Читать книгу Ночь бесконечных поисков - - Страница 2

Утро не принесло облегчения. Голова ныла, а солнечный свет ударил прямо в глаза, как невысказанное обвинение матери. Настойчиво, прямо и беспощадно. Парень зажмурился и повернулся с одного бока на другой. Окончательно он проснулся от звука удаляющихся шагов. Кто-то стоял за дверью всё это время, будто проверяя, жив он или нет. Впрочем и гадать было глупо. Иного быть и вовсе не может. Он обязан явиться перед ней, хочет того или нет. Словно осуждённый перед своим палачом. У осуждённого есть право на последнее слово. Тома же знал, что в этом доме у него прав не было никогда. И не было бы даже в самый последний день его жизни с ней. Да что там говорить, даже если бы они жили в Америке, этот последний ужин перед осуждением ему непременно бы выбрала мать. Потому что она «знает лучше».

Дверь приоткрылась. Помятый после сна он вышел в сторону ванной, захватив подмышку домашний джемпер и штаны. Одежда в которой он был вчера всё ещё пахнет алкоголем и табаком. И это несомненно лишь сильнее разозлит мать. А ведь ей и без того уже есть, что ему сказать. За ночь накопилось слишком много невысказанного. Ещё утром накинула очередную порцию обвинительных словечек. Топтаться в небольшом пространстве ванной комнаты на протяжение десяти минут было не самым разумным решением. Оттягивать момент разговора было бессмысленно. Она всё равно возьмёт своё. Ему придётся предстать перед ней.

Стоило двери скрипнуть, как снизу послышался уже хорошо знакомый ему, до леденящего ужаса, как никогда, спокойный голос. Однако, если прислушаться, в некоторых нотках ощущалась фальшь. За ней было спрятано абсолютное презрение, которое она с трудом сдерживала. Голос матери звучал ровно, но в нём уже было холодное предвкушение.

– Ну и как погулял?

Он спустился вниз, запуская ладонь под джемпер, чувствуя, как под подушечками пальцев неприятно липнет кожа.

– Я встретился с Коджи.

– С Коджи, – повторила она медленно. – Значит, ты решил учиться у него?

– Мам, это не то, что ты думаешь.

– Я думаю, что мой сын похож на ненадёжного и легкомысленного человека. И в довесок к этому, пропах спиртом и нагло врёт мне.

Невысокая дама, в простом домашнем кимоно, с узким лицом, где каждый последующий год беспощадно отметинками оставлял по морщинке, как напоминание о собственном увядании. Ничего в ней особенного уже не было. Тома всегда замечал, что её бывалая красота похожа на лезвие – от неё можно только отпрянуть. Всё чаще в этой женщине угадывались черты злой ведьмы, а не хранительницы очага. Последние отголоски женственности и те пропали года четыре тому как назад.

– Я не пил, – машинально по инерции соврал он, и голос предал его, отдаваясь в конце слова нетипичной для него сипотой.

Она поднялась и подошла ближе. Запах клубничного мыла вперемешку с перегаром ударил в ноздри. Не помогли ни паста, ни ополаскиватель. Женщина брезгливо и с отвращением начала верещать на собственного отпрыска:

– Ты закончил университет. Я думала, теперь ты начнёшь жить по-человечески. Будешь работать, женишься. А не шляться ночами, как…

Она не договорила. В доме обычно не произносили таких грубых слов. Но Тома проговорил за неё:

– Потаскун?

В голосе парня не было привычного сожаления и стыда. Было лишь недоумение, почему она вмиг перестала воспринимать его адекватно. Даже если он задержался, всего день прожив не по её плану… неужели так он перестал быть частью семьи? И заслужил отношение к себе хуже, чем к дворовому коту без роду и племени.

Она промолчала, усаживаясь обратно перед уютным небольшим котацу, будто ни в чём не бывало. Но Тома вошёл во вкус. Он не собирался останавливаться на достигнутом, когда осознал, что зашёл настолько далеко.

– Может, я не хочу «по-человечески».

– Не хочешь? Тогда зачем мы всё это делали? Зачем твой отец работал, как вол? Зачем я терпела, чтобы вы все выросли людьми?

Он хотел сказать: «Единственные, кто всю жизнь терпели – были мы». Но вместо этого только смотрел – на морщину у рта, на дрожащие пальцы, на то, как свет пробивается сквозь занавес и ложится на её лицо, будто отмечает место потенциального удара для него. Естественно, он бы так не поступил. Но желание никуда не улетучилось.

– Мне предложили работу в опеке, – выдохнул он. – В Токио. Они всё ещё ждут моего ответа.

– В опеке? В Токио? – эхом повторила она. – Будешь возиться с чужими детьми в этом малодушном, пошлом городишке, а сам…

– А сам не твой, да? – перебил он, и впервые в жизни позволил себе повысить голос на родительницу.

