Читать книгу Мальчик с шарфом - - Страница 4

Сначала трещины были почти незаметными, как тонкие паутинки на стекле. Но с каждым днём они расходились всё шире, угрожая разбить хрустальный купол моей вселенной на осколки.

Первым признаком стала тишина за ужином. Раньше её заполняли мамины расспросы о школе и отцовские редкие шутки. Теперь же слышен был только стук вилок о тарелки и навязчивое тиканье часов в прихожей. Отец словно окаменел. Он приходил с работы, молча ужинал и уходил яростно в свою комнату, закрывая дверь. Его плечи всегда такие уверенные, теперь были ссутулены, словно под невидимым грузом.

Папа был коллекционером кораблей. Каждый раз с работы, он брал пустую, стеклянную, прозрачную бутылку, затем собирал из нужных материалов кораблик, и вскоре подворачивая паруса помещал внутрь. Его самым любимым был «Санта-Мария» на котором плыл Христофор Колумб, тот самый открывший новый континент. Корабль стоял на самом видном месте полки. Отец гордился им, восхищался. Иногда он доставал его и осторожно смахивал с него пыль, и его лицо на миг становилось прежним – светлым и спокойным.

Но в тот вечер всё было иначе.

Я сидел на ковре в своей комнате, размышляя как же найти ту костлявую мадам с косой, где она может быть. В этот миг, мои размышления прервались. Из комнаты отца донёсся приглушенный, но резкий звук – словно осколок упал и разбился на тысячу невосстановимых осколков.

Я замер. Тишина, последовавшая за ним, была страшнее любого грома. Она была тяжёлой, густой, как смола. Я высунул голову в коридор. Дверь был приоткрытой. Отец стоял спиной ко мне, склонившись над столом и мама рядом шокированная от такого. Его мощные плечи были напряжены до дрожи. На полу, у его ног, лежали осколки стекла. Среди них белели обрывки парусов и крошечные обломки мачт. Эта была «Санта-Мария» – самая любимая из всей коллекции разбилась вдребезги.

Я не видел отцовского, хмурого лица, но почувствовал, что случилось непоправимое. Это был не случайный удар локтем, не неловкие движения. Это был взрыв. Взрыв молчания, который копился неделями:

– Еще месяц, максимум два, – говорил отец, и его голос был чужим, будто треснутым от холода. – Потом кредиты, ипотека… Не знаю, что будет дальше.

– Всё наладится, – безнадёжно пыталась утешить его мама. – Найдёшь другую работу.

– В моем то возрасте? С моей профессией? – Раздался горький, короткий смех. – Рынок рухнул. Я никому не нужен.

– Ну чего ты так, дорогой. Все будет хорошо. – Хотела приобнять мать отца.

– Что хорошо? Что? – Резво, как-то дико и громко прорычал он. – Ничего хорошего из этого не выйдет, сын у меня бездельник, я боюсь представить в кого он вырастит, в глупого деда? Который тоже таким был. Или еще хуже… В бабушку…

– Не говори ты так. – Серьезным тоном ответила мать.

– А что я не так говорю? Я правду говорю! Да лучше помру, чем здесь жить! – Кинув какие-то бумаги, папа ушел прочь из дома.

– Что это такое?! Почему ты не говорил мне про это? Быстро сплюнь слова! Нельзя такое говорить! – Пыталась остановить его мама, но, попытки были бесполезны.

Я замер у двери, сжимая деревянный косяк. Я не до конца понимал слова «кредиты» и «ипотека», но острый холод в голосе отца, я понял прекрасно – страх. Тот самый, что жил под кроватью, не давая спать ночами напролёт. Только он вырос и заполнил весь дом.

Резкий, беспомощный материнский крик раздался по дому. Заперев дверь, по моим щекам текли ручьями слезы. Такие ледяные, колющие. И вопрос в голове: «что я не так сделал»?

Планета «потухших звёзд». Я плыл на маленьком кораблике. Ветер меня уносил куда-то вдаль. Со мною на кораблике была букашка – сверчок, освещавший путь в небытие:

– Куда мы плывем? – Спросил неосторожно я.

– Не знаю. – Сверчок протянул протяжно букву «з».

– А что вы знаете?

– Знаю, что ничего бессмысленнее не делал, освещать путь и плыть неизвестно куда.

– Вы давно тут?

– Давно.

– И как вы тут живёте?

