Читать книгу Ад за углом - - Страница 5

Несмотря на то, что я потерял маму в довольно юном возрасте, моим воспитанием занимались женщины: Мага, Вайолет, тетушка Марлоу и кузина Мишель – все они были невероятно сильными женщинами. Рядом были и мужчины, например дядя Мартин (в те периоды, когда не сидел в тюрьме) и дядя Тони, который временами наведывался к нам в гости из Манчестера. Но чаще всего из мужчин рядом оказывался Кен, муж тети Марлоу. После смерти Маги я по большей части жил у Кена и Марлоу в Хартклиффе. В их доме также кипела жизнь: Кен, Марлоу, я, их дети, Марк и Мишель (оба чуть старше меня), и еще один паренек по имени Тревор Бекфорд, который хоть и не был с нами в родстве, но в каком-то смысле являлся частью семьи – выходило, что в доме нас жило шестеро. Цифра как будто звучит внушительно, но только не тогда, когда речь идет о близких – никто из нас не чувствовал себя в чем-то стесненным.

Кен работал поваром в Королевской больнице Бристоля – он никогда не попадал в неприятности или во что-нибудь в этом духе. Кен любил баловать меня, а еще постоянно слушал музыку. И хотя Кен был белым, он неплохо разбирался в музыке темнокожих. Ему нравились Сэм Кук и Марвин Гэй, и именно с Кеном я впервые посмотрел мюзикл – «Певец джаза»11 с Нилом Даймондом. Правда, я на тот момент был слишком мал, чтобы сильно вдумываться в происходящее на экране, и просто слушал музыку.

Марлоу тоже работала – в ресторане, поэтому мы не испытывали лишений. У нас всегда была еда на столе и чистая одежда. Из Хартклиффа до школы в Ноул-Уэсте я ходил пешком. Когда мне исполнилось восемь, моя бабушка Вайолет перебралась из Ноул-Уэста в квартиру на последнем этаже дома в Тоттердауне, пригороде Бристоля, что стало шагом в лучшую сторону, по сравнению с предыдущим местом жительства. Новый район был более благополучным и располагался в нескольких кварталах к югу от центра города. Вайолет настояла на том, чтобы я жил с ней.

Из-за всех этих переездов я практически не посещал школу. Начнем с того, что, даже возникни у меня желание прогуливать, в этом не было никакой нужды: бабушка не считала образование чем-то важным, так что, по ее мнению, и мне оно тоже не было нужно. Вайолет принадлежала другому поколению. Бабуля была очень крутой. Если за окном шел сильный дождь, она заходила ко мне в комнату и говорила: «Ты что, правда, хочешь пойти в школу? На улице льет как из ведра!» или «Ну сегодня и холодрыга!» Полагаю, она просто хотела, чтобы я остался с ней для компании, ведь иначе ей предстояло провести весь день в одиночестве.

В старших классах я учился в Мерривуд Бойс – не самое хорошее, но и не самое плохое учебное заведение. Аудитории были уютными и теплыми. За школой закрепилась дурная репутация только из-за того, что она располагалась в неблагополучном районе. Но мне на это было наплевать. Я не посещал занятия, потому что у меня была такая возможность. Большинство детей ходят в школу, потому что должны это делать, в то время как я, если не хотел, мог никуда не идти. По посещаемости я был худшим в классе. Из-за этого один из учителей даже подшучивал надо мной: в начале урока, во время переклички, в ответ на мое «Да, сэр!» он притворялся, будто падает в обморок от такой неожиданной «встречи» – «Ты здесь?! Ну ничего себе!»

Английский и физкультура были единственными предметами, в которых я преуспел. Я мог появиться на экзамене по языку после шести недель отсутствия в школе и без проблем сдать его на отлично! Помню, как без конца перечитывал «Рикки-Тикки-Тави» Редьярда Киплинга – мне нравился этот рассказ про мангуста. В остальном я мало что знал о книгах. Это сейчас я люблю читать, но в детстве у меня не было книг и не было никого в моем окружении, кто бы увлекался чтением.

Впрочем, слова много для меня значили задолго до увлечения музыкой. Я начал писать стихи, когда мне было пять лет, сидя на бетонном полу дома у прабабушки, страницу за страницей, и так днями напролет. К сожалению, ни одна из тех записей не уцелела, так что мы уже никогда не узнаем, что творилось в моей голове в те годы.

Единственной причиной, по которой я все-таки посещал школу, было желание увидеться с приятелями – мы отлично проводили время вместе. Мой лучший друг, Дэнни Шеперд, напоминал главного героя комикса «Деннис-мучитель»12 – тот тоже всегда искал приключений на свою задницу. Однажды он в клочья разорвал жилет какому-то парню, налетев на него сзади, – буквально содрал его с бедолаги. В другой раз во время урока, когда учитель отвернулся, Дэнни притворился, будто бросает стамеску ему в спину, но случайно выпустил ее из рук, и та угодила в шкаф рядом с учителем. Дэнни, должно быть, был самым ужасным подростком в школе Мерривуд – а может, и во всем Ноул-Уэсте, – а это уже говорит о многом. Всю школу (начиная с младших классов, когда мне было пять) я проболтался с ним и еще одним приятелем по имени Дин Рид – оба были белыми. Так что в те редкие дни, когда я все-таки добирался до школы и встречал там своих отвязных друзей, время пролетало весело и незаметно.

Гораздо позже, в девяностых, школу Мерривуд закрыли и снесли из-за того, что ее руководству так и не удалось добиться удовлетворительных результатов. Когда я учился в Мерривуд, мне казалось, что там работали чертовски хорошие учителя, но, возможно, со временем ситуация изменилась в худшую сторону. Одному из них я обязан своим хорошим почерком: во время уроков мы учились писать перьевыми ручками в старом английском стиле.

Главная проблема заключалась в том, что многие из нас понимали: нам суждено навсегда остаться в этом районе. Однажды один из преподавателей сказал: «Если на собеседовании вам придется заполнять анкету, не пишите, откуда вы, лучше соврите – укажите другой почтовый индекс. Если увидят, что вы из Ноул-Уэста, вас сразу выставят за дверь». Он был хорошим человеком, всегда говорил правду и в тот момент дал понять, что нам остается либо работать чуть усерднее, либо попросту лгать. Такова была реальность в те дни – понимать это было важнее, чем зубрить уроки и разбираться в книгах, хотя эти вещи, по сути, лежат в основе образования. Его совет не раз пригодился мне в жизни.