Она побледнела. «Не твой». Слова прозвучали ещё страшнее, чем если бы он продолжал неумело бороться за свою свободу всеми правдами и неправдами. Но эти слова будто стали чертой, которую он неосознанно подвёл сам. Той, конечной чертой, заявив тем самым, что как прежде более не будет. И больше он ей не принадлежит.

На секунду стало тихо – настолько, что слышно было, как в чайнике на кухне закипает вода. Примерно также сейчас закипал и Тома, продолжая безжалостно сверлить взглядом мать.

– Тома, – произнесла она медленно, поправляя волосы. – Ты говоришь, как твой брат.

Её слова ударили больнее, чем он ожидал. Она говорила о Коджи с таким презрением, словно тот был не её сыном, а каким-то чужаком, некогда принёсшим разврат в их благопристойный дом. Вчерашний вечер, пьянящая свобода, смех брата – всё это сейчас казалось далёким сном, стёртым суровой реальностью о которую разбивалась та свобода, которую ему удалось вкусить.

– Я взрослый человек, мама, – наконец выдавил из себя Тома. – Я имею право…

– Право? – мать прервала его, в её голосе зазвучали стальные нотки. – Право на что? На то, чтобы позорить нашу семью? На то, чтобы идти по стопам своего непутёвого брата, который бросил нас ради своих глупых прихотей? Твои братья нашли достойных жён, создали семьи, пошли по правильному пути. А ты?

Тома почувствовал, как внутри него начинает бушевать настоящая лава ненависти. Долгие годы он подавлял это чувство, убеждая себя в том, что мать желает ему только добра. Но сейчас слова Коджи, сказанные тем вечером в баре, прозвучали в его голове ещё яснее: «Ты слишком похож на маму… Пытаешься соответствовать, не имея никакого опыта в реальной жизни». Никогда прежде она не пыталась манипулировать разочарованием и жалостью. Обычно всегда шла в атаку, будучи железобетонно уверенной в правоте своих слов и действий. Сейчас же ощущала, как власть над собственным сыном буквально ускользает сквозь пальцы.

– Я повторяю: я получил предложение о работе в Токио, – вновь озвучил он.

Тома сорвался с места и в два размашистых шага, оказался возле матери, нагибаясь так, чтобы видеть её профиль. Глядя на неё в упор, он продолжил с той же уверенностью:

– В органах опеки. И я собираюсь его принять.

На мгновение в её глазах мелькнуло что-то похожее на шок, но тут же сменилось привычной яростью. Её волю отторгают. Её жизненный опыт поставили под сомнение. Резко развернувшись всем корпусом к сыну, она разразилась на него потоком очередных наказов:

– Ты не сделаешь этого! – воскликнула она, её голос сорвался на крик. – Ты останешься здесь, на Хоккайдо. Ты нужен здесь! Твоя невеста ждёт тебя! Мы всё решили! Ты не посмеешь опозорить меня!

– Я не позволю тебе планировать за меня мою жизнь! – Голос Томы дрожал от напряжения, но в нём звучала небывалая сила, а сам он буквально дрожал, будучи переполненным чувствами. – Я больше не хочу жить по твоим правилам! Я не твоя собственность! Я еду в Токио! Потому что здесь я дышать больше не могу!

Разогнувшись, Тома развернулся, чтобы покинуть кухню, но она попыталась схватить его за руку, дабы уберечь от необдуманного поступка. Он тут же отдёрнул её. Впервые он видел её такой – беспомощной, растерянной. Но эта растерянность быстро сменилась ещё более сильной злостью. Однако даже здесь её надолго не хватило. Тактику нужно было менять и чем скорее, тем лучше. В следующее мгновение она бросилась в сторону гостиной. Начала метаться по комнате, хватая вещи и бросая их куда глаза глядят. Она отчаянно кричала о его неблагодарности, о том, сколько она для него сделала, о том, что он не оправдывает её надежды. Тома слушал её крики, но они больше не проникали в его душу. Ни единого мускула на его лице не дрогнуло. Не зародилось привычного страха, как обычно, когда он дрожал перед ней, будто беспомощный суслик. Он чувствовал опустошение, но в то же время и странное облегчение. В конце концов, самолично этот парень дошёл до точки невозврата. Он больше не мог быть тем Томой, которого она пыталась создать. Он не вписывался в то общество, в котором она хотела его видеть. Он был там чужим.

Оставив мать наедине с собственной истерикой, он развернулся и молча направился в сторону лестницы. Дверь в комнату распахнулась буквально с ноги. Он ворвался вихрем и тут же подошёл к шкафу, начиная выискивать в нём чемодан. Тот самый, что он брал в школьное путешествие. Новенький, толком не пользованный. Парень нагнулся, чтобы раскрыть его по обе стороны, после чего начал спешно собирать свои вещи, забрасывая их как попало. С каждым предметом, с каждой шмоткой уложенной внутрь, он ощущал, как спадают оковы, намертво сковавшие его на столь длительное время. Финальным штрихом оказались его документы. Материнские крики постепенно стихали, превращаясь в тихие всхлипывания. Пользуясь случаем, пока было не столь шумно, он потянулся за смартфоном, что по-прежнему с ночи лежал на краю постели. Сняв блокировку, Тома выискал номер брата и тут же набрал его:

– Алло? Коджи? Ты ещё в Саппоро?