– Обычно, знаю, что эта тишь успокаивает.

– Меня тоже это успокаивает.

Сверчок кивнул положительно просто гребя веслом в пучину неизвестности. Мы плыли в безмолвной тишине, если не считать барахтанье весла. Вокруг не было ни души. Ни вспышек далеких галактик, ни шёпота спящих метеоритов. Только густой, непроглядный мрак и тихий, едва уловимый звон, будто кто-то бесконечно стучит по хрустальному бокалу:

– А звёзды они совсем потухли? – Спросил я, почти боясь нарушить здешний покой.

– Нет, они просто устали светить.

Я присмотрелся в небо. Сначала видел только черноту, но потом, будто глаза мои привыкли, я начал различать едва заметное, тлеющее свечение. Не яркие точки, а скорее призрачные отсветы, угли, которые еще хранили память о пламени. Они висели в безвоздушном пространстве, как пепел после грандиозного пожара:

– Будешь кушать, юнга? – Спросил сверчок доставая горсть сырой рыбы.

– Спасибо, я не голоден, – сделал я недолгую паузу, затем прошептал, – они всё еще красивые.

– Ага, красота теперь иная.

Мне вдруг стало их жалко до слёз – этих уставших звёзд. Мне захотелось их согреть всех, зажечь снова, но я не знал как. Я лишь укутался плотнее в свой шарф, словно мог своим теплом растопить льды этой планеты, согреть воды:

– А они еще загорятся? – Спросил я, и в голосе моём дрогнула надежда.

– Не знаю, возможно, когда-нибудь. Если они захотят. – Сверчок на мгновение задумался.

Наш кораблик проплыл много тусклых звёзд, но… Где-то в небе всё еще горит огонь, такой яркий, оранжевый, как закат солнца. Сама надежда на часть чего-то большего. Лёд встречал тут как тут. Ажурная гладь. Сверчок принялся стучать по нему. Однако, я его остановил. Не касаясь ко льду, он растаял легким шёпотом тишины. Сверчок удивленно фыркнул:

– Как?

– Я побывал везде, и знаю выход.

И там должен быть выход. Сверчок на прощание мне дал бутыль с розовым, ярким молоком.

Вприпрыжку я бежал по ночному небу все так же спящего города. В руках бутыль молока немного освещавший мне путь и шарф будто развивался в порыве ветра. Звёзды из карманов падали зажигаясь на мокром асфальте, а не как в тот раз разбиваясь.

Опускаясь к окну предварительно открыв, я аккуратно прибрал свои заросшие волосы убрав листочки от деревьев. Робко выходя из комнаты, я услышал тихий, приглушенный плач. На цыпочках идя к месту источника звука, краем глаза я увидел маму склонившая голову и сидя на краю кровати. Отца не было. Мама сжимала крепко в руках один из осколков разбитой «Санта-Мария» – крошечный обломок мачты и бумаги с какими-то медицинскими подписями.

Я не знал даже слов, которые могли бы её утешить. Взрослые слова были полны трещин, они ранили, а не лечили.

Вместо этого я подошёл к ней, протягивая бутыль розового молока. Она вздрогнула, когда я вошёл, и быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони%

– Что это? – Устало спросила она.

– Это розовое молоко с планеты «потухших звёзд». Сверчок говорил, что любое лекарство не сравнится с ним.

Мама посмотрела на меня. Не сквозь меня, как это бывало ранее, а прямо в меня. Её глаза были красными и бездонно усталыми. Она медленно взяла бутыль, сделав небольшой глоток:

– Спасибо, – прошептала она. И в уголках её губ дрогнуло нечто отдалённо напоминающее улыбку. Очень слабую и хрупкую. Как тот первый луч солнца на рассвете.

В эту ночь я не полетел ронять звёзды. Я сидел у окна в своей комнате и смотрел на улицу. Мой шарф лежал рядом, и в лунном свете грязь на нём казалась не пятнами, а частью какого-то нового, неизведанного созвездия.

Снова падая в размышления, я понял, чтобы найти костлявую мадам с косой, которая напугала моего отца, мне нужно сначала понять, где она прячется. А пряталась она, я чувствовал, не на планетах и астероидах, а здесь. В датах отцовского блокнота, в молчании за завтраком, в страхе, что поселился в нашем доме.

Мир взрослых оказался самой сложной и самой страшной планетой из всех. На ней не было карты. Её только предстояло нарисовать.