Чем старше я становился, тем чаще ловил себя на мысли, что у меня нет шансов выбраться из Ноул-Уэста. В округе были только табачная фабрика Woodbine – там трудилась моя бабушка – и завод Cadbury, где тоже работало несколько членов моей семьи. Это были единственные два места, куда можно было устроиться. Однако в середине восьмидесятых табачная фабрика закрылась, в результате чего многие лишились работы – теперь на ее месте располагаются роскошные апартаменты. Насколько я помню, Cadbury тоже просуществовал недолго, так что работы в Ноул-Уэсте было раз-два и обчелся. Если ты хотел работать легально, оставалось только идти на стройку.

Кроме меня и Джулиана Дикса, не так много выходцев из Ноул-Уэста стали известными людьми. Джулиан, по прозвищу Терминатор, был футболистом и играл за Вест Хэм Юнайтед и Ливерпуль. В школе мне даже довелось поиграть с ним в одной команде. Примерно с восьми до пятнадцати лет я занимался футболом, но не относился к этому серьезно, как другие ребята, для которых это было способом выкарабкаться из тяжелой жизненной ситуации. Вскоре я понял, что есть вещи поинтереснее, чем гонять мяч по субботам – лучше тусоваться с друзьями.

Я никогда не ходил на футбольные матчи. За свою жизнь я посетил всего лишь две игры: одну в Италии и одну в Бристоле. Единственный вид спорта, за которым я слежу, – это бокс, отчасти из-за того, что когда-то сам им занимался и мне интересно наблюдать за техникой бойцов. Я вырос на этом, к тому же бокс, как и футбол, является неотъемлемой частью жизни рабочего класса в Англии. Для ребенка это и вовсе шанс выбраться из гетто. Большинство боксеров были родом из очень бедных семей – они занялись спортом, чтобы изменить свою жизнь. Помню, как в детстве допоздна засиживался перед экраном телевизора в ожидании боя Мухаммеда Али.

Все белые дети Ноул-Уэста умели драться, но у меня не было ощущения, что в то время вокруг было много жестокости, ведь я сам был одним из этих детишек. Сбиваясь в стаю, мы слонялись по району. Теперь, время от времени возвращаясь туда, я могу прочувствовать всю ту атмосферу со стороны, поскольку больше не живу там. Если вы зайдете в паб, в котором будут только жители Ноул-Уэста, то поймете, о чем я.

В детстве я никогда не сталкивался с открытой дискриминацией по цвету кожи, хотя для полицейских я был «черным ублюдком» – они докапывались до меня даже тогда, когда я всего лишь хотел прокатиться по району на машине. Однажды в Хартклиффе мне издалека кто-то даже крикнул «ниггер». Я воспринимаю это как часть уличной жизни – такой она и была, и меня это никогда не задевало: полицейские недолюбливали меня, и я отвечал им тем же – да пошли они! Вместе с тем я собственными глазами видел, как полиция избивает и арестовывает моих белых друзей из Ноул-Уэста, поэтому я убежден, что дело вовсе не в цвете кожи, а в самих реалиях уличной жизни.

В те годы в Ноул-Уэсте были определенные люди, которых стоило опасаться, например Уэйн Ломас. Он был отличным мужиком и неплохо ладил с моими дядями. Как-то раз я околачивался в пабе Robins. Незадолго до этого произошел один случай: старина Уэйни выстрелил какому-то парню в шею. Когда Уэйн зашел в паб, я сидел за барной стойкой, а мой кузен, кажется, играл в бильярд. Я знал Уэйна всю свою жизнь. Ломас подошел ко мне со словами: «Хочешь чего-нибудь выпить?», я ответил: «Да, конечно, Уэйн», после чего он заставил незнакомца, сидевшего рядом со мной, купить мне выпивки. Тот попытался отшутиться: «Да отвяжись ты!» В ответ на это Уэйн приставил к его шее ладонь, сложенную в форме пистолета.

Старина Уэйни был немного с приветом. Он пропал без вести в 1988 году. Кто-то убил его, и в конце концов его расчлененное тело обнаружили пять лет спустя в одном из домов в Саутвилле – оно было замуровано в бетонном полу террасы.

Многие из моих кузенов и дядей могли разделить его участь. Честно говоря, с одним из них именно это и произошло, и когда я начинаю всерьез об этом задумываться, то понимаю, что и меня могла постигнуть та же судьба.

Порой сложно бывает понять, что заставляет людей поступать тем или иным образом. Как-то раз дядя Мартин рассказал мне, что начал заниматься боксом в исправительной колонии. Ему было тогда около двадцати. Он занял первое место на соревнованиях в Эйвоне и Сомерсете и был допущен до национального финала в Лондоне. Дядя Мартин подходил по всем параметрам и сделал все возможное для того, чтобы принять в нем участие, но начальник колонии отказался отпускать его на бой. Несложно представить, каким важным событием в те годы могла стать для Мартина эта поездка: добившись признания на региональном уровне, он был готов идти дальше. После этого все в моей семье винили того мужика в том, как сложилась судьба дяди.

Услышав от Мартина эту историю, я стал считать так же. Думаю, именно поэтому он стал таким жестоким. Дядя Мартин любил бокс, и в той ситуации спорт мог стать для него настоящим спасением. Но начальник колонии поставил крест на его мечте. Иногда складывалось впечатление, что, когда Мартин вымещал злобу на ком-то, кто вставал у него на пути, он одновременно пытался сделать больно и тому человеку из своей молодости. Не берусь утверждать, что это абсолютная правда, но мне так казалось.

Можете поискать информацию о моем дяде в Google – найдете много интересного. В двадцать с небольшим его имя появилось на первой полосе Bristol Evening Post – в статье говорилось о том, что он находится в розыске то ли за похищение человека, то ли за нападение на кого-то с ножом. Сразу под заголовком «ПОРОЖДЕНИЕ ЗЛА» красовалась фотография Мартина в кожаной куртке с поднятым воротником.

Если вы хотите понять, кто я такой и откуда родом, вам стоит послушать его истории.

МАРТИН ГОДФРИ: Я родился в 1934 году, все мое детство прошло в Ноул-Уэсте. Район был настолько бедным, что нам часто нечего было есть: помню, как однажды моему брату пришлось распиливать буханку хлеба, таким он был черствым.

Отец, поначалу работавший на ферме на окраине города, ходил по домам в Ноул-Уэсте и Бедминстере и собирал кухонные объедки, которые предназначались на корм свиньям. Так продолжалось до тех пор, пока они с Магой сами не осели в Ноул-Уэсте.

