Читать книгу Забытый бог, козел и немного тишины - - Страница 2

в которой в Стеклопадье происходят странности, а козел оставляет послание.

Утро в Стеклопадье всегда наступало неохотно, будто каждый раз сомневалось, стоит ли вообще приходить. Солнце медленно выползало, словно старый сапожник с похмелья; тощих кур выгоняли во дворы; детей за ноги вытаскивали из постелей, а болотный чай в кружках тщетно пытался придать бодрости. Деревня просыпалась шумно, но без особого энтузиазма.

В храме, где все скрипело, словно сердясь на веру в Единого, младший жрец Пантик сделал свои обычные дела: воды наносил, дров нарубил, статую с ликом Единого влажной тряпочкой протер. Но тут он понял: сегодня что-то пошло не так.

В храме Единого творилось нечто… не то чтобы неприличное, но определенно неуставное.

Свечи, которые обычно источали сладкий аромат пчелиного воска и благочестия, вдруг запахли вишней. И не просто вишней – а вишневым ликером, который главный жрец Кориний тайком добавлял себе в отвар от болей в спине. Пламя свечей, вместо того, чтобы трепетать скромными золотистыми язычками, позеленело – словно рожа пьянчуги, которого вот-вот стошнит.

А купель… О, купель! Вода в ней внезапно стала сладкой, пузырящейся и – что хуже всего – газированной.

Пантик, человек неглупый, но ленивый до ужаса, оглядел это безобразие, почесал крючковатый нос и махнул рукой:

– Ну что ж, на все воля Единого, и все по плану Его.

В этот момент в храм вошел Муг: рога выставлены вперед, а на морде – такое недовольство, словно Пантик задолжал ему мешок золота. Важно цокая копытами, Муг сбил лавку, а затем боднул кафедру. Пантик благоразумно стоял в стороне и не мешал.

Покончив с бесчинствами, Муг удалился, оставив после себя шлейф запаха горькой руты. Пантик задумался обо всем, что случилось, и сделал выводы: либо Единый внезапно решил, что религия должна быть повеселее, либо кто-то подсыпал ему в утренний чай веселящих грибов.

– Или это просто колдовство, – кивнул себе младший жрец, коснувшись лба защитным жестом.

***

В самой деревне тоже началось твориться неладное.

Во-первых, вода в колодце на площади превратилась в вино. Не в ту мутную жижу, которую староста Гирбер называл «домашним вином», а в настоящее – густое, бархатистое, с нотками дуба, приправленное лёгким оттенком порочности. Мужики, пришедшие утром за водой для скотины, к полудню уже сидели вокруг колодца, распевая похабные песни и уверяя всех, что это просто «водичка с характером».

Жены их, однако, особого восторга не испытали: прошлись хорошенько метлами по хребтам. Впрочем, староста философски заметил, что это только укрепит их семейные узы.

Во-вторых, куры начали нести яйца с предсказаниями. Не туманными намеками вроде «жди гостя» или «не давай в долг», а вполне конкретными: «Фарина, не ешь третью плюшку, а то опять в платье не влезешь» или «Валдор, верни сапоги, а то в глаз получишь».

Причем последнее было выведено на скорлупе почерком, подозрительно напоминающим почерк самого старосты.

В-третьих, у кузнеца Кармела петух внезапно закукарекал – по уверению самого кузнеца – точь-в-точь голосом его бывшей жены.

– Меньше бы огненной водицы хлебал, – прокряхтела бабка Маресья, качая головой. – Допился уж до синих светляков, бражник окаянный!

***

Гарриет, проснувшись, быстро управилась с хлевом и отправилась в деревню. Одарив пьяных мужиков у колодца неодобрительным взглядом, она обменяла несколько флаконов с лечебными мазями на свежий хлеб, яйца и тощую куриную тушку.

– А что с храмом приключилось? – хмуро спросила травница у Маресьи.

Окна здания полыхнули зловещим зеленым светом – будто болотные огни собрались поклониться Единому.

– Да проделки божьи, поди. Вон, глянь, что у тебя на яйцах курьих написано: «От улыбки не умрешь, Гарри».

– Очень смешно, – скривилась Гарриет, сжимая в руках корзинку.

Стойко игнорируя странности Стеклопадья, она поспешила домой. Травница жила на самом отшибе, там, где тропинка робко сворачивала к болотам – и больше не возвращалась. Ее дом – кривой, но гордый – пока не собирался сдаваться под натиском сырости и времени.

У дикой старой яблони на повороте неожиданно столпились, словно пьяные гномы у таверны, босоногие дети. Гарри с удивлением уставилась на то, как они с хохотом уплетали мелкие яблоки, годящиеся разве что на кислый сидр по осени.

