Читать книгу ЛАСКовый мой… Памяти Юрия Шатунова и Сергея Кузнецова - - Страница 4

Как я рождался – убей, не помню. Знаю только, что этот факт действительно имел место в 1964 году, в январе месяце, шестого числа, в городе Медногорск. Назвали меня Сергеем, а так как отца, хотя я его ни разу и не видел, звали Борис, то и отчество мне дали Борисович. Вот и получилось – Кузнецов Сергей Борисович.

Свое первое ощущение того, что я могу не только слышать, видеть, но и помнить, можно весьма осторожно отнести к тем дням, когда от роду мне было уже месяцев шесть-семь. В то время мы с мамой жили в бараке, хотя и назывался он общежитием, на территории дома отдыха «Оренбургский». А так как мама работала в этом заведении организатором по культуре, то, соответственно, дали ей комнатку в общежитии. В бараке.

Я и называю это ощущение первым воспоминанием в жизни. В комнате я был один, не считая какого-то серого мохнатого существа, которое появилось на печке. Оно шевелилось и рычало. Страшно я тогда испугался! Что это было? Не знаю. Знаю только с полной уверенностью, что к домашним животным это существо никак нельзя отнести, разве что к семейству домовых. Сильным было это впечатление, потому и запомнилось.

Проблем со мной в раннем детстве особо не было по тем причинам, что:

– иногда я бывал очень даже спокойным малым;

– до шести месяцев питался исключительно грудным молоком и из бутылочки;

– по переходе на более взрослое меню временами давал себя накормить, не выплевывая в разные стороны кашу, молочные смеси и другие ненавистные мне в то время блюда;

– года в полтора интуитивно осознал, для чего именно существуют туалеты, тем самым избавив маму от постоянных стирок;

– в больнице лежал всего лишь один раз с каким-то осложнением после простуды. Тогда мне было два года;

– руку ломал всего лишь один раз, и то по причине ветхости дерева, на которое залез в детском саду;

– по поступлении в детский сад иногда не устраивал истерик, когда мама меня туда отводила, но ненависть к этому заведению твердо сохранил вплоть до поступления в школу.

Был я тогда очень наивен и никак не мог предположить, что жизнь в детском саду была Раем по сравнению со школьной, в которую я сознательно вошел лет эдак в шесть.

Конечно же, хотя детские легенды об ужасах школьной жизни оказались существенно преувеличенными, к школе я адаптировался не сразу. Но до пятого класса включительно учился на «четыре» и «пять».

За это время я успел:

– поступить в музыкальную школу и вскоре бросить это «постыдное занятие, недостойное пацана»;

– приобрести опыт по срыву уроков при помощи горючих и взрывчатых веществ;

– получить несколько раз «уд» по поведению, но, видимо, это было случайно;

– поступить в пионерскую организацию, из которой чудом не был изгнан за посвящение в пионеры дворовой школьной собаки, которой я повязал галстук из чисто моральных соображений;

– попробовал разные сигареты и решил, что «Мальборо» меня устраивает более, чем «Прима»;

– ну и, наконец, просто понял, что в слове «мама» никак не может быть четыре ошибки, благодаря чему научился читать, писать и считать.

Видимо, учителя немного переусердствовали в обучении меня чтению, и, перейдя в шестой класс, а заодно и в другую школу, я стал отдавать предпочтение не произведениям программы школьной литературы, а более серьезным, на мой взгляд, творениям литературных классиков, тем самым заработав первую и, естественно, не последнюю двойку по столь любимому когда-то предмету. Впрочем, и с другими предметами дела обстояли не лучше… Причин тому можно было найти множество. В 13 лет я начал работать киномехаником. С раннего детства я мечтал об этом! И сбылась эта мечта так рано благодаря тому, что мама уже была директором дома отдыха и меня оформила на вышеупомянутую должность. Надо сказать, что выполнял я свою работу честно и с любовью, уйдя в неожиданный отпуск по совсем необычной причине. Дома случайно активировал детонатор, который используют для взрыва горных пород. Зря я это сделал. Большая потеря крови, множественные осколочные ранения, кома, серьезная травма правого глаза и, как следствие, – сложная операция, двухмесячный постельный режим с забинтованными глазами – это когда происходящее вокруг только слышишь, да и то после того, как последствия контузии прошли.