Мы жили на Пэдстоу-роуд, 13, в обычном, ничем не примечательном муниципальном доме с пятью комнатами. На первом этаже располагались кухня и гостиная, а наверху три спальни: одна для родителей, одна для моих сестер, Олив, Вайолет и Морин, и одна для нас с братом Артуром. В доме было оживленно, каждый вечер женщины хлопотали на кухне.

Мне было пять, когда началась война. Это было ужасное время для Ноул-Уэста. Район постоянно подвергался авиаударам, поскольку поблизости находилось несколько аэродромов, где базировались американские военные. В дом, расположенный позади нашего, попала бомба, а ворота соседнего, сразу за углом, были все забрызганы кровью.

В общем, это было не самое безопасное место. Смешанным семьям приходилось очень туго: моя мама была наполовину черной, я – на четверть, так что отцу частенько приходилось пускать в ход кулаки, чтобы постоять за нас. Когда мне было примерно десять, один парень швырнул в меня камень, и тот угодил в левый глаз: с тех пор у меня на нем бельмо, и нормально вижу я только правым.

Как-то раз я стал свидетелем того, как жестоко избили двух американских военных – один из них в итоге скончался. Будучи еще совсем ребенком, я играл неподалеку от паба Venture Inn, когда увидел, как один из этих янки выскочил на улицу, преследуемый местными. Я побежал за ними. Американец попытался скрыться, но бедолагу догнали и навалились на него всей толпой. Когда нападавшие разошлись, приехала скорая. Краем уха я услышал, как врачи констатировали смерть.

Моя мать, Маргарет, была очень доброй женщиной. Она приглашала в дом темнокожих солдат и готовила для них еду. Это крайне раздражало соседей, и те закидывали наш дом камнями. После убийства того американца начались волнения, в ходе которых наш дом чуть не разгромили.

Однажды, когда я шел на занятия, начался очередной авианалет. Одна из бомб упала прямо на здание школы, и мы со всех ног бросились в убежище. Порой мы проводили там всю ночь, а то и две: от двадцати до пятидесяти человек, женщин и детей, набивались туда, как сардины в банку. Многие дома в нашем районе лежали в руинах, а поскольку это была беднейшая часть города, их долгое время никто не восстанавливал. Ноул-Уэст тогда не очень-то жаловали, но мы всегда любили свой район.

В окрестностях водились зайцы и кролики. Их было очень много, и это спасало нас от голода. Какое-то время мы снабжали кроликами весь район. Фармер брал нас с собой на охоту: по ночам мы натягивали сети, а днем использовали для их ловли хорьков и собак. Мы продавали кроликов по пять шиллингов за тушку, а за одну ночь иногда удавалось поймать от двадцати до тридцати штук. Охота помогала нам прокормить семью. Мне нравилось это занятие, но безопасным назвать его было нельзя: повсюду сновали лесники с ружьями, и, если ты попадался, тебя отдавали под суд. Для нас охота на кроликов была чем-то вроде семейного бизнеса. Мы занимались этим практически каждую ночь, преодолевая на велосипедах многие мили.

Все были в курсе этого нашего занятия. По пути в Уайтчерч находилась ферма одного мужика по имени Хейзел, куда мы частенько наведывались. Однажды он поймал меня и отобрал моего хорька, после чего Фармер пошел к нему и велел вернуть зверька, но тот отказался. Тогда отец вырубил его одним ударом, забрал хорька, и мы вернулись домой. С того дня у нас всегда были проблемы с Хейзелом: он расставлял капканы по всему участку и отправлял сыновей выслеживать нас.

Когда мне было лет двадцать, я следом за моей сестрой Морин уехал в Манчестер и в итоге прожил там шесть или семь лет. Моя племянница Максин тоже перебралась туда. Она была смышленой и очень приятной молодой леди: писала стихи, прилежно училась в школе, читала Шекспира. Максин хорошо одевалась и любила все яркое. Потом она встретила этого… отца Эдриана, и все пошло под откос. Максин вернулась в Бристоль, родила двоих детей, а затем покончила с собой. Я совсем ничего не знаю об этом парне, но сказать о нем что-то хорошее у меня язык не повернется. У Максин была эпилепсия, но не думаю, что это стало причиной ее поступка, ведь она страдала этим с самого детства. Тот негодяй гулял на стороне, и это не давало ей покоя. Скорее всего, Максин в конце концов доконало его поведение – этого мерзавца постоянно видели в компании других женщин.

Я был в тюрьме, когда домашние прислали мне письмо с известием о самоубийстве Максин. Я и представить не мог, что она на такое способна. Какой страшный позор, а все из-за того проходимца. В ответном письме я не скрывал эмоций по поводу случившегося. Написал, что мне жаль ее и что она не заслужила к себе такого отношения, поэтому ее парню лучше убраться из города. Полагаю, моя репутация сыграла определенную роль: в то время многие меня боялись.

Я не занимался ничем особенным, так, иногда участвовал в небольших потасовках в пабах. Дрались тогда все кому не лень, а я просто был в этом деле лучшим. Мне часто доводилось попадать в передряги – я жаждал острых ощущений, и насилие стало для меня способом их получить. Не то, чтобы я специально пытался нарваться на неприятности – с моей репутацией они сами меня находили, а в подобных ситуациях уже не пойдешь на попятную. Тогда все это казалось мне важным, но на самом деле я занимался ерундой, о чем сейчас сожалею.

Рядом со мной всегда был мой брат Артур, к тому же на тот момент обо мне на улицах уже ходила молва. Поначалу я дрался только на кулаках. Но после того, как один парень, с которым мы не поделили танцпол, саданул меня перочинным ножом в голову, я тоже начал повсюду носить с собой нож. Того парня я больше никогда не встречал.

Это были обычные уличные разборки. Я не считал, что состою в какой-то банде: мы с ребятами просто собирались компанией, шлялись по району и без конца нарывались на неприятности – чаще всего это заканчивалось мордобоем. Меня несколько раз отправляли в тюрьму и всегда за поножовщину: один раз на два года, затем на четыре и еще раз на семь лет.

В первый раз я сел после потасовки в пабе, в ходе которой я пырнул парня ножом. Он чудом выжил, а я оказался на скамье подсудимых и загремел в тюрьму Хорфилд на два года, но через полгода меня перевели в Уормвуд-Скрабс: поговаривают, я был самым молодым заключенным за всю ее историю. Там у меня не было никаких проблем, главное – все время быть начеку. Однажды меня все же избили надзиратели, и один парень, Питер Бейкер, бывший член парламента, отбывавший в те годы срок за мошенничество, в своей книге «Время вне жизни» написал, что это было самое жестокое избиение на его памяти.

