Читать книгу Стальной обруч, Ваша милость! Истории полярной мыши - - Страница 3

Курт всё же заболел: уже к полудню у него поднялась температура, жар охватил всё тело. Несмотря на слабость, мужчина пытался покинуть постель Мии и уйти, но сейчас девушка была сильнее – он вновь оказался под одеялом. Через час его уже осматривал вызванный Мией врач из частной клиники. Для него не составляло труда поставить диагноз: простуда. Доктор дал пояснения, выписал рецепт и оставил больного на попечение хозяйки. Девушка достала из шкафа аптечку и, покопавшись в ворохе таблеток, нашла какие-то порошки. Растворив их в тёплой воде, она напоила больного получившимся раствором. Он выпил, не открывая глаз, затем откинулся на подушку. Слышал ли Курт звук захлопнувшейся за Мией входной двери? Ответить он не смог бы даже под присягой. В его голове раздавалась целая череда хлопков. Окружающая его обстановка исчезла…

Лихорадочно отстегнув Жана от кресла, Курт вытаскивал бесчувственное тело через разбитое боковое стекло, снизу ему помогали покинувшие вертолёт парашютисты, среди них было несколько легко раненных.

Фельдшер оставил их и подбежал к лётчикам. Посмотрев на залитое кровью лицо второго пилота, состроил кривую гримасу.

– Задет череп в височной части…

Курт оглянулся вокруг.

– Док, надо отходить, – он кивнул на фюзеляж геликоптера. – Машина слишком приметная цель для обстрела.

Фельдшер махнул рукой остальным, и парашютисты, подхватив Жана, направились в сторону от вертолёта.

Выжженная саванна не давала укрытия – парашютисты передвигались, пригнувшись. Отойдя на безопасное расстояние, солдаты положили раненного на колючую траву. Фельдшер, как мог, обработал рану на голове Жана, пилот в сознание не приходил. К ним подошёл командир отделения – Бертран Блие, молчаливый гигант – колючие глазки смотрели на раненного с высоты своего немалого роста.

– Нужны носилки, – поднял на него взгляд фельдшер. Тот молча кивнул и подозвал одного из парашютистов.

– Палки для носилок, – лаконично объяснил немногословный великан подошедшему бойцу, указывая на растущее неподалёку низкорослое одинокое дерево.

Через пять минут парашютисты уже вязали импровизированные носилки из ветвей, ремней и курток.

Курт услышал треск со стороны покинутого вертолёта – над машиной начал подниматься дым, на борту что-то воспламенилось. Но времени глазеть по сторонам не было – бойцы уложили раненного на носилки и направились в глубь саванны.

– Километров десять на юго-восток, – выкрикнул Бертран, ещё раз взглянув на карту. Немного подумав, добавил зычным голосом: – Смотреть в оба, увидите вертолёты, запускайте сигнальную ракету – нас должны искать.

Вереница бойцов: кто в выгоревшей песочной форме, кто в майках, не торопясь, двигались по ровной плоскости африканского пейзажа.

Курт потерянно стоял, глядя на погибающую машину: «Прощай, старик Сикорский!» Что он ещё мог сказать на прощание верному «мотору»? Столб дыма становился всё больше. «Скоро рванут топливные баки!» – обречённо подумал пилот. Смотреть на это он не собирался и уже развернулся, чтобы присоединиться к парашютистам, когда услышал свистящие звуки. Ошибки быть не могло – из джунглей начался миномётный обстрел. Курт на мгновение обернулся к горящему вертолёту: вокруг Сикорского поднимались столбы земли, разбрасывая по округе комья сухого грунта.

Свистящего звука пролетающего осколка он не услышал, перед его глазами не пробегала короткая жизнь, он не увидел отца и мать, Вадуц и Ниццу, пансион и лётное училище – просто темнота…

Курт слегка приоткрыл глаза – над ним высился белый потолок, ему показалось, что побеленная плоскость уходила куда-то в вечность. Он прикрыл веки – надо привыкнуть к вернувшемуся сознанию, в ладонях постепенно появилось чувство осязания. Мужчина медленно погладил поверхность, на которой лежали пальцы – хлопковая ткань, простыня. Через пару секунд он ощутил всем телом мягкую кровать.

Курт собрался с силами и снова открыл глаза. Только на этот раз он, как смог, повернул голову на бок и замер: рядом на стуле, облокотившись на столик, спала молодая женщина в белом халате и чепчике. Мужчина пробежал взглядом по её лицу, потом фигуре – что-то волной пробежало у него внутри: она напомнила ему «Спящую молодую женщину» Вермеера. Вермеер… Вермеер… В его сознании начали путаться образы из разных слоёв прошлого. Он закрыл глаза: «Медсестра Виллемина». Курт почувствовал приятный аромат. «Это, наверное, из приоткрытого окна. Жакаранда зацвела… Жакаранда? Что это?» Захотелось встать и подойти к окну – увидеть сиреневые водопады цветков-колокольчиков на ветвях деревьев южного полушария. Приподнял голову – боль, откинулся назад – почувствовал удар…

Курт снова пришёл в сознание. Осталось чувство лёгкого медового аромата. «Он снова в воспоминаниях, снова в Претории?» Открыл глаза – над ним склонилось лицо Мии – запах парфюма исходил от неё… Ян Вермеер… Жемчужная серёжка… Шедевр Вермеера «Девушка с жемчужной сережкой»… Внутри остро прошило как от разряда током. Он вдруг понял, почему так болезненно воспринимал свои отношения с этой девушкой – его упрощённый взгляд на шведских женщин отошёл на задний план. Из дальних закоулков подсознания всплывали ассоциации с медсестрами «Военного госпиталя Один»: работящие и аккуратные девушки бурского происхождения с характерными крутыми лбами. Даже когда они отдыхали или развлекались, ему казалось, что на их губах мелькала извиняющаяся улыбка за праздное времяпровождение – героический в своём хрупком равновесии остров на окраине земли, сжатый со всех сторон стальным обручем блокады ненависти.

Вот и сейчас, в Стокгольме, перед ним стояло лицо девушки с жемчужной серёжкой, девушки из воображаемой страны, ставшей вдруг реальностью – раздавить сказку армейским ботинком было выше его сил. Он никогда не посмел бы этого сделать – сказка должна жить вечно, но развитие событий сейчас играло против его желания.

– Как ты себя чувствуешь? – в её глазах он читал испуг.

«Паршиво», – крутилось на языке, но расстраивать Мию не хотелось, поэтому он ответил, наклеив натянутую улыбку:

– Всё отлично, я готов к новому заплыву.

Девушка сердито сжала губки, потом, нахмурив тонкие брови, выпалила:

– Ты идиот – здесь нет причин для глупых шуток.

Поняв ошибочность своей манеры поведения, он обречённо вздохнул и горьким тоном согласился:

– Конечно, ты как всегда права.

– Так-то лучше, – сурово взглянула на Курта хозяйка.

– Лучше скажи, какое сегодня число? – он как-то очень заинтересовано смотрел на неё.

– Пятое октября тысяча девятьсот… – начала декламировать девушка с кривой усмешкой, но, увидев разочарованную чем-то физиономию Курта, прервалась и сердито хмыкнула: – По Вашей милости, Ваша милость, – здесь она не смогла сдержать улыбку, – я пропустила два дня лекций!

– Что же ты изучаешь? – спросил Курт, хотя по отсутствующему взгляду нетрудно было догадаться, что его мысли сосредоточены на чём-то другом.

– Ты что забыл? Я же тебе рассказывала… – Миа удивлённо наклонила голову на бок.

«Когда она могла мне это рассказывать?» – его мозг переключился на её вопрос и быстро перелистал все немногочисленные встречи с девушкой: «чёрной дырой» оказалась встреча в баре накануне ночи, проведённой с девушкой в гостинице.

– Да, конечно. Тогда в баре. Извини, я немного расслабился, – попытался как-то оправдаться Курт.

– Да, конечно, – передразнила его Миа, – ты, наверное, алкоголик. И у тебя всегда расслабленный мозг, – она постучала указательным пальцем по лбу. – Это было на приёме в честь дня рождения королевы. Я сопровождала отца, ты тогда подошёл к нам.

Курт виновато стушевался, опустив глаза (ему показалось, что сыграл он это неплохо).

– Да, конечно, помню, – соврал он, про ту встречу мужчина совершенно забыл.

Но Мии явно был приятен его интерес к её жизни, пусть даже и наигранный, поэтому она не обратила особого внимания на его дешёвое лицедейство.

– Сейчас я на последнем курсе Стокгольмского университета, – начала она.

– Да, метро «Университет», – задумчиво перебил её лежащий мужчина.

– Твои познания впечатляют, – Ми усмехнулась, затем продолжила: – Факультет социальной работы.

Он смерил её взглядом.

– Для последнего курса ты слишком молода, – прозвучало его замечание.

Девушка пытливо взглянула на него: «Он насмехается над ней или, действительно, интересуется?», но на его лице прочесть ответ на свой немой вопрос не смогла, поэтому ответила как есть:

– Я не стала делать перерыв между гимназией и поступлением в университет, как это обычно все делают.