Было о чем подумать «мальчику» за эти семьдесят дней. И «мальчик» о многом передумал и многое познал! Он познал, что такое настоящая боль, стал понимать, как плохо приходится тем людям, которые навсегда лишены зрения. Он начал задавать себе совсем-совсем не детские вопросы и сам давал на них ответы. Узнав о том, что на соседней койке поселился десятилетний мальчик Саша, которого привезли из какого-то далекого поселка, и поэтому его никто не навещает, стал делиться с ним теми продуктами, которые приносила мама. А однажды проревел всю ночь, узнав о том, что Сашу привезли не лечить, а просто на формальное обследование… Поздно было лечить. Глаукома была в запущенной форме, и Саша никогда не будет видеть. НИКОГДА. Это страшно, когда ты видишь беспомощность и бессилие врачей, которые спасли твое зрение, но ничем не могут помочь Саше.

Когда сняли швы и повязку и мне разрешили понемногу вставать, я впервые увидел Сашкино лицо. Красивые и огромные выразительные глаза, которые никогда не будут видеть! Мы подружились. Я помогал ему передвигаться по отделению, водил в столовую, в игровую комнату, в туалет и душ. Сашка стал для меня как бы родным. Я рассказывал ему о своей жизни, он мне – о своей. Я знакомил его с миром, который он никогда не видел, прожив в нем 10 лет. А он знакомил меня со своим миром – миром теней и фантазий. Никогда я не видел его грустным, плачущим. Это я тихо ревел, когда он засыпал со мной в одной кровати после сказок, которые я читал или рассказывал ему перед сном.

Удивительно – за три месяца, проведенных в больнице, я познал куда больше, чем за мои 12 лет. Первую настоящую боль, изоляцию от мира света и красок, первое настоящее сочувствие и первую злобу на бессилие, на невозможность что-либо изменить, первую настоящую дружбу, хотя я бы назвал это другим словом. С тех пор я начал делить жизнь на части, на периоды. Да так, наверное, и у всех людей – ощущение «до и после…» Меня выписали, а Сашку перевели в другую больницу. Я пытался узнать, в какую именно. Оказалось, в Москву его отправили. Так вот и окончилась наша дружба. Больше мы не встречались.

Ну а после больницы в школу я пошел не сразу. Еще месяца два проторчал дома – такой вот режим назначили. А когда в школу вернулся, понял: я отстал в учебе. Отстал навсегда. Да и не было особого желания учиться. «Не хочу учиться, не хочу жениться, все бабы – дуры, весь мир – бардак, вокруг все построено на лжи и на лицемерии; сбор металлолома превращается в дежурное воровство железок одним классом у другого, и, если в этом мире и осталось немного правды, так она в том, что конец света не наступает лишь потому, что ему просто лень». К таким вот выводам я пришел в свои 13 лет, и единственным светлым лучиком правды и добра для меня оставалась мама. А еще Осень и музыка группы «Space».

Никогда особо не увлекался музыкой, а тут случайно услышал ЭТО, и перевернулось все во мне. Не… Не все так плохо! Кроме книжек, любимой работы, бутылки пива с сигаретой и первыми опытами есть еще и то, чего мне так не хватало в этом мире. Есть музыка «Space»!!! А времени для занятий на инструменте хватало. И я начал учиться. Сам. Без чьей-либо помощи.

Вот так постепенно и овладел инструментом. К тому времени – годам к 15 – созревавшая у меня в голове (или там еще где) «коварная» идея начала проситься наружу. С виду-то она, эта идея, казалась весьма безобидной: создать попсовую группу с направлением, которого еще никто не касался. Петь должен мальчишка лет 13. И петь не про «Взвейтесь кострами», а о своих проблемах, которых в 13 ох как много!!! Только взрослые так не считают. Они думают, что подростковые переживания – ничто по сравнению с их проблемами. Глядя на них, можно было предположить, что они и детьми-то никогда не были… Ну, это их дело. А мне нужно было как-то двигаться дальше. Решил я попробовать поступить в «музыкально-тракторное» училище. Это я его так называл…