Было здорово вновь оказаться на воле, но это продлилось недолго: мне надо было разобраться с одним подонком, который распускал грязные слухи и этим доставлял мне кучу неприятностей. Однажды вечером мне удалось поймать засранца: я повалил его на пол и вырезал у него на груди слово «КРЫСА». За это мне дали четыре года.

В другой раз во время драки в пабе с каким-то парнем у нас обоих оказались в руках разбитые стаканы. Я порезал его и угодил за решетку на семь лет. Каждый раз меня отправляли в разные тюрьмы. Я побывал в Стрэнджуэйсе, Уандсворте, Глостере. Но ни одному из этих исправительных заведений не удалось перевоспитать меня – в моем случае это так просто не работало.

За это время я потерял нескольких близких людей: сначала Артур скончался от сердечного приступа, затем кто-то зарезал моего племянника Майкла, которому не было еще и тридцати. Это произошло в начале восьмидесятых: он отправился в кабак под названием Ajax, где какие-то парни попытались заставить его заплатить за вход. Майкл отказался, за что получил удар ножом прямо в сердце.

Я и сам пару раз был на волосок от гибели. Однажды на Сент-Полс-роуд меня, едва живого и истекающего кровью, обнаружила девушка, которая по счастливой случайности оказалась медсестрой. Знаете, как это бывает: сначала до тебя докапывается кто-то один, а затем налетает целая толпа. В конце концов я завязал с этим, и думаю мне повезло, что я остался жив. Какое-то время я занимался продажей металлолома в районе Уэллса и Гластонбери. Пару лет назад я вернулся в Бристоль и промышлял тем же уже там, но вскоре ушел на покой.

Когда Эдриан переехал к нам на Пэдстоу-роуд, мы иногда вместе охотились на кроликов, но ему не нравилось сидеть без дела в ожидании добычи, мерзнуть и много ходить. Его больше привлекали музыка и танцы. Одно время Эдриан занимался брейк-дансом на улице, а потом и вовсе начал где-то пропадать ночами напролет, почти не появляясь дома. Тем не менее Эдриан был хорошим мальчиком и редко попадал в неприятности.

ТРИКИ: Пока Мартин жил в Манчестере, с ним рядом часто находился Тони – брат моей мамы. После участия в кулачных боях его имя прогремело на весь город. Мартин любил время от времени помериться с ним силой. У дяди Мартина был свой клуб в Манчестере, куда часто наведывались местные гангстеры и хвастались своими бойцами, на что он отвечал им: «Послушайте, вашему парню не справиться с моим племянником!» Тони было тогда лет шестнадцать, и он не просто дрался с ними на равных, но и побеждал. Он мог одним ударом отправить в нокаут любого из этих крепких ребят. Так Тони стал одним из лучших бойцов Манчестера.

ТОНИ ГЭСТ: Я родился за год до окончания второй мировой – в 1944 году. Мой отец, Тед Гэст, был черным американским солдатом, но он никогда не был женат на моей маме, Вайолет Годфри, бабушке Эдриана. С отцом меня мало что связывало – он свалил обратно в Америку, а я остался здесь. Моя мать родила еще двоих детей, Майкла и Максин (маму Эдриана), но уже от другого мужчины.

До восьми лет я жил на Пэдстоу-роуд, 13, а затем вместе со всей семьей переехал в Манчестер, так что из жизни в Ноул-Уэсте мне запомнились только годы учебы в Конноут Роуд, которые пришлись на конец сороковых и начало пятидесятых. В школе мне приходилось несладко, потому что темнокожих там было всего двое: я и еще один паренек. Мой дед Фармер был белым, а бабушка Мага – на четверть черной. Из-за того, что дед женился на темнокожей девушке, люди постоянно били окна в нашем доме.

Вот почему мне приходилось драться. Окажись вы на моем месте, вы бы все поняли. Вариантов было два: драться или спасаться бегством – я всегда выбирал первый. Никому и никогда не позволял вольностей в свой адрес. В Манчестере ничего подобного не было – вот почему мне сразу же пришлось по душе это место. Там жили черные, индусы, азиаты и все, кто угодно, а в чертовом Бристоле исключительно «бристольцы».

Максин и Майкл перебрались в Манчестер вместе с нами. Мы обосновались в районе Чорлтон-он-Медлок, неподалеку от Олл-Сэйнтс. Мне нравился этот город: я ходил в школу, обзавелся друзьями. Я учился в начальной школе Уэбстер в Мосс-Сайде, а затем, когда мне исполнилось одиннадцать, перешел в Кавендиш в Олл-Сэйнтс, где начал заниматься боксом. Остальные предметы меня не интересовали. Как-то раз учитель физкультуры подошел ко мне со словами: «Знаешь, что хорошего в своей жизни ты можешь сделать? Заняться боксом». Тут-то все и завертелось. Вскоре я стал принимать участие в кулачных боях на стороне. Время от времени случалось заработать пару синяков, но в остальном, если ты был хорош, обходилось без проблем.

Когда мы были подростками, Максин всегда говорила, что как старший брат я чересчур ее опекаю. Когда она собиралась с кем-нибудь на свидание, я говорил: «Он тебе не пара». Я чувствовал, что должен присматривать за ней. Примерно до пятнадцати лет Максин жила в Манчестере. Нрав у нее был дикий, но, чего греха таить, этим славилась вся наша гребаная семейка! Если память мне не изменяет, Максин встретила Роя во время одной из своих поездок в Бристоль. После знакомства с ним Максин вернулась туда, и вскоре у них родились Эдриан и Лианна.

Наша семья прошла через многое. Я потерял брата и сестру, жизнь обоих оборвалась трагически: Майкла зарезали во время потасовки в баре, а Максин совершила самоубийство. Как и в случае с Майклом, телефонный звонок с известием о смерти Максин застал меня врасплох. Такие вещи навсегда врезаются в память.

Вслед за всеми в Манчестер переехал и наш чокнутый дядя Мартин. Мы были близки с ним и постоянно проводили время вместе. Он был бешеным, как дикий кот! На улице у него была репутация бойца, впрочем, как и у меня. Свою я заработал следующим образом: как-то в канун Рождества я направлялся в клуб, которым в то время владел Мартин, и по пути решил заскочить в небольшую круглосуточную кафешку – Wishing Well. Еще у входа я услышал, что собравшиеся внутри люди поют рождественские песни. Не успел я войти внутрь и присоединиться, как ко мне тут же подлетел какой-то шотландец со словами: «Ты что, бл***, тут забыл?» – и боднул меня головой. Недолго думая, я ответил парой ударов, и тот рухнул навзничь. Его женушка кинулась на меня и попыталась нас разнять, размахивая туфлей с огромным каблучищем. Я и понятия не имел, что только что вырубил Дэнни Филдингса, одного из самых крепких парней в городе.

Так все и началось. После этого мое имя оказалось у всех на устах. Мне было тогда всего шестнадцать или семнадцать, и я был в отличной форме. В мои планы не входило становиться лучшим из лучших, но после того случая все произошло само собой. Я продолжал заниматься боксом и к своим двадцати пяти успел поработать вышибалой в самых разных клубах: Bierkeller (целых восемь лет), Roosters, Portland Lodge – и иногда подрабатывал в пабах. Мы и сами держали пару подобных заведений.

Парень, с которым мы этим занимались, Дэйв Уорд, как я позже узнал, был хорошо знаком с семьей Шона Райдера из Happy Mondays. С виду Дэйв был вылитый цыган. Он долгое время присматривал за клубами Манчестера, а я был его партнером: мне досталась центральная часть города, а Дэйву – южная.

Мартин был чертовски умен. У него был свой подпольный клуб Edinburgh, который, правда, больше смахивал на притон. Я отвечал там за безопасность и следил, чтобы все шло гладко. Клуб открывался по вечерам, и к нам слетались все ночные пташки: как белые, так и черные. До самого утра звучала хорошая музыка, а спиртное текло рекой.

Как-то в Мосс-Сайде Мартин пырнул ножом одного парня. Дело было так: мы с Майклом сидели в кабаке, и в какой-то момент он встал, случайно опрокинув поднос проходящего мимо официанта. Тот завелся: «Вам придется за все это заплатить!» В этот момент в заведение вошел Мартин, ведя под руку двух красоток. Он тогда был неотразим: Дин Мартин и Тони Кертис в одном флаконе. Мы были родственниками, и местные, похоже, решили, что мы братья, так что один из них подошел к Мартину и начал требовать деньги за разбитую посуду. Наш Мартин послал его куда подальше, завязалась драка, и стоит заметить – тот официант был крупным парнем.

Мартин не спеша снял свой белый плащ, повесил его на руку, а затем словно из ниоткуда достал охренительно здоровый нож и всадил его в того парня. Твою ж мать! Начался настоящий хаос: люди прыгали из окон, лишь бы унести оттуда ноги! К сожалению, в результате этой истории Мартин угодил за решетку на три года. На суде Мартин сказал: «Огромное спасибо, Ваша честь! В Бристоле я получил бы за это лет десять!»

Мартину определенно стоило родиться во времена апачей – среди них он бы точно сошел за своего. Черт возьми, как-то на вечеринке в Бристоле Мартин поймал одного парня, который был стукачом. Его звали Уэббер, король Тедди-боев. Парни из банды Уэббера избили в торговом центре одного из друзей Мартина, так что тот жаждал мести. Мартин какое-то время следил за ним, выжидая удобного момента, – таким уж он был, наш дядя, коварным человеком. Он забрался по водосточной трубе и, пока дружки Уэббера веселились, вломился внутрь и вырезал на груди бедняги слово «КРЫСА».

Мартин много лет провел в тюрьме. Мы были вместе, когда он поджег принадлежавший конкурентам клуб. Тем вечером мы как раз вернулись в Edinburgh после очередной вылазки в город. Мартин обвел взглядом пустой клуб и с досадой спросил:

– Тони, где весь народ?

– Должно быть, в Birdland, ниже по улице, – ответил я.

– Ах, вот как… – пробурчал Мартин.

Мартин позвал двух своих знакомых шотландских мафиози, одним из которых был Джимми Бойл из Глазго, находившийся в то время в розыске (позже о нем даже сняли фильм, «Чувство свободы»), и все вместе мы отправились в Birdland, по пути прихватив на заправке пару канистр с бензином. Парни втроем зашли внутрь, где на тот момент было полно народу, и принялись разбрызгивать содержимое канистр по всему клубу, пока не добрались до камина. Говорят, кто-то из сотрудников начал смеяться, решив, что они пришли помочь с уборкой, на что Мартин ответил: «Так и есть!» и швырнул канистру с бензином в открытый огонь – все вокруг тотчас вспыхнуло!

В тот вечер на Мартине был один из его длинных тренчей, и когда он выскочил из клуба и побежал по дороге, горящие полы плаща развевались на ветру! То еще было зрелище! Меня арестовали, но поскольку я не участвовал во всей этой заварушке и не делал ничего противозаконного, мне удалось соскочить. Мартина же ждала тюрьма Стрэнджуэйс.

Помимо обеспечения безопасности я также присматривал за делами одного парня из Лондона – следил, чтобы никто не создавал ему проблем и не совал нос куда не следует. Его звали Дики Юинг. Он торговал подделками под видом брендовых товаров. В целом – вполне легальный бизнес, но, если вам интересно мое мнение, все это обыкновенный развод. Я получал один шиллинг с каждого фунта дохода, а иногда и все два. Хорошие были времена. Помимо этого мне частенько приходилось заниматься защитой интересов Дики, и это уже была куда более грязная работенка.

У Дики был Роллс-Ройс, и однажды мы поехали на нем в Бристоль. Эдриану было тогда лет двенадцать, не больше, и когда мы припарковались перед их домом, он выбежал на середину дороги с криками: «О-о-о-о-у, дядя Тони!» Да, черт возьми, не каждый день можно было увидеть такие тачки на улицах Ноул-Уэста.

В девяностые, когда пушкой обзавелся едва ли не каждый, клубная жизнь Манчестера стала гораздо суровее. В Haçienda, например, часто захаживал гангстер по имени Белый Тони – парень не вышел ростом, но старался компенсировать это тем, что повсюду таскал с собой ствол – правда, в итоге, его самого пристрелили. В то время в подобных местах все вертелось вокруг продажи наркотиков, и каждая из уличных банд жаждала отхватить свой кусок пирога. Банды Читем-Хилла, Салфорда… Кого там только не было. И хотя мы в это не лезли, но, Господи Иисусе, должны были уметь постоять за себя.

Был еще один очень влиятельный парень – Пол Мэсси. Я стоял на входе в Italian Stallion, когда он появился в компании десяти или одиннадцати парней, одетых в спортивные костюмы, и, подойдя ко мне, спросил: «Все в порядке?» Я ответил: «Да, без проблем, Пол, входи. Но остальным придется заплатить!» Они тут же полезли в карманы своих ветровок за оружием. «Эй-эй, полегче! – усмехнулся я. – Вы что, собираетесь пристрелить меня из-за пяти фунтов? Лучше банк ограбьте». Тогда такое было сплошь и рядом, представляете? В 2015 году Мэсси был застрелен прямо на пороге собственного дома. Вскоре полиция поймала стрелка, и тот получил пожизненное.