Тем временем его взгляд пробежал по стопкам книг, разложенным на столе – в основном монографии по социологии. «Изучаешь то, что и слону понятно, – хотелось сказать ему, глядя на эту макулатуру, но он промолчал, сохраняя на лице маску заинтересованности: – Зачем обижать слона?»

Но девушку захватила тема профессии, которую она постигала. Мия с жаром начала «просветительскую» лекцию отсталому члену цивилизованного общества:

– Социальная работа стала в современном обществе основным фундаментальным принципом стабильности взаимоотношений на разных уровнях…

Кивая головой подобно китайскому болванчику, Курт медленно качал головой из стороны в сторону, хотя сейчас его мучил единственный вопрос: «Интересно, она вернула мою одежду из прачечной?»

Обстановка комнаты отличалась скромностью и простотой: съёмная квартирка прилежной студентки. Даже бунтарские черты, свойственные её возрасту, находились в рамках дозволенного: небольшие плакаты с Че Геварой и Манделой криво («Дерзкий вызов геометрически правильному обществу», – саркастически поморщился про себя Курт) висели на стене рядом с небольшим телевизором. Однако главного – своей одежды – мужчина всё же не увидел.

Ему пришлось дожидаться окончания экскурса в основы социальной работы: «Повышение защищённости матерей-одиночек в условиях стагнации экономического положения страны должно быть доминантным трендом социальной политики государственных структур», чтобы задать девушке важный для себя вопрос:

– А где моя одежда? – он простодушно смотрел на Мию. Столь утилитарный вопрос немного привёл её в секундное недоумение: «Причём тут одежда?» – переход был очень странным.

Но через мгновение смысл его вопроса дошёл до неё, на её губах появилась насмешливая улыбка.

– Зачем тебе одежда? Тебе необходимо лежать, а лежать тебе можно и без одежды.

Курт состроил серьёзное лицо.

– Миа, ты очень добра, но я не могу пользоваться твоим великодушием, я и так украл у тебя два дня на себя.

– Глупый! – она рассмеялась: сверкнули её маленькие белые зубки. – Ты можешь украсть всю мою жизнь без остатка. Я готова ухаживать за тобой вечно, – несмотря на пафос в её речи, некие нотки простодушной искренности в голосе девушки подавляли желание улыбнуться её наивности в их взаимоотношениях, пусть даже мысленно. «Она постоянно заставляет меня чувствовать себя неловко», – мелькнула в его голове ворчливая мысль.

Миа подошла к кровати и коснулась его плеча. В ответ мужчина приподнялся на локте и вскинул голову. Курт смотрел в её глаза, как будто пытаясь понять, что она в нём нашла.

– Надеюсь, это не понадобится, – добавила она и поцеловала его.

Поцелуй длился долго. Наконец, оторвавшись от его губ, она пробормотала:

– Твоя одежда лежит в душе.

Он медленно встал с постели и, слегка покачиваясь, направился в ванную комнату.

– Кстати, там два полотенца, Ваша милость, – услышал он её ироничную реплику.

– Я одарю тебя, селянка, за твою доброту, – попытался отшутиться Курт и, не оглядываясь, скрылся в ванной комнате…

Он остался ещё на одну ночь. Но в этот раз Курт не совершил прошлой ошибки, во всяком случае, ему казалось, что в прошлый раз это была ошибка с его стороны: мужчина проснулся по обыкновению в шесть утра и осторожно встал с кровати, чтобы уйти. Миа продолжала мирно спать рядом с опустевшим местом. Курт взглянул на неё: рот полуоткрыт, еле слышное посапывание, растрёпанные волосы.

Он оглянулся по сторонам. «Где она спала, когда я занимал всю постель?» – невольно появилась мысль: второй кровати видно не было. Тут же опять перед ним всплыл образ медсестры Виллемины из южно-африканского госпиталя, заснувшей рядом с его больничной койкой. Его накрыло какое-то животное чувство стыда: «Но почему?» Думать об этом не хотелось, и мужчина поспешил к стулу, где была сложена его одежда. Быстро подхватив её, он сгрёб свои лекарства со стола и вышел в крошечную прихожую, оделся там и, стараясь не произвести ни малейшего шума, покинул квартирку Мии, аккуратно прикрыв за собой дверь. Курт поднял воротник пиджака и завернул лацканы, прикрывая грудь.