Ну, пришел. Рассказал о своем неполном среднем образовании, упустив, конечно, тот факт, что и неполным средним его можно было назвать, лишь окончательно потеряв совесть где-то в подвалах и на крышах домов, где я проводил учебное время. Сыграл что-то там на пианино им. Рассказал, что музыке нигде не учился. Конечно, они, эти преподаватели, весьма были удивлены моими данными, но все же решили, что музыкальное училище – не экспериментальная лаборатория, а солидное заведение, и поступать туда надо с сочувствующими взглядами и подготовкой. Пусть и с неполным средним, но хотя бы с оконченными пятью классами музыкальной школы.

Ну, ничего не поделаешь. Пришел я с флагом капитуляции все в ту же музыкальную школу. С повинной, так сказать, явился. Раскаялся в своих малолетних грехах, в том, что бросил в детстве обучение музыке лишь по своей лени и наивности. Простили они меня. И договорились «стороны», и заключили устное соглашение о том, что «сей отрок обязуется за один год честно пройти весь курс пятилетнего музыкального образования, после чего, сдав с честью и достоинством все экзамены, получит аттестат об окончании этой самой школы».

Так оно и вышло. Окончил я за год весь курс обучения. Честно закончил и поступил наконец-то в музыкальное училище. Приняли меня на ДХО – это значит «Дирижерско-хоровое отделение» (не люблю хор!), получил я статус полноценного студента. Ненадолго, но получил.

Выходило так, что по предметам, которые мне нравились и были нужны, я получал «пятерки», а по основному предмету – дирижированию – были сплошные «тройки» да «двойки». Так же дело обстояло и с общеобразовательными предметами. Учителя почему-то настаивали на том, что я могу не подготовиться вовремя к сольфеджио, теории музыки, но математику и английский выучить обязан!

Я как-то намекнул им, что пришел вообще-то учиться музыке, но понят не был. С тем и ушел из училища, потеряв надежду на всякое музыкальное образование, надежду на взаимность (девчонка с того же отделения) и стипендию в размере тридцати рублей в месяц. И не жалею. Зато я обрел ощущение свободного времени, полную уверенность в том, что для того, чтобы писать музыку, совсем не надо учить русский язык и влюбляться в девочек. Ну и продолжал работать киномехаником. Правда, доставали вечерней школой: «Ну что тебе, трудно два раза в неделю сходить туда? Условия же нормальные! Пришел – пять, не пришел – четыре». Но и эту проблему я как-то обошел. А музыкой продолжал сам заниматься.

В 18 лет я достиг договоренности с Вооруженными Силами СССР об отсрочке по причине хирургического вмешательства в мой неокрепший организм. Вмешательство было пустячным, но неотложным и довольно болезненным. Короче, аппендикс, который люди издавна считают ненужным отростком в организме человека, в моем организме тоже оказался ненужным, но болел страшно. По этой причине и был безжалостно удален славными хирургами больницы имени Пирогова. Впрочем, безжалостно по отношению не к самому отростку, а ко мне. Помню операцию. Местная анестезия. Оперировали на двух столах. Я повернул голову и увидел на другом столе другую операцию, в подробностях… Этого я вытерпеть не смог, и мне дали наркоз. Странное сочетание: «наркоз» и «наркотик» имеют один корень.

Но, так как двух аппендиксов у одного человека быть не может, меня и призвали в армию в девятнадцать лет. Я, конечно, возмущаться не стал, а с честью пошел отдавать долг Родине. Только вот никак не мог припомнить, что и когда я у нее занимал. Служил в Войсках химзащиты. Служил как все. Особо не выделялся. Разве что однажды на комсомольском собрании поднял вопрос о полном несоответствии комсомольской организации задаче, поставленной перед ней. Но, как обычно, понят не был. И исключен с соответствующими последствиями. О чем ни грамма не пожалел. Хватит играть в ленинцев, притворяясь, что мне это по кайфу… По вечерам собирались в армейском клубе, играли песенки сомнительного содержания и сомнительных авторов типа меня. В то время я уже начал писать понемногу. Некоторые известные хиты, которые потом слушала вся страна, были написаны именно в армии.