в чьем присутствии я теряю контроль?

Он перестал ворчать на декорации и повернулся.

Темные глаза пробили мою броню насквозь.

– Клоун, – вырвалось обреченным шепотом.

Джон секунду хмурился и ответил:

– Кошечка.

Его взгляд оценивающе прошелся по наряду – вернее, почти по полному отсутствию наряда на моем теле: нижнее белье бордового цвета и короткий шелковый халат. Я затянула пояс, но в моем действии было ничтожно мало смысла. Голдман все исследовал той зимней ночью в отеле.

– Не ожидала тебя здесь увидеть.

– Будто бы это должна быть моя фраза, – усмехнулся Джон.

Я мечтала стать актрисой всю свою жизнь. Репетировала разные роли, примеряла чужие эмоции. И в тот момент надеялась, что мне удалось сыграть безразличие.

За три месяца до…

– Ты опоздала! – Телефон плавился в моей ладони.

Я убрала мобильный от уха, чтобы не оглохнуть, и приложила динамик к одеялу.

– Ты… – ругательства затонули в ткани, – сколько мне это будет стоить?! Ты уволена! Уволена!

Гудки. Тишина. Как же хорошо.

Из меня вырвался выдох-облегчение. А следом я осознала, что потеряла работу. Опять. Застонав, накрыла голову подушкой. Это была моя четвертая подработка за последние месяцы – сегодня я должна была выйти на улицу в костюме цыпленка и приглашать людей в закусочную. Не верх актерского мастерства, но надо с чего-то начинать, раз с нормальными ролями мне не везет.

Я вспомнила, почему проспала, и застонала громче.

– У тебя кто-то есть? – послышался голос из коридора.

– Нет, Кен, – ответила, когда убрала подушку. – Никого нет.

Был. Вчера у меня был обаятельный, сексуальный, абсолютно не подходящий мне рыжеволосый Доминант[2]. Сколько раз я должна повторить «неподходящий», чтобы выкинуть из головы горячую ночь? После того, как Джон Голдман оставил меня одну в Центральном парке, я прогулялась по Пятой авеню и поехала домой. Тут я сразу вырубилась и проспала до полудня, упустив возможность заработать денег. Прекрасно! Вновь напомню: Джон Голдман мне не подходит!

Потянувшись, я направилась к окну и распахнула его. В комнату влетел морозный воздух и десятки разных звуков. Люди в Южном Бронксе просыпались рано: кто-то спешил на работу, нырял в метро и на пару часов забывал о нашем районе, кто-то ремонтировал автомобили на улице, кто-то зазывал прохожих в свои магазины. Отовсюду слышалась испанская речь.

Южный Бронкс стал моим домом совсем недавно. До переезда в Луксон мы с родителями жили в Бруклине. Когда я поступила в Нью-Йоркскую Академию киноискусств, то благодаря стипендии поселилась вместе с соседями в квартирке в Нижнем Ист-Сайде. Южный Бронкс был лучше забытого богом Луксона, но уступал районам, к которым я привыкла. И все же я любила Нью-Йорк: многонациональный город контрастов. Здесь живут смелые мечтатели, и я – одна из них, как и два моих соседа.

Борясь с похмельем, я приняла душ, выпила таблетку от головы и пошла в сторону кухни. Квартира нуждалась в ремонте, но ни у жильцов, ни у арендодателя не было денег и желания приводить в порядок жалкие квадратные метры в бедном районе. Мы надеялись однажды переехать и забыть ветхую квартирку, как страшный сон, а наш арендодатель был уверен, что найдет таких же нищих, наивных идиотов. Он был прав, разумеется.

Я отодвинула шторы из бусин, и те приветливо зазвенели, когда я вошла в кухню. До нас в квартире жили мигранты из Индии. Они оставили на стенах рисунки слонов и Будды, а в ящиках – банки с чаем и специями. Кто жил в комнате до меня, я узнавать не стала. Хватило того, что я нашла пару использованных презервативов под кроватью и потратила выходные на тщательную уборку.

– Встала не с той ноги? – спросил Кен. Наверное, заметил, как я поморщилась, вспомнив свое новоселье.

– Опоздала на работу.

– Давно тебе говорю, не трать время, Пат! На гонорары со съемок в порно можно неплохо жить.

В порно. Он говорил так легко о подобном заработке, ведь сам два года занимался сексом на камеру. Кен – или Кевин, как звали его по-настоящему, – когда-то тоже хотел стать нормальным актером. Он приехал в Лос-Анджелес, чтобы покорить Голливуд, но получил лишь пинок под зад. Тогда его выбор пал на Нью-Йорк – зализывать раны и мечтать о Бродвее. Но и тут Кевин не нашел успеха. Он горевал недолго: смазливое лицо, густые черные волосы, пронзительные голубые глаза, спортивное тело и легкий на подъем характер привели Кевина в порноиндустрию.