Наверное, со стороны это картина выглядела странной: в тишине тёмной узкой улицы Гамла Стана раздавался стук каблуков по мостовой, затем появлялся быстро шагающий высокий мужчина, одетый явно не по погоде. Он зябко ёжился, то и дело вытаскивая руки из карманов и заворачивая лацканы на грудь, пока, наконец, это ему не надоело – он оставил одну ладонь сверху отворотов пиджака и продолжил свой путь. Редкие фонари провожали тусклым светом его гротескно вытянутую тень, пробегавшую по стенам старинных домов Старого города. Он чувствовал себя персонажем легенд этого «Города между мостами»: одинокий путник, потерявшийся в мрачном холодном лабиринте северного сказочного города. Его тень скользила по кирпичным стенам, заглядывая в чёрные окна. Что ищет она здесь? Точного ответа он и сам не знал: любовь, славу или богатство? А может быть самого себя? Только вот в чём? В любви, славе или богатстве?

Резкие порывы солёного ветра напомнили Курту о том, что он приближается к морю. Где-то скрипнула старая ставня. Мужчина обернулся, продолжая шагать вперёд. Холодный кирпич, готические двери – могло показаться, что сейчас одна из них с грохотом отворится, и стражники Эрика Безумного выволокут очередного сторонника мятежной знати. Курт улыбнулся бы этой невольной фантазии, но приступ кашля заставил его ускорить шаг к станции подземки, пытаясь по пути сосредоточиться, чтобы не заблудиться. Но знак метро он сразу не заметил: так и не привык к стокгольмской букве «Т» вместо брюссельского «М».

Войдя в прозрачный входной павильон «Гамла Стан» и пройдя по переходу к станции, он хлопнул себя по карманам: ни одной монеты! «Дьявол!» – выругался про себя Курт, но, заметив спящего дежурного, перепрыгнул через турникет и быстро направился к путям.

Открытая платформа продувалась сквозь решётку ограды со стороны плескающегося недалеко моря. Курт, инстинктивно сжавшись в продрогший комок, примостился на одной из скамеек с молитвой: «Быстрей бы поезд!» Наконец, состав появился.

В вагоне он ехал один, теперь в его голове пробегала только одна мысль: «Не проехать бы свою остановку!» Всего две остановки, но так долго! Наконец, машинист объявил: «Остермальмсторг!»

Как Курт оказался в своей кровати, он не помнил. Перед тем, как провалиться в сон… или, может быть, в беспамятство?.. у него мелькнула мысль: «Теперь она знает, где я живу», – и его окутал сиреневый снег – он лежал на сиреневом покрывале. Разве такое возможно?

Его разбудил телефонный звонок: сначала в голове прозвучал резкий звенящий грохот – Курт открыл глаза, не понимая причину своего пробуждения. Звонок повторился. Мужчина перекатился на другой бок и поднял трубку.

– Говорите! – сглатывая першение в горле, произнёс он.

– Значит, ты дома… – прозвучал не вопрос – это была констатация факта, в трубке он услышал уверенный грудной голос Маргареты Виклунд.

Он облизал пересохшие губы.

– Да, дома, – был его ответ.

– Жди, я сейчас буду! – и тут же зазвучали гудки.

Курт посмотрел на часы: он спал не более получаса. Мужчина встал с кровати, почти на ощупь добрался до входной двери, открыл замок и вернулся в постель… Раскинув руки в стороны, он вновь упал в сиреневый сугроб. В воздух взмыли снежинки в виде сиреневых колокольчиков. Небо стало светло-бирюзовым от бархатных лепестков, витающих вокруг. Бирюзовое небо? Или густые бирюзовые ветви? Сиреневый купол, нависающий над ним, прикоснулся к его лицу, Курт улыбнулся, закрыл глаза: жакаранда цветёт в Претории. Бархат продолжал касаться его лица, но что-то изменилось: нереальность стала слишком реальной. Он открыл глаза: действительно, перед ним мягкая сиреневая стена – невероятно. Пару секунд Курт недоумённо смотрел на этот фон, пока не понял – это пальто сиреневого цвета, поднял глаза – на него смотрела Грета.

Она смотрела на него и молчала, тыльная сторона ладони гладила его лицо. Не часто он видел её такой: в зелёных глазах светилась нежность, но, увидев, что он проснулся, её губы сжались, взгляд стал серьёзным, на лице Греты он прочёл упрёк. Но что он мог сейчас сделать?

«Да, я уже наломал дров, остаётся только устроить костёр!» – Курт закрыл глаза.

Маргарета молчала. «Умная женщина – скандалы не устраивает как постфактум в воспитательных целях. Слишком сильная!» – резюмировал про себя мужчина.

– А где мой шарф? – наконец, спросила она.

Он сначала не понял: «Какой шарф?» Но память услужливо напомнила ему о шёлковом куске материи, с которого и началась вся эта безумная история с купанием в ледяной воде.

– Я не верну его тебе, оставлю как память, – Курт продолжал держать глаза закрытыми. Он не видел реакции на его слова – только услышал тихий шорох движения её руки: она взяла его ладонь в свою.

– Сейчас мы поедим в клинику святой Екатерины, – ожидая бурных протестов с его стороны, она сделала паузу, но к её удивлению их не последовало. Тогда Маргарета продолжила довольным голосом: – Там сделают всё, что нужно.

Курт, действительно, не возражал. Он прекрасно понимал, что вскоре сюда может явиться Миа, чего ему хотелось бы в последнюю очередь. К тому же запланированная сходка его товарищей, которую он пропустил из-за болезни, должна была пройти два дня назад. Следующая – только через две недели, но необходимо было сообщить заговорщикам, что с ним всё в порядке.

Ход его мыслей перебила Маргарета:

– Я соберу твои вещи, – она начала собирать разбросанную по полу одежду, потом неожиданно подняла на него глаза и, глядя в упор, спросила:

– Я тебя искала. Где ты был эти два дня?

Он ответил, не задумываясь:

– У друзей. Надо, кстати, позвонить, – он потянулся к телефону.

– У друзей? – зеленоглазая красавица недоверчиво взглянула на пиджак. – Заботливые они у тебя – почистили костюм.

Она выдвинула ящик комода, что стоял в углу комнаты.

– Ты номер помнишь? – не скрывая сарказма, спросила Маргарета.

Он непонимающе взглянул на женщину. Та держала в руке серый блокнот. Курта передёрнуло: «Откуда он там мог взяться?»

– Здесь в белье почему-то лежит твоя записная книжка, – она открыла её, – с телефонами, именами.

Маргарета подняла глаза на лежащего мужчину.

– А про меня в нём… – она осеклась, увидев неприятно прищуренные глаза Курта.

Она не ожидала такой прыти от больного в постели: он пружиной взвился с кровати и в один прыжок оказался рядом с ней; мгновение, и книжка в его руках.

– Где ты его взяла? – он требовательно смотрел на свою даму. Безумные искорки вспыхивали в его взгляде.

Несколько секунд оторопевшая Маргарета не могла вымолвить ни слова. Её округлившиеся глаза испуганно смотрели на него. Первый приступ злости у Курта прошёл, взглянув на её застывшее лицо, он взял себя в руки и медленно направился к кровати.

– Больше так не делай! – прозвучал глухой голос Маргареты – женщина, наконец, пришла в себя. Её красивые глаза ожили и снова привычно заиграли зелёными переливами уверенной в себе дамы.

– Прости. Не хотел. Я не в порядке, – произнёс он, не оборачиваясь к ней, и швырнул блокнот на постель.

Маргарета молчала, глядя ему в спину. Курт как будто почувствовал её взгляд. Поняв, что этого мало, он развернулся к ней лицом. Шаг, и мужчина крепко обнял свою Грету, впившись в неё губами – она ответила ему. Но продолжалось это недолго – его ноги начали подкашиваться. Маргарете пришлось поддержать его, чтобы он не упал. Она даже улыбнулась.

– Давайте, Ваша милость, в кроватку, иначе я тебя не дотащу, – её испуг окончательно прошёл.

Женщина, придерживая Курта за талию, помогла ему лечь в постель. Но прежде, чем уложить его, она захотела убрать мешавший блокнот, Курт опередил её, схватив первым злосчастную книжку.

Маргарета устало вздохнула.

– Ты смешон со своей игрушкой.

Лежащий мужчина, зажав в руке блокнот, молчал, немигающий взгляд упирался в потолок. Пожав плечами, женщина вернулась к сбору вещей, благо, что их было не так уж много.

Курт повернул голову в сторону Греты: стройная фигура, затянутая в шерстяное облегающее платье, перетянутое в поясе лакированным чёрным ремнём, высокие кожаные сапоги (сиреневое пальто она уже сняла и бросила на стул). Его взгляд изучал её с новой стороны: по деталям одежды, движению тела, причёске он пытался найти ответ на волнующий сейчас его вопрос: «Как в комоде оказалась записная книжка? Или она лежала на комоде?» Конечно, логика говорила, что серое платье или светло-каштановые пряди вряд ли подскажут ему ответ на мучивший вопрос. Но отсутствие здравых объяснений произошедшему заставляло Курта нервно оглядывать даму в поисках хотя бы каких-нибудь подсказок: «Этого не может быть, ведь блокнот был притянут приклеенной верёвкой к обратной стороне портрета матери. Выпасть он никак не мог. Да к тому же картина висит далеко от комода!»

Ход его мыслей перебил звонок в дверь. Маргарета направилась в прихожую. Воспользовавшись её отсутствием, он набрал номер начальника своего отдела – Стига Бьёрна. Здесь его ждала удача – в шуршании и треске помех раздался глухой голос: майор был на месте. Курт попытался максимально кратко сообщить ему причину своего отсутствия – болезнь и подтвердить неизменность всех планов, не выдавая деталей. Он не успел договорить, как в комнату вошли Маргарета и мужчина в медицинском халате. Курт быстро попрощался и положил трубку. Женщина положила собранную одежду в холщёвую сумку, найденную шкафу, и повернулась к больному.

– Одевайся, Курт, надо ехать. Машина ждёт, – она взглянула на медика, тот молча кивнул, Маргарета начала одевать пальто.

Курт последовал её примеру, натягивая брюки. Через пару минут он был готов, не забыв положить записную книжку в карман. Женщина улыбнулась: он надел клубный костюм. Курт не заметил её мимолётной улыбки, как, впрочем, и то, что надел подарок Греты – костюм просто лежал рядом с кроватью. Поддерживаемый санитаром больной спустился вниз к машине, позади шла Маргарета…

Не прошло и часа, как больничная койка клиники святой Екатерины заполучила очередного пациента – гражданина королевства Бельгии Курта фон Ротенвальда, который со стоическим спокойствием воспринял свою участь. Во всяком случае, такое впечатление сложилось у молоденькой медсестры, проводившей его в одиночную палату: «Кстати, высокий статный мужчина, к тому же, говорят, барон!»

Переодевшись в больничную пижаму, Курт упал на кровать и, закрыв глаза, попытался уснуть, что ему вскоре без труда удалось…

Невропатолог Анит Йоран проходила по коридору клиники – она спешила к заведующей терапевтическим отделением, когда увидела в окне палаты знакомое лицо, безмятежно дремлющее на белой наволочке. Она остановилась: сомнений не могло быть – это её пациент, господин Ротенвальд. Анит остановилась и присмотрелась к лежащему человеку: «Выглядит он очень хорошо для нашей клиники, этот Курт Ротенвальд!» – она мстительно поджала губы. Он как будто почувствовал её взгляд и открыл глаза. Увидев своего врача, мужчина улыбнулся. Доктор Йенсен вынуждена была улыбнуться в ответ и толкнуть дверь, чтобы войти в палату…

***

Экскурсии по районам Сити и Сёдермальм, походы по улицам Дротнингатан и Хамнгатан, магазинам и торговым галереям Аленс Сити основательно наскучили Йенсену, тем более, что результата никакого не было. Продавцы смотрели на снимок, пожимали плечами, показывали подошвы стоящей на полках обуви. Ничего похожего не наблюдалось. Поэтому в управлении инспектор появился не в лучшем настроении. Бросив шляпу на стол, Йенсен отправился разыскивать Линдгрена. Искать его долго не пришлось – тот находился в буфете.

«Действительно, чашка кофе сейчас мне не помешает», – Йенсен понимал, что раздражение надо чем-то запить.

Взяв кофе и булочку с корицей, он подсел за столик к сержанту. Тот был слишком увлечён, чтобы обращать внимание на других, поэтому подняв глаза и увидев перед собой инспектора, даже вздрогнул.

– Инспектор, ты уже вернулся? – и, вспомнив о чём-то, спросил: – Как снимки следов преступника?

– Да, вернулся, – пожал плечами инспектор, – но ничего не вышло. Никто ничего не знает. С отпечатками ботинок пока глухо.

– Понятно, инспектор, – сержант флегматично принялся за свой пирожок с клюквой.

– Да, глухо, – задумчиво повторил Йоран, делая глоток терпкого напитка.

Каждый из них думал об одном и том же, но по-своему. Пока, наконец, Линдгрен, доев свой пирожок, не поделился блестящей идеей:

– Инспектор, я вспомнил одного старика на Хамнгатане, он держит магазинчик одежды в стиле Military. Работает там тысячу лет – в детстве мы часто забегали к нему поглазеть на военную форму разных стран. Думаю, нет ни одной детали одежды, которой он бы не знал. Записывайте, господин Йенсен.

Инспектор без особой надежды, скорее в силу служебного долга записал в свой блокнот координаты лавки старика Якова Розенблатта, торговца армейской амуницией.

Мозг инспектора методично прорабатывал варианты расследования для поиска деталей и зацепок, но пока тщетно. Однако, посмотрев на часы, он вспомнил о необходимости составления фоторобота и отправился в отдел криминалистов…

Прозвенел звонок, подвешенный к потолку магазинчика «Звезда шерифа», и в полутёмную лавку вошёл инспектор Йенсен. Из-за прилавка на него смотрел благообразный старик непонятного возраста – такое случается после преодоления определённого возрастного рубежа (у каждого человека он свой), когда становится непонятным: то ли пятьдесят пять, то ли семьдесят. Безволосое лицо улыбалось очередному посетителю магазинчика. Улыбка делала его лицо ещё более морщинистым, но придавала его физиономии какое-то рождественское настроение, вынуждая даже серьёзного полицейского вспомнить военные игры из детства – ведь вокруг и под потолком висело столько разных мундиров, фуражек, сапог, кокард и прочей военной дребедени: от шведской (в силу профессиональной привычки инспектору нельзя было не отметить: «Продажа запрещена на территории королевства») до русской. Подсветка тусклыми лампами вырывала из темноты блестящие аксельбанты и погоны, придавая некую сказочную загадочность окружающему антуражу.

– Добрый день! Чем могу быть Вам полезен? – услышал Йенсен. Инспектор мысленно смахнул несерьёзные воспоминания давно прошедшего детства и вытащил фото со следом подозреваемого с заброшенной фабрики.

– Помогите мне в одном деле, – полицейский положил на прилавок фотографию.

Продавец даже не взглянул на снимок – он пристально смотрел на посетителя.

– Извините, но Вы кто? – задал вопрос хозяин лавки.

Йенсен продемонстрировал своё новенькое удостоверение – это заставило старика Якова, внимательно изучившего документ, обратить взгляд к фото.

– И что же Вы хотите узнать? – после нескольких секунд разглядывания отпечатка ботинка хитрый прищуренный глаз смотрел на инспектора снизу вверх.

– Хотелось бы узнать Ваше мнение: что это за обувь, след от которой заснят? – полицейский посмотрел на висящие вдоль стены грубые армейские и туристические ботинки. – Полагаю, Вы специалист в этом и сможете помочь нам.

Старик Яков пригладил седые волосы и ещё раз взглянул на запечатлённый на снимке протектор ботинка.

– А что здесь смотреть? Странно, что Вы сами не видите, – хозяин отодвинул от себя фотографию.

– И что же я должен увидеть? – Йенсен смотрел в прищуренный глаз хозяина лавки. Ему казалось, что благодушный еврей играет с ним как Санта Клаус с ребёнком. Йенсен взял фото и нетерпеливо постучал его ребром по столу, но Розенблатт только продолжал улыбаться, чем вызвал у полицейского приступ раздражения.

– Ну так что же я должен увидеть? – повторил вопрос инспектор.

– Может быть, хотите приобрести пару таких же отличных ботинок? – в глазах старика плясали лукавые искорки.

«Торговец остаётся торговцем, даже в преисподней, – иронический взгляд на забавного продавца начал смягчать возникшее у Йенсена раздражение. – Почему у евреев нет ада – их не пускают туда: боятся, что они продадут все котлы». Инспектор улыбнулся собственному анекдоту, но старик расценил это как согласие – он был неисправим.

– Вы какой размер носите?

«Ладно, пускай несёт, посмотрим», – пожал плечами инспектор.

– Сорок третий!

Йенсен не успел и глазом моргнуть, как хозяин лавки исчез из поля зрения.

– Хороший выбор, – глухо раздался голос уже из подсобки, дверь в которую находилась позади прилавка. – Сорок третьего нет, но есть сорок четвёртый. Вам всё равно необходимо будет надевать шерстяные носки. Стокгольм, я Вам скажу, это Вам не Леопольдвиль.

Не прошло и минуты, как перед инспектором стояли высокие армейские сапоги чёрного цвета, а рядом лежала пара ярко полосатых шерстяных носок.

– Что это? – полицейский провёл рукой по мягкой зернистой коже одного из ботинок.

– Как «что это?» – старик Яков перевернул другой ботинок, показывая Йенсену знакомый по фотографии протектор.

– Великолепная обувь бельгийских парашютистов. То, что Вы и хотели!

Йенсен ещё раз внимательно взглянул на подошву: «Сомнений не оставалось – те самые двойные Y-образные грунтозацепы». Даже размытый бугорок в середине следа на фото оказался надписью из трёх букв: «ABL».

– Значит, это обувь бельгийских парашютистов? – тоном вопроса задумчиво сделал вывод полицейский.

– Лучшие армейские ботинки, которые видел свет!

Инспектор давно не видел Санта Клауса, рекламирующего свои небесплатные подарки. Хозяин лавки продолжал заливаться соловьём:

– Любой уважающий себя солдат, а тем более такой бравый инспектор как Вы, мечтает о такой обуви. Увидев Вас в таких ботинках преступность нашего славной столицы упадёт на пять процентов, – старик сделал паузу и, как будто подумав, добавил: – Да что там пять процентов – минимум восемь!