Все это было незадолго до того, как я сам, благодаря Эдриану, оказался вовлечен в мир музыки.

ТРИКИ: Не все в моей семье были гангстерами. Сестра дяди Тони, Марлоу, вышла замуж очень рано. Думаю, она хотела как можно скорее избавиться от своей девичьей фамилии, чтобы не иметь ничего общего с семейством Годфри. Ее дочь, моя кузина Мишель, в каком-то смысле заменила мне мать и родную сестру – она всегда приглядывала за мной, а ее отец, Кен Портер, хоть мы с ним и не были в кровном родстве, всегда заботился обо мне как о сыне. Можно сказать, я был его любимчиком, и, вероятно, потому что он души во мне не чаял, а Мишель действительно любила папу – она переняла его чувства ко мне.

С первого взгляда на нее можно было подумать, что она белая, но в действительности Мишель чуть менее чем на четверть черная. Когда мы тусовались вместе, люди не могли поверить, что мы с ней – хоть и двоюродные – брат и сестра. Это не укладывалось у них в голове.

В ее семье тоже хватало темных секретов…

МАРЛОУ ПОРТЕР: Я выросла в Ноул-Уэсте в семействе Годфри – с Мартином и всеми остальными. Как же я ненавидела все это! Боже, мне просто не терпелось вырваться оттуда. И когда я все-таки добилась своего, то про себя подумала, что никогда не вернусь обратно – даже если бы за это мне пообещали дом, два дома, да хоть пять! Это было ужасно.

Я росла с мыслью, что Маргарет Годфри, которую все называли Мага, приходилась мне матерью. Я была на девять лет старше Максин, так что присматривала за ней, будто я ее тетя. Но однажды, когда мне было четырнадцать, Морин, которую я всегда считала сестрой, во время одной из наших ссор посмотрела мне прямо в глаза и заявила: «Да ты вообще приемная!» Мага, которую я всю жизнь называла «мамой», сказала мне: «Это правда. Твоя мать – Вайолет, но вскормила тебя именно я!»

Я поднялась в нашу спальню, чтобы переварить услышанное. «Выходит, братья Мартин и Артур теперь мои дяди, а сестра Вайолет – моя мать! Как они могли?!» Больше никто из них не касался этой темы. Мне так ничего и не объяснили – даже годы спустя. Когда я пришла навестить умирающую Вайолет, которой к тому времени было восемьдесят восемь, я думала, что она наконец решится сбросить камень с души и попросит прощения, но она так и не сказала ни слова; я ничего не слышала об этом с тех пор, как мне было четырнадцать.

Дело в том, что я и до того злосчастного дня обо всем догадывалась, просто это не укладывалось у меня в голове. Я то и дело поднималась на второй этаж, искала что-то в комнатах, копалась в различных бумагах – словом, занималась тем, чем ребенку не следовало. Когда мне было десять, я нашла жестяную банку, а в ней – свидетельство о крещении, в котором было указано мое имя – «Маргарет Роуз Годфри», а ниже, в графе мать – «Вайолет». Информации об отце не было. Тогда я подумала: «Как она может быть моей матерью?» Это открытие сделало меня более замкнутой: я не могла никого расспросить об этом, мне некому было излить душу. Я все держала в себе.

К тому моменту, как Морин подтвердила мои догадки худшим из возможных способов, я была подготовлена и могла сказать им: «Мне все уже известно!» Никто из них понятия не имел, что я в курсе, но я знала обо всем, с тех пор как мне исполнилось десять. Я убежала наверх, попыталась разорвать то свидетельство и два дня просидела в своей комнате. Когда я наконец спустилась, Мага упрекнула меня: «Морин очень расстроилась из-за того, что ты так долго не выходила». Она никогда не спрашивала меня о моих чувствах!

Я не могла дождаться момента, когда распрощаюсь с этой семьей и уеду из Ноул-Уэста. Несколько лет спустя, будучи еще совсем юной, я вышла замуж за Кена, но поначалу нам никак не удавалось найти подходящее жилье. В конце концов мы получили муниципальную квартиру с двумя спальнями в Хартклиффе, которая на самом деле представляла собой полноценный дом, поскольку одна из спален располагалась внизу, а другая на втором этаже. Мы были вне себя от радости, потому что у нас появилось что-то свое. Там были великолепнейшие диван с двумя креслами и другая очаровательная мебель, и я обожала наводить там чистоту! Придавать всему еще немного блеска! Это место будто стало моим собственным кукольным домиком, ведь до этого момента у меня никогда не было ничего своего. Кен служил в торговом флоте и приучил меня быть организованной, чего мне очень недоставало.

А Мартин и Артур, выходит, теперь приходились мне дядями. Помню, все местные девчонки сходили с ума по Мартину. Он был таким симпатягой и легко мог заполучить любую из них. Они готовы были дружить со мной только ради того, чтобы иметь возможность постучать в дверь нашего дома в надежде, что им откроет Мартин. Он был очень умен, но без конца дрался, дрался, дрался… Я была в курсе всех этих разборок.

К тому времени, когда у меня родились Марк и Мишель, я вернулась к работе и через какое-то время скопила достаточно денег, чтобы купить Кену костюм. В те годы готовые не продавались – все шили их на заказ, даже те, кто был стеснен в средствах. Для этого нужно было пойти в Hepworth или Burton (существовали только эти два варианта) и выбрать ткань, из которой будет сшит костюм. Помню, я остановилась на орнаменте «гусиная лапка» – мне казалось, так муж будет выглядеть солиднее.

Вскоре после этого Кен в новом костюме отправился «провести вечер с ребятами» из моей семьи и не возвращался до утра. Всю ночь я не находила себе места. Когда он наконец вернулся, его костюм был весь в крови – буквально пропитан ей, я не шучу! Это была кровь Артура – кто-то порезал ему лицо осколком стекла, а Кен, пытавшийся помочь, весь ею перепачкался. После того случая у Артура появился огромный шрам через все лицо. Дело в том, что наложенный шов разошелся – у него была гемофилия, и аккуратно зашить рану не представлялось возможным – поэтому остался здоровенный рубец. Эта деталь раскрыла его истинное лицо.

Когда Мартин жил в Манчестере, он часто дрался с ирландскими цыганами. В нем было что-то такое, из-за чего он не чувствовал боли. Однажды те ребята сломали ему обе руки, а он все продолжал вести себя так, будто ничего не случилось. В отместку он несколько раз ударил одного из них ножом, за что и угодил в тюрьму Дартмура.

