Читать книгу Стеклянный шар - - Страница 3

Так далеко от острова мне ещё не приходилось бывать. Корвет «Булава» сбросил наш катер в десяти километрах от суши. Он быстро растворился в темноте предрассветного часа, оставив нас одних.

Я наблюдал, как последний огонёк света на его палубе исчезает в густом тумане, поднимающемся из водной глади, словно призраки погибших пиратов. Вместе с исчезнувшим лучом пропала и моя уверенность. Многочисленная команда корвета осталась в безопасности, в его тёплых каютах, и скоро они вернутся к своим привычным делам. Мы же были брошены в этот промозглый час на произвол судьбы. На душе стало неспокойно, будто кто-то сжал сердце ледяной рукой.

Здесь, вдали от родных берегов, вода казалась другой – холодной, безжалостной, живой. Тишина давила и обезоруживала, она прерывалась лишь редкими всплесками волн, напоминающих, что время всё ещё движется. Не было слышно даже криков чаек, которые всегда следуют за кораблём. Чёрная бездна под килем и серая мгла над головой сливались во едино и пугали своей жуткой тайной, словно закрытый сундук в руках мертвеца. Туман был настолько непроницаемый, что не видно, куда плыть: ни звёзд, ни берега, ни направления, ни надежды. На таком маленьком судёнышке я никогда не бывал в открытом океане, и мне было страшно смотреть за борт: «Что за неведомые чудища могут скрываться в этих глубинах?» Я вспомнил истории из детства о гигантских спрутах и китах-убийцах, которые, как говорили, поднимались с глубин в предрассветные часы чтобы утащить на дно заблудших рыбаков, потерявшихся в тумане. Если бы не шутки и в целом приподнятое настроение команды, и будь я один, то наверное, впал бы в отчаяние и запаниковал.

Командир сверился с компасом, повернул ключ зажигания и двигатели, прочихавшись, замурлыкали. Бойцы, словно по невидимой команде, замолкли в одно мгновение, заняв свои места. Половина укрылась в рубке – там было теплее. Рука командира легла на рычаги, и я почувствовал плавное ускорение. Рокот, сначала тихий, постепенно набирал силу. Нос катера дал крен, а первые волны начали ожесточённо биться о корпус. Раскачиваясь на океанских волнах, катер быстро набирал скорость.

Ветер принёс с собой солёные брызги, они щипали кожу, но это было приятно – будто сама стихия напоминала, что мы ещё живы. Я вздохнул с облегчением. Скорость и слаженный вой пары моторов, словно это были верные псы, давали иллюзию безопