Читать книгу Книга 5-развитие внутренней опоры и самоценности - - Страница 2

Лес, где жила Ульяна, был не просто скоплением деревьев. Это был многослойный мир, сотканный из света и тьмы. День принадлежал одним, ночь – другим. Воздух здесь менял свою плотность: с восходом солнца он становился легким и звонким, наполненным щебетом и жужжанием; с закатом – густел, как бархат, пропитывался ароматами влажной земли, ночных цветов и старой, мудрой древесины.

Ульяна, молодая сова, обитала в стыке этих двух миров. Но ее сердце принадлежало дню. Вернее, тому, что она могла разглядеть при его ярком, безжалостном свете.

С рассветом она уже сидела на своем старом дубе, превратившись в зоркий, несчастный прибор для сравнения. Ее большие, круглые глаза, созданные для того, чтобы видеть тайное, теперь с жадностью и тоской выискивали явное.

Вот он – Павлин. Его шествие по поляне было немым триумфом. Солнце, ударяя в его перья, высекало искры изумруда, сапфира и расплавленного золота. Каждое движение его хвоста – это был шелест тысячи расписных веерков, звон тихих, разноцветных колокольчиков. Ульяна сжимала пальцы на ветке, чувствуя, как ее собственное, серо-пепельное оперение кажется ей пыльным, унылым, как осенняя паутина.

Вот они – Колибри. Рой живых, трепещущих самоцветов. Они висели в воздухе, словно капли ртути, переливающиеся всеми цветами радуги. Их перья отливали то пурпуром, то алым, то ядовито-зеленым. Их жизнь была стремительным, ярким щебетом, порханием без тени сомнения. Ульяна же ощущала себя тяжелой, неповоротливой, ее полет был бесшумным планированием, а не вихрем восторга.

Даже могучий Орел, чьи перья были строги и окрашены лишь в оттенки бурого и белого, вызывал в ней жгучую зависть. В них была сила, власть, ясность линий. Ее же перья были мягкими, рыхлыми, предназначенными для тишины, а не для победных криков в поднебесье.

Мир для Ульяны превратился в гигантскую витрину, где у каждого был свой дивный товар, и лишь ее прилавок пустовал. Она стала молчаливой, съежившейся. По ночам, когда ее сородичи начинали свой размеренный разговор с луной – перекличку угуканий, полных таинственного смысла, – Ульяна лишь глубже втягивала голову в плечи. Ее собственный голос казался ей уродливым, грубым, лишенным мелодичности соловья или силы орлиного клича. Ее «нормальность» – это жизнь в тени чужого великолепия, управляемая убеждением: «Твоя ценность – в том, что видно при свете дня. А раз не видно ничего – ты никто».