Мага велела нам с Кеном отправиться на поезде в Тависток навестить Мартина. Когда мы добрались до нужной станции, на улице стоял густой туман и никто из нас двоих не мог понять, куда идти дальше, налево или направо, так что мы заглянули в местный паб, где нам сообщили о том, что ближайший автобус будет лишь через несколько часов.

Я предложила Кену прогуляться, чтобы скоротать время: мы дошли до перекрестка, но в итоге вернулись обратно в пивную. Мага была своего рода «крестной матерью»: когда кто-нибудь из семьи попадал за решетку, она заставляла меня носить передачки. Годфри распоряжались мной, как им заблагорассудится.

Своего отца я никогда не знала, но отец Максин был неплохим человеком. Мы называли его Куэй – не думаю, что кто-либо из нас знал его настоящее имя. Он был родом из Африки. Приплыв в Англию с торговым флотом, он остался здесь жить. Куэй был весьма немногословен, но что-то подсказывало мне: у него добрая душа.

У меня на подобные вещи чутье – не зря же меня прозвали «белой ведьмой». Я могла сказать: «Мишель, если ты свяжешься с этим человеком, держу пари, произойдет то-то и то-то». И все происходило в точности, как я говорила! Я просто прислушивалась к своей интуиции.

Куэй был очень высоким. А еще у него была катаракта и, как результат, бельмо на глазу. Но он был очень умным человеком. Куэй и Вайолет какое-то время жили в Кардиффе, где и познакомились (вероятно, потому что он почти все время находился там), и там же на свет появились Максин и Майкл. Затем они решили переехать в Манчестер и разбежались. Больше я его практически не видела. И никто в нашей семье о нем не вспоминал. Очередной скелет в шкафу.

Отец Тони, Теодор Гэст, был американским солдатом и человеком порядочным. Справедливости ради следует упомянуть, что он хотел, чтобы Вайолет и Тони начали вместе с ним новую жизнь в Штатах. У Вайолет даже были куплены билеты для них обоих, но остальные члены семьи постоянно спрашивали: «Что вы будете делать, если все пойдет не по плану? У вас же там никого нет, к кому побежите за помощью?» Так что Вайолет так и не решилась на эту поездку и больше с Теодором не общалась. Полагаю, у Тони сохранилось несколько фотокарточек отца. Теодор всегда с любовью относился к сыну, но теперь находился на другом континенте, так что на этом их связь прервалась.

Я не стала переезжать в Манчестер с остальными. Мы ничего не делали вместе. Первыми уехали Морин и Вайолет. Олив тоже пробыла там какое-то время. Максин (оказавшаяся на самом деле моей сводной сестрой, а не племянницей, как я полагала) тогда было всего тринадцать лет. В Бристоле она ходила в школу, и здесь была вся ее жизнь, но так или иначе она тоже отправилась в Манчестер. По возвращении Максин остановилась у меня, и мы какое-то время жили вдвоем. Я была на девять лет старше, так что роль взрослого в наших отношениях полностью возлагалась на меня – Максин относилась ко мне, как к матери. В школе, кстати, говорили, что Максин не было равных в письме и что ей стоило подумать о поступлении на факультет журналистики.

К тому времени, когда у меня появилась Мишель, а у нее Эдриан, мы перебрались в другой муниципальный дом. Фактически Эдриан с Максин продолжали жить с нами. Время от времени кто-то из Годфри заявлялся к нам и оставался погостить – с этим я ничего не могла поделать. У меня не было права голоса. А если и пыталась возражать, то кто-нибудь из них обязательно звонил мне и напоминал: «Да если бы не моя мать, у тебя не было бы всех этих безделушек и сраных ковриков – она вырастила тебя!»

Я успела поссориться с каждым из них. В отличие от их семейки, всю свою жизнь мне приходилось работать. Я не пыталась никому ничего доказать. Когда я была младше, то постоянно думала: «Мои дети никогда не будут страдать так, как страдала я». Я понятия не имела, каково это – быть матерью, но точно знала, что если не буду воспитывать своих детей так же, как Годфри, то у них все будет хорошо.

Я вырастила Мишель и Марка, постоянно повторяя: «Никому не говорите, что Годфри – ваши родственники!» И они выросли прекрасными людьми, разве нет?

Эдриан тоже был милейшим мальчуганом. С тех пор, как он стал жить с нами, у меня не было ни единого повода для жалоб, кроме разве что случаев, когда у него случались ужасные истерики с криками (это происходило незадолго до смерти Максин и несколько раз после) – никто не знал по какой причине. После смерти Максин мне как-то пришлось давать Эдриану лекарства из-за проблем со здоровьем, но он всеми возможными способами пытался увильнуть. Я не знала, что делать. Я взяла его на руки, отнесла в спальню наверху и сказала: «Ты пробудешь здесь до тех пор, пока не извинишься!» Сама ушла в другую комнату – меня всю трясло от страха. «Господи, помоги!» – молила я. Мне казалось, что я не справлюсь, не смогу сделать все правильно.

Я не позволяла Эдриану называть меня «мамой». У него была своя, и он должен был знать об этом, даже несмотря на то, что о Максин у него остались лишь обрывочные воспоминания. Так что он всегда называл меня «тетушка Марлоу». Эдриан постоянно писал что-то, устроившись на полу, никогда не сидел на стульчике. Таким я его и помню: ноги в стороны, сидит на полу, занят своими каракулями или смотрит телевизор.

Кен любил Эдриана, но частенько учил его различным непристойностям. Он начинал фразу со слов «Эдриан Тоус, и у него…», но никогда не заканчивал рифму. Однажды к нам зашел священник за пожертвованием для прихода, а Эдриан, выйдя к нему навстречу, заявил: «Я Эдриан Тоус, и у меня в штанах острый соус!»

Никто не знает, что было бы, останься Эдриан жить со мной. Но когда ему почти исполнилось восемь, Вайолет решила забрать его к себе. Я обратилась в социальную службу (или как там она называлась в то время?) и попыталась усыновить обоих: Эдриана и Лианну. Их отец, Рой, пошел туда вместе со мной, чтобы подтвердить, что не имеет ничего против. Но в те годы были иные порядки. Мне прямо сказали: «У вас уже есть двое детей – мы не можем допустить, чтобы они в чем-то были обделены». Мы тогда жили небогато, так что из моей затеи ничего не вышло. Но я не унывала и продолжала сражаться до последнего. Эдриан все еще оставался со мной, и я думала, что так будет всегда.

Но Вайолет все же «отвоевала» его себе. В тот момент я будто потеряла своего собственного сына, но им было плевать. Я взывала к их разуму: «Вы уже слишком старые, не будьте такими жестокими! Мишель и Марк для него как брат и сестра – вы не можете так поступить!» Только посмотрите, как до сих пор близки Эдриан и Мишель. Я ходила к адвокату в Бристоле – пыталась выяснить, можно ли что-то сделать для того, чтобы вернуть его, но тот сказал: «В суде у вас нет шансов, ведь Вайолет его родная бабушка, а вы всего лишь сводная тетя». Вариантов больше не было: Эдриану пришлось вернуться обратно в Ноул-Уэст к Вайолет и ее новому мужу, Уинстону Монтейту – ужаснейшему человеку.

ТРИКИ: Я ненавидел своего двоюродного деда. Я бы убил его, будь это в моих силах. Если бы не бабушка, я бы с превеликим удовольствием отравил его, но он был единственным, кто скрашивал ее одиночество. При любых других обстоятельствах я бы с радостью с ним покончил.

Я был еще совсем маленьким, когда они сошлись. Удивительно, но тогда (мне было около четырех или пяти лет) он казался вполне адекватным. Позже, когда мне исполнилось четырнадцать, он начал меня избивать. Гонял меня по всему дому. Для меня Уинстон никогда не был дедушкой. Он не мой настоящий дедушка, понимаете?

Если Мишель узнавала, что Монтейт в очередной раз поднимал на меня руку, то без промедления выезжала за мной на машине и уже через пятнадцать минут была рядом. Она забирала меня к себе, и я какое-то время находился с ней и ее семьей.

Никто в нашей семье не любил Уинстона, даже дядя Тони. Купив бутылку лимонада, Уинстон помечал ее, чтобы я не смел к ней притронуться, – вот каким он был человеком. Когда мне исполнилось шестнадцать, Уинстон начал давить на бабушку, чтобы та заставила меня съехать. Однажды утром я обнаружил на кухонном столе газету, раскрытую на страницах с объявлениями об аренде комнат – несколько из них были обведены ручкой. «Ясно, – подумал я, – пора сваливать». Я знал, что это его рук дело, бабушка никогда бы так не поступила. Это точно был он – я ему никогда не нравился, и это было взаимно.

Я не сильно запаривался по поводу переезда – в любом случае, в том возрасте мне уже хотелось жить отдельно. Тетушка Марлоу пыталась вмешаться в происходящее, но в результате бабушка сломала ей руку. Они подрались прямо перед домом – бабуля схватила тетушку за руку и, удерживая ее в проеме, захлопнула дверь. Это была далеко не первая их драка.

Мои дяди приструнили бы его, попроси я их об этом, но мне такая мысль в голову не приходила. Если бы Уинстон окончательно меня достал, я бы отомстил ему сам. Это теперь я понимаю, что достаточно было обратиться к дядям, и они уж точно придумали бы, что с ним сделать. Вероятно, они бы не стали его избивать – все-таки Монтейт был человеком в возрасте. К тому же мне не хотелось создавать лишних проблем бабушке, ведь, случись что, именно Вайолет пришлось бы выслушивать его стоны и причитания. Уинстон был редкостной тварью. Он уже мертв.

Должно быть, физическое насилие с его стороны сказалось на моей психике, потому что я даже не помнил о том, что Уинстон избивал меня, до тех пор, пока Мишель лет пять назад не рассказала мне об этом во время телефонного разговора. Память словно отшибло. Должно быть, я запрятал эти воспоминания куда-то очень глубоко в своем сознании. Но даже оттуда они смогли повлиять на меня.

В детстве я видел очень много жестокости. Мой дядя Майкл обычно был весьма спокойным человеком. Но как-то раз, когда мне было лет десять, произошел один случай. Мы были у него дома вместе с его женой и тетей Сэнди, а после Майкл собирался отвезти меня к бабушке на такси. Мы ехали из Монпелье в Тоттердаун. Дядя, не слишком разговорчивый по жизни, во время той поездки был особенно молчалив.

Когда мы добрались до Оксфорд-стрит, где жила моя бабушка, он сказал водителю: «Тормозни здесь». Помню, я тогда подумал про себя: «Но ведь мы еще не доехали – до дома бабушки еще пять-шесть домов вверх по улице! Дядя Майкл знает об этом – ведь это его мама!» Но сказать что-либо вслух я не осмелился.

Я остался на заднем сиденье, а Майкл вышел из машины и набросился на водителя: «Ты что издеваешься? Ты повез нас самым длинным путем! По-твоему, я совсем тупой?!» Дядя вытащил его из салона и начал избивать. Я наблюдал за происходящим, сидя внутри: Майкл повалил таксиста на капот и несколько раз ударил по голове – у парня не было ни единого шанса.

Когда бедняга потерял сознание, Майкл открыл заднюю дверь и забрал меня. Затем мы отошли чуть дальше и дядя произнес: «Бабушке об этом ни слова!» Мы больше никогда не говорили о случившемся.

Я до сих пор не переношу насилие – ни в каком из его проявлений. Быть может, это моя ответная реакция на все, что происходило в семье. Любого рода жестокость вызывает во мне чувство дискомфорта.

У меня есть друзья в Ноул-Уэсте, которые в этом отношении гораздо менее «впечатлительны». Видимо, все, что случилось со мной в детстве, действительно сильно повлияло на мою психику, раз теперь я всячески стараюсь закрыться от подобного. Я никогда не был бойцом или задирой. Мои дяди, их племянники, мой дед Фармер – все были не прочь помахать кулаками, да что там, даже мама, тети и бабушки могли дать отпор любому. По идее, я должен был стать таким, как они – человеком, которого все вокруг уважают и боятся. Но этого не случилось, что довольно необычно для семьи, в которой я рос. Даже странно, что в моем случае все вышло иначе.

Я много занимался боксом, но никогда не участвовал в соревнованиях. В то же самое время на всем белом свете не было такого человека, с кем бы не решился подраться мой дядя Тони (хотя крупным парнем его не назовешь). В свои лучшие дни дядя Мартин тоже мог отметелить любого. Он руководствовался принципом: «Если я не могу справиться с тобой голыми руками – это сделает мой нож». В моей голове никогда не было подобных мыслей. И дело тут вовсе не в страхе. Я бывал в опасных ситуациях, но у меня, в отличие от Тони и Мартина, никогда не возникало таких мрачных идей. Если в клубе ко мне подходил охранник с просьбой покинуть заведение, я уходил. А вот дядя Мартин и дядя Тони… Черта с два!