– Ага, заметила, как хорошо ты живешь, – я демонстративно обвела ладонью маленькую кухню с неподходящей друг другу мебелью.

– Я не виноват, что все мои деньги уходят на одежду и процедуры для поддержания красоты, а также тусовки в ночных клубах, – пробормотал Кен. – У меня диагноз – я шопоголик, я житель Нью-Йорка, я гедонист, а ты… Чего ждешь ты?

– Я… – Горло сдавил спазм. – Меня устраивают фотосъемки.

После очередного провала на пробах однокурсник предложил мне подработку: съемки у знакомого ему режиссера. Находясь в отчаянии, я согласилась. Мне нужна была хоть какая-то запись в портфолио, а значит, любая, пусть незначительная роль.

Я приехала на студию в Бушвик. Представилась как Пат. Да, мне следовало взять псевдоним, но я понятия не имела, чем буду заниматься. Среди зданий, украшенных граффити, я отыскала студию. Там было все по-взрослому: гример, режиссер и площадка с белой стеной и софитами.

«– Раздевайся.

– Не поняла…

– Снимай, говорю, одежду. Сейчас принесут костюм.

От сердца отлегло. Меня уже выбрали, раз готовят к съемкам. И что я такая мнительная, все будет прилично. Но когда миловидная девушка вынесла комплект из завязочек, едва напоминающих бикини для пляжа, я почувствовала неладное…»

Вынырнув из воспоминаний, я улыбнулась Кену:

– Будешь кофе?

– Нет, сегодня прочитал статью про парня, который обжегся в «Старбаксе» и навсегда потерял эрекцию.

– Иногда мне кажется, что потерять мозги ты боишься не так сильно, как свой член…

– Это мой рабочий инструмент! – обиделся Кен. – А мозги только мешают. Вот ты, – он ткнул мне пальцем в лоб, – не была бы такой умной, давно пошла бы к Вейхону.

По спине пробежали холодные мурашки. Студия Вейхона была одной из самых высокооплачиваемых в порноиндустрии, туда мечтали попасть многие актеры, но я не собиралась участвовать в видео, где девушек унижали, били или использовали в отвратительных игровых сценариях. Кажется, там было и БДСМ. Мысли привели меня к вчерашней ночи, к Джону Голдману, и я встрепенулась.

– Нет, спасибо, – пробормотала в ответ, заметив, что Кен пристально на меня смотрит. – Мне всегда нравились романтичные фильмы…

– Да с твоими данными ты бы давно купалась в деньгах! – завистливо протянул Кен. – Мужчины в порноиндустрии – расходный материал, не такой ценный, как девушки.

– Ты немного сексист…

– Это правда! Целевая аудитория порно – мужчины, им плевать, кто пихает, им важнее – куда.

– Я хочу поесть! Хватит! – изобразив тошноту, я достала из холодильника вчерашний ужин и поставила в микроволновку.

Когда макароны с сыром подогрелись, я налила кофе и села за стол. Кен обиженно дул губы, ковыряясь вилкой в своей тарелке.

– Извини, у меня профдеформация, – сказал он.

Я не успела ответить. На кухню зашел Патрик. Вопреки идеальному имени для щуплого рыжего парня он был мускулистым чернокожим брюнетом. Патрик из тех, кто точно мог получить хорошую роль в порно, но возраст был уже не тот, и пару раз я видела, как Патрик колол себе виагру перед съемками. Мое сердце щемило от жалости – пара лет, и он не сможет найти работу даже в любительских видео. Иногда меня подмывало спросить: почему ты не заработал кучу денег, когда был молод?

Но я прикусывала язык.

Вот она я, молодая и красивая. Откладываю с каждой фотосъемки небольшую прибыль и сгораю от стыда, раздеваясь перед незнакомцами. Не то чтобы я ханжа и не осуждаю ни актеров, ни зрителей фильмов для взрослых, но никогда бы не подумала, что мои мечты заведут меня на кривую дорожку. Я упрямо посещаю пробы в рекламу, кино и сериалы, получаю там отказы и возвращаюсь на эротические фотосъемки. Чувствую себя грязной, испорченной, никчемной. Собственно, такой я и была. Актриса, у которой не получилось.

– Эй, ты грустишь, – Кен погладил меня по плечу. – Все образуется! Все будет хорошо.

В носу засвербело. Его слова напомнили о словах моей мамы. Сильнее, чем стать актрисой, я хотела заработать денег и помочь родителям уехать из Луксона. Спасти их. Все же они там по моей вине. Но за фото платили слишком мало…

– Сколько получают девушки Вейхона?