– Ну да, а что случилось?

– Подожди меня, пожалуйста. Никуда не улетай. Я с тобой.

– Малыш, в смысле ты…

– Если ты уйдёшь, – прокричала мать, стоя в дверном проёме, – Если ты уйдёшь, Тома, не возвращайся! У тебя больше нет матери!

Тома обернулся на крик. В телефоне по ту сторону повисло ожидаемо неловкое молчание. Либо Тома прогнётся и проиграет этот бой на полпути, либо же докажет своему второму «я», что он в состоянии постоять за себя сам. Оторваться от родного дома и наконец-то вылететь из гнезда. Он завершает разговор и кладёт телефон в карман домашних штанов. Взгляд его в очередной раз задержался на матери. В её глазах была боль, но и та же непреклонность, что была всегда. Он ничего не сказал ей. Любое сказанное им слово может сыграть против него же самого. Схватившись пальцами за бегунки, Тома застегнул чемодан. Таким образом давая понять матери, что последнее слово всё равно будет за ним. Она ушла прочь. Со стороны лестницы послышались размеренные шаги. Невольно Тома вообразил, что было бы, если бы сейчас его мать осеклась и упала с лестницы. Что бы с ней случилось? А что бы почувствовал он? Поток нетипичных, крайне жестоких мыслей захлестнул его с головой. Фантазии одна за другой вырисовывались в его голове. Особенно, как она признаёт свою неправоту, прежде чем душа покидает её тело. Ниши дёрнул головой, пытаясь отогнать прочь эти хладнокровные мысли. Ещё с секунду назад, к своему же ужасу, он испытывал наслаждение от безумных картинок, всплывающих в его голове. И как только он не представлял бедное изуродованное тело престарелой родительницы после падения. Это ведь было ненормально.

Переодевшись, он зашёл в ванную, забрал оттуда все свои гигиенические принадлежности и вернулся, чтобы закинуть их в свободный кармашек чемодана. Последней оставалась подзарядка от телефона. На сим сборы были окончены и увенчались успехом. Ниши-младший спустился вниз. Родительницы в гостиной не оказалось. Тем и лучше для него. Он совершенно не хотел с ней прощаться. Не хотел благодарить за что-либо, считая, что всё это пыль в глаза, а истинной заботы не было никогда. Только желание контролировать его и ничего более. Тома поставил чемодан возле входной двери и присел на подступенок, начиная переобуваться. С кухни послышался уже спокойный, привычно холодный голос. Её повседневный:

– Если ты и правда решил уйти – уходи. Уйдёшь – не возвращайся просить нас с отцом о чём-либо.

Он не ответил. Просто продолжил завязывать шнурки на белоснежных кроссовках. После этих слов – как будто что-то внутри него окончательно оборвалось. Это было именно то, что он так долго ждал. Того самого толчка, что поставит точку на обладании им, как племенным жеребцом. Чемодан в руках. За ним захлопывается дверь. Он нагибается лишь для того, чтобы оставить связку ключей под ковриком. Больше они ему не понадобятся.

Когда он вышел за порог, то заметил, что снег уже частично успел подтаять за ночь. Эта улица казалась чужой – словно всё здесь принадлежало прошлому. Прошлому с которым он напрочь оборвал все нити. Теперь у него было его настоящее. И оно было в его руках.

Тома настрочил парочку сообщений брату в мессенджер и договорился с ним о встрече. Тот и не подозревал, что его младший братишка всерьёз решился пойти по его стопам. Отчего-то хотелось, как можно скорее развеять эти сомнения. Встретиться с Томой и не обнаружить, что при нём есть чемодан и стальная уверенность в том, что он выдержит все удары судьбы. Увы, самые страшные опасения подтвердились. Конечно же, внешне Коджи это совершенно никак не показал. Когда на остановке возле университета ожидаемо объявился Ниши-младший со своими пожитками, старший с сигаретой в зубах, смотря на него, присвистнул. И надо сказать, что он начал испытывать угрызения совести. Разбил жизнь брату, тем самым обрекая его на ту жизнь, от которой он и сам хочет вырваться, да никак. Ведь взять его на обеспечение, в случай чего, он бы точно никак не смог. Платить арендатору бара куда дороже, чем питаться в самых отменных ресторанах Синдзюку. Однако раз уж решился братишка бежать от порядка и стабильности, то ни в коем случае нельзя демонстрировать свою неуверенность перед ним. Он боялся представить какие усилия проделал над собой Тома, чтобы решиться на столь отчаянный шаг. И он не хотел предавать его. Ведь сейчас тот зависел от него. Привычно неряшливо улыбнувшись, Коджи обратился к брату:

– Ну что? – промямлил он, – Готов к нормальной жизни?

– Если это она, – ответил Тома, – то да.