– Эй! – строго крикнула Гарри, и смех стих. – Чего это вы кислятину жуете, как козы молодую осинку?

– Так они как конфетки! – отозвалась девчушка с растрепанными пшеничными косичками.

– Ага-ага, – поддакнул лохматый мальчишка в рваных штанах.

Гарриет недоверчиво сорвала яблоко и откусила.

– Надо же… и правда сладкое, – поразилась она.

Оставив детей позади, Гарриет поспешила домой.

– Это ты начудил в деревне? – Гарри плюхнула корзинку на стол.

Пилион уселся прямо на пол, занятый починкой табурета. Судя по всему, божественность и столярное дело оказались несовместимы: недостающая ножка, выструганная из обломка доски, была короче остальных, а в одной из старых зияла трещина.

– Ну что с тобой не так? – обратился бог к табурету.

Табурет молча выразил свое презрение.

– Ты же бог, – заметила Гарриет, нарезая лук. – Может, просто… сделаешь его целым?

– Это так не работает. – Пилион поднял молоток, который тут же выскользнул из руки и приземлился прямехонько на большой палец левой ноги, обутой в старый башмак Лиама. – А-а-а! Это ведь… не весело. Моя магия работает… только с веселыми вещами.

– А заколдовать котелок – это, по-твоему, весело?

– Ну… да. Ой, как больно! Посмотри, как люди радуются вкусной еде. Разве это не волшебство?

Нога Пилиона засветилась, и он перестал причитать. Табурет же остался кривым и насмешливым. Когда бог снова занес молоток, ножка отвалилась и покатилась по полу. Муг противно заблеял, а Гарри фыркнула.

Бросив нарезанные овощи в котелок, она заметила:

– Никакого проку в хозяйстве от твоей магии. Иди лучше воды принеси, божок.

– Нет уж! – Пилион вскочил, сверкая глазами. – Я не сдамся!

Он щелкнул пальцами – табурет вспыхнул золотым светом. Все четыре ножки выровнялись, трещины исчезли, а поверхность засияла.

– Вот! – торжественно объявил он.

Гарриет осторожно ткнула табурет пальцем. Дерево зазвучало мелодией – чем-то средним между пьяной трактирной песней и колыбельной.

– Лесные духи и падшие боги, ты что, сделал табурет музыкальным? – рука Гарри сама потянулась к метле. – Это все твои проделки – то, что в Стеклопадье происходит?!

– Благословение… работает по-разному, – забормотал Пилион, оправдываясь. – Видимо, оно решило, что тебе не хватает музыки.

– Чего мне не хватает – так это покоя и тишины! – прорычала Гарри. – А их, похоже, теперь мне не дождаться! Больше никакого божественного ремонта – хватит с меня одной поющей табуретки.

Она ткнула Пилиона в бок древком метлы и, ворча себе под нос ругательства, вернулась к куриному рагу.

Пока Пилион с Гарри препирались, Муг стащил со стола всю петрушку и сжевал ее.

– Ах ты, скотина рогатая, – Гарри пригрозила половником наглой козлиной морде. – Вот пущу тебя на мясо, а шкуру твою у дверей положу вместо половика!

Муг не поверил, насмешливо щуря бесстыжие желтые глаза.

Вернувшись с огорода с новым пучком петрушки, травница обнаружила другую проблему – ее рагу превратилось в суп.

– Так, Пилион, – тихо, но угрожающе начала Гарриет. – Объясни-ка мне: почему в котелке опять суп?

Пилион сглотнул.

– Ну… я же его благословил.

– И что, я теперь, кроме супа, в нем ничего не приготовлю?!

– Зато это самый вкусный суп на свете! – заискивающе улыбнулся Пилион.

– Я тебе сейчас покажу самый вкусный в мире суп!

Гарриет взмахнула половником с грацией разъяренной медведицы, целясь Пилиону прямо в лоб.

– Мой любимый котелок!

Наивно-зеленые глаза бога расширились, и он отступил, увернувшись от первого удара. Второй пришелся по полке с посудой: старая чашка Лиама с жалобным звоном упала и разбилась. Пилиону пришлось сгрести Гарри в объятия, чтобы уберечь себя от новой атаки.

– Гарри, радость моя…

– И не радость я, и не твоя! – прошипела травница, пытаясь дотянуться половником до его божественной задницы. – Пусти меня!

И тут случилось настоящее чудо.

Муг, до этого мирно жевавший занавеску, которую связала еще бабушка Гарриет, внезапно осознал, что хозяйке нужна помощь. Оставив в покое занавеску, он подобрался к богу сзади.

С криком «Меее-сть!» – или вроде того – он вцепился Пилиону в то самое место, где даже у богов нет брони.

А если точнее, в задницу.

– А-а-ай! – взвизгнул Пилион.

Гарриет вырвалась из его объятий и отскочила к столу.

– Убирайся отсюда, пока Муг тебе не только зад, но и мужественность не прикусил, – пригрозила она, выставив перед собой половник, словно рыцарский меч.

Пилион, убрав с лица светлые волосы, бросил на козла обиженный взгляд и удрал на улицу. Муг с чувством выполненного долга улегся на любимое лоскутное одеяло.

– Спасибо, милый, – выдохнула Гарри, бросив половник на стол. – Сегодня ты – мой герой. За это я прощаю тебе петрушку и горошек возле моей кровати.

Муг притворился глухим и закрыл глаза.

– Ну что ж. Как и на обед, на ужин у нас будет суп, – вздохнула Гарриет и достала миску. – Не пропадать же добру?

Поэтому Гарри ела суп, и он был… совершенным. Точь-в-точь как у бабули.

Все как в детстве. Тот самый насыщенный куриный бульон, в котором плавали крупные куски моркови, колечки лука, идеально разваренные картофелины и щепотка трав и специй, от которых становилось тепло – даже если за окном лил дождь, а в кошельке было пусто.

Гарриет вздохнула.

– Проклятый Пилион… – пробормотала она, но уже без злости.

Ведь, честно говоря, сложно ненавидеть бога, который только что подарил тебе вкус бабушкиной любви в миске.

Травница даже попыталась найти в супе подвох – вдруг это иллюзия? Или заклинание, от которого после третьей ложки начнешь петь похабные частушки и кукарекать голосом жены кузнеца?

Но нет. Суп был настоящим, просто… очень хорошим.

– Ну ладно, – сдалась Гарриет, отправляя в рот еще одну ложку. – Может, он и не совсем безнадежный идиот.

Муг, не открывая глаз, одобрительно пошевелил ухом.

***

Наступил вечер, но Пилион так и не вернулся в дом.

Гарриет сидела за столом, доедая последнюю ложку супа, и вдруг осознала странную вещь: кухня стала слишком тихой и пустой без этого глупого бога. Но разве не этого она хотела: тишины и долгожданного покоя?

Даже Муг перестал жевать занавеску, что было тревожным знаком – по вечерам он всегда делал это перед сном.

Гарри подошла к окну. Дождь ненадолго стих, оставив после себя только мокрый блеск луж, в которых тускло отражался месяц. Ни следа Пилиона, ни шороха в кустах – только пустота и легкий ветер, шепчущий что-то вроде: «Ну вот, прогнала, а теперь переживаешь».

– Я не переживаю, – скрипнула зубами Гарриет. – Но на улице сыро. Не хочу, чтобы мешал мне спать своим чиханием всю ночь напролет! Ох, чтоб меня лесные духи побрали…

Она схватила плащ и распахнула дверь.

На пороге Гарри замерла, обдумывая всю нелепость ситуации: днем она с половником в руке гнала бога прочь, а теперь вынуждена искать его, как потерявшуюся на болоте козу. Жизнь явно издевалась над ней.

– Пилион! – крикнула травница в темноту. – Ты здесь?

Тишина.

– Ладно, слушай! – Гарриет скрестила руки на груди. – Если ты думаешь, что я буду бегать за тобой по всему болоту – ты ошибаешься! У меня есть дела поважнее. Например… – она замялась. – Бутылка вишневого ликера, которую я припрятала. И если ты не придешь сейчас, я выпью ее одна. И даже не пожалею об этом!

В темноте хрустнула ветка.

– А он… крепкий? – раздался осторожный голос.

Гарриет едва сдержала ухмылку.

– Как удар Муга рогами под зад.

Из-за старой ольхи показалась размытая фигура. Пилион был мокрым, немного помятым и все еще потирал то место, куда впились козлиные зубы. Но в глазах – о чудо! – все еще теплилась искорка глупого веселья.

– Значит, – начал он, подходя ближе, – никаких половников?

– Пока ты ведешь себя прилично – нет.

– А если я… – Пилион заговорщицки понизил голос, – …случайно благословлю твой забор, и он запоет?

Гарриет со вздохом отвернулась, чтобы он не увидел, как дрогнули уголки ее губ.

– Тогда я не отвечаю за Муга. А сейчас иди в дом, дурень.

Пилион засмеялся – звонко, беззаботно, как ребенок, получивший последний кусок пирога. В этот момент Гарриет поняла простую истину: мир не обязан быть предсказуемым и привычным, ведь в этом есть своя прелесть.