– О-о-о, – Кен обнажил идеально белые зубы – вот на что уходят его гонорары. – Девушки Вейхона получают столько, что через пару лет могут купить виллу в Майами.

– Или тратят все заработанное на врачей, – пробубнил Патрик. Он посмотрел на меня тяжелым взглядом. – Лучше сходи на студию к Питерсу, он предпочитает ваниль.

– И платит жалкие центы! – парировал Кен.

– Так и скажи, что хочешь, чтобы она отъехала в рехаб. Понравилась ее комната?

– А может, ты завидуешь? Тебя к Вейхону не берут!

Кен и Патрик громко спорили, но я уже не слушала их перепалку.

Телефон издал сигнал. Вдруг начальник передумал? Провести весь день на морозе не лучшая идея, но будет чем оплатить проезд на неделю. Я схватила мобильный и сняла блокировку: на экране высветилось сообщение с почты. Я щелкнула по конвертику и открыла рассылку. Подписалась на нее во время учебы. «Приглашаем на кастинг в рекламу пудинга! Требования: возраст от восемнадцати до двадцати пяти, натуральные рыжие волосы, очаровательная улыбка. Можно без опыта».

Каждый раз, когда я шла на пробы, сердце билось в два раза чаще. Каждый раз я верила, что этот шанс точно станет судьбоносным и откроет мне двери в мир кино.

Иногда я думала, что следует рискнуть и поехать в Лос-Анджелес, тем более я оставила мечты покорить Бродвей и грезила о большом экране, но Нью-Йорк был моим домом. И вот мне попалась идеальная роль! Будто создана для меня! Годы отказов меркли перед успехом. Игнорируя тот факт, что это всего лишь реклама пудинга, я радовалась, будто меня пригласили сыграть девушку Джеймса Бонда.

– Я поехала!

Парни крикнули в один голос:

– К Вейхону?

– К Питерсу?

– Нет, – я не могла перестать улыбаться. – Сниматься в рекламе!

Шестое чувство подсказывало: сегодня моя жизнь изменится.

На станции метро пахло металлом и машинным маслом, а в вагоне – сочными хот-догами. Я посмотрела на соседа, уплетающего фастфуд, проглотила слюну и вставила в уши наушники. Ехать далеко. Астрид бы провела время с книгой, а я любила разглядывать пассажиров и воображать себя в музыкальном клипе. Выбор пал на песню «Dark Paradise». Лана Дель Рей была моей любимой певицей, и я считала альбом «Born To Die» (Paradise Edition) шедевром. Прикрыв глаза, представила, что нахожусь на съемках, а не в душном вагоне без кондиционера.

На строчках «И нет спасения от воспоминаний. Твое лицо, словно мелодия, не покинет мои мысли»[3] глаза увлажнились. Я открыла их и посмотрела на безразличных пассажиров.

Поезд остановился, двери распахнулись, из вагона на станцию хлынули люди. Вдох застрял в горле: я увидела напротив молодого парня. Калеб…

– Калеб… – повторила тихо, не расслышала себя сквозь музыку, и он не расслышал: по-прежнему смотрел в пол.

А я смотрела на него.

В Калебе мне нравилось все. Его темные шелковистые кудри – в них я зарывалась пальцами, его зеленые глаза, сверкающие на фоне смуглой кожи, его широкая улыбка, которую не портил даже сколотый уголок зуба. На Калебе его любимая джинсовка: потертая, в заплатках. Стоптанные кеды и, конечно, испачканные краской из баллончика джинсы.

Он был так реален.

Вагон заполнили новые люди – и скрыли от меня Калеба. Я вскочила. Наушник выпал из левого уха и укатился под сиденье. В правом по-прежнему пела Лана. Я нагнулась, подняла наушник, кинула его в карман пальто и устремилась вперед, расталкивая людей. Калеб. Калеб…

– Калеб!

Когда парень поднял голову, я поняла, что обозналась. У него были карие глаза, веснушки, идеальные зубы…

– Мисс? Вам плохо? – окликнул меня светловолосый мужчина.

Горло пересохло, будто потрескалось изнутри – ни слова, ни звука не выдавить. Я смотрела на парня и понимала, что он все меньше напоминает моего Калеба. Не такой щуплый. Джинсы чистые. Куртка болотная, дутая. И взгляд… непонимающий, серьезный. В глазах Калеба всегда была смешинка.

– Извините, – удалось выдавить. – Обозналась.

Я выскочила на следующей станции, ошпаренная собственной глупостью. В голове звучали строчки из песни: «Каждый раз, как закрываю глаза, будто наступает темный рай. Никто не сравнится с тобой»[4].

Разумеется, я опоздала. Не каждый день видишь призрака. Я не страдала галлюцинациями, но могла предположить, почему мне привиделся Калеб. Вчера я переспала с другим мужчиной…

– Вы на кастинг? – Молодая блондинка остановила мой разрушительный поток мыслей. – Как вас зовут?