«Этих евреев не поймёшь – он смеётся над тобой или, действительно, так думает: у них всегда добродушно-хитрое лицо. Наверное, Гитлер так и не смог разрешить эту головоломку и, не пережив этого, сошёл с ума!» – опять улыбнулся про себя Йенсен.

– Посмотрите, господин полицейский, на прошивку по бокам, настоящая кожа. Непромокаемые. Кожа толстая. Каблук на гвоздях. Семейное дело Geska-Rugak из Тестельта до сих пор создаёт по своим секретам этот шедевр. Даже, если не хотите этими ботинками снижать уровень преступности, то где-нибудь на горных тропах Емтланда Вы вспомните меня добрым словом.

– А что такое «ABL»? – инспектор указал пальцем на надпись.

– О! Это означает Armee Belge – не спутаешь с ботинками других армий, – с таинственным видом открыл «великий секрет» продавец и ехидно улыбнулся.

– И кто же в последнее время покупал такую обувь у Вас? – Йенсен повернул беседу на прагматичные для себя рельсы.

Старик печально вздохнул.

– Истинных ценителей, знающих толк в одежде для настоящих мужчин, сейчас всё меньше и меньше, – он посмотрел на посетителя взглядом, требующим сочувствия. И он его получил от собеседника: полицейский понимающе кивнул несколько раз.

– А ведь армия это первооснова нашей безопасности. Каждый мужчина в глубине души должен быть солдатом, – он печально расправил шнурки на ботинках, – и обязательно в таких берцах.

– Ну так кто же он? – попытался вернуть старика к своему вопросу Йенсен.

– Кто он? – удивлённо посмотрел на полицейского хозяин магазинчика.

«По-моему, старик валяет дурака», – уже как-то равнодушно заметил про себя инспектор и повторил свой вопрос:

– Кто-нибудь покупал в последнее время такую обувь?

– Покупал ли кто-нибудь такие прекрасные ботинки? – старик Розенблатт, задумавшись, нахмурил брови, как будто вспоминая что-то.

Наконец, он покачал головой. «Вспомнил или нет?» – Йенсен не очень надеялся на удачу. Но…

– Да, такие вещи не забудешь, – удача улыбнулась инспектору. – Месяц назад у меня купил такие ботинки, только сорок пятого размера, молодой человек…

– Молодой человек? – на лице Йенсена появилось заинтересованное выражение. – Можете его описать?

Старик опустил глаза к ботинкам и потёр лоб, сосредотачиваясь.

– М-да-а, высокий молодой человек в кожаной куртке, вязаной шапке, надвинутой на лоб, и джинсах, – описывал покупателя хозяин лавки.

– Особые приметы? Усы? Борода? Более точный возраст? – нетерпеливо уточнил полицейский.

– Не было никаких примет, усов и бороды. На вид лет тридцать, – пожал плечами Розенблатт. Потом, припомнив что-то, добавил: – Вот только…

– Что только? – Йенсен, предвкушая чудо, указательным пальцем сдвинул шляпу назад.

– Этот молодой человек говорил с явным французским акцентом, а ещё… – старик Яков откашлялся и продолжил: – он завязал сложную шнуровку привычными движениями – этот парень явно не в первый раз примеряет такую обувь. Вот и всё, – развёл руками Розенблатт.

– То есть это был француз примерно тридцати лет, служивший в парашютных войсках? – Йенсен настойчиво попытался подвести итог.

– Я паспорт у него не проверял, – проворчал хозяин. – Но он мог быть и швейцарцем, и бельгийцем, и даже алжирцем или тунисцем.

– Так у него была арабская внешность? – искренне удивился сбитый с толку инспектор и приподнял брови: «Значит, это был всё-таки не он?»

В глазах старика читалось: «Наша полиция либо обладает слабым чувством юмора, либо…», но вслух он ничего не сказал, а только хмыкнул, затем всё же ответил с усталым вздохом:

– Нет, у него была совершенно европейская внешность: прямой нос, ярко выраженные скулы, брюнет. Такие обычно нравятся женщинам. Часто прищуривает глаза.

– Близорукий? – тут же попытался уточнить Йенсен.

– Нет, просто оценивающий взгляд – он прекрасно всё видит издали, – ответил Розенблатт.

– Как Вы это заметили? – не унимался полицейский.

– Как, как… – проворчал старик. – Я сразу вынес несколько берцев: американские, бельгийские и немецкие. Он издали сразу показал на бельгийские.

– А французские? – новый вопрос инспектора.