– Да, на кастинг. Патриция Болдуин.

– Замечательно, – она отметила в своем блокноте. – Присаживайтесь. Вас позовут.

Я прошла в комнату и огляделась. На железных стульях сидели четыре рыжеволосые девушки. Я пятая? Неплохо. Плюс редкого цвета волос.

Поздоровалась, но не получила в ответ даже кивка – конкуренция среди молодых актрис редко сочеталась с дружелюбием. Юность в Бруклине и в Луксоне – неплохая школа жизни, нападок я не боялась. Поэтому спокойно повесила на вешалку пальто, поправила зеленый свитер – надела его, чтобы выгодно подчеркнуть цвет волос – и села ждать своей очереди.

Через пятнадцать минут меня вызвали в небольшую комнату. И если бы рассылка не была официальной, я бы задумалась, не обманули ли меня. Но нет, компания оказалась небольшой, поэтому и планировали взять актрису без опыта.

– Прочитайте этот текст, – усатый мужчина представился режиссером и протянул мне лист. Вместе с двумя дамами лет сорока режиссер сидел за длинным столом.

Расправив плечи, я улыбнулась самой очаровательной улыбкой из своего арсенала и громко прочитала:

– Пудинг от Дугин – вкусный и полезный! Посмотрите на меня, сияю средь бела дня!

Кто. Написал. Этот. Бред?

Режиссер и дамы скептично переглянулись. У меня оставалось еще две строчки, чтобы исправить положение. Я набрала в грудь побольше воздуха… И не смогла ничего сказать. Мысли вернулись к Калебу, раскрутили клубок: трагедия, суд, осуждение, отъезд в Луксон, разочарование…

Я – разочарование.

– Лисичка пудинг вам несет, и настроение вверх ползет. Покупайте пудинг от Дугин.

– Спасибо, подождите в коридоре. После просмотра всех кандидаток мы объявим свой вердикт.

Вместо ответа я вновь улыбнулась – самой кислой улыбкой. Спасибо, что без «мы вам перезвоним», но я знала, что провалилась. Когда делают выбор в твою пользу, никогда не скажут ждать. Опустив плечи, я вернулась в коридор.

Когда я приходила на пробы, моя природная уверенность в себе таяла, как снег на асфальте в центре города, – все те слова режиссеров из Академии, все те отказы на таких же кастингах… Что-то во мне щелкало, и я терялась. Но постоянно надеялась, что сегодня все будет иначе.

– Спасибо всем за участие, – сказала блондинка, когда все актрисы сходили на прослушивание. – Мы выбираем девушку под номером два. Даяна Коннор, поздравляю!

Девчонка с щелью между зубами и ухмылкой «Эй, я милая, но если ты не купишь чертов пудинг, я затолкаю его тебе в зад!» захлопала в ладоши и побежала в комнату, где проходили пробы. А я поплелась к вешалке за пальто. Замерев с одеждой в руках, посмотрела на блондинку и решительно к ней подошла.

– Почему мне отказали?

– Извините, это конфиденциальная информация, слишком много факторов… – запротестовала она.

– Просто скажите. Это, наверное, мое сотое прослушивание. Я устала получать отказы. Карьера актрисы мне не светит? Что я делаю не так? – Отчаяние скользило в каждом слове. Мне самой себе хотелось дать затрещину, но я проглотила обиду. – Прошу. Мне нужно знать.

– Если честно, я слышала… – Блондинка замялась, покусала губы в розовом блеске и выпалила: – Режиссер сказал, что в вашей актерской игре нет души. Словно вы – манекен. Красивая, но… пустая.

– Пустая? – от негодования свело скулы. – Тут реклама пудинга! Гребаного пудинга! Какая, на хрен, душа?!

– Успокойтесь, – голос блондинки не дрогнул, видимо, она привыкла к истерикам неудачниц-актрис. – Вы нам не подходите. Всего доброго.

Рыдания душили, но я не позволила себе показать эмоции. Мне только что подтвердили суровую правду, которую я слышала из раза в раз: на занятиях в Киноакадемии и на различных пробах. «Ты красивая, Патриция. Но за твоей красотой ничего не стоит». До крови закусив губу, я хотела упасть на тротуар рядом со студией и заорать, будто я в сериале. Ну что мне сделать?! Как заработать денег?! Как стать актрисой?!

Я прикрыла глаза и представила родителей. Они там, в городке рядом с Клермонтом, горбатятся в супермаркете, оставили свои карьеры, надежды, друзей – все бросили ради меня. Ради моей мечты. Я не могла их подвести.

Утерев слезы, я достала телефон.

– Привет, Патрик. Подскажи номер Питерса. Хочу сходить к нему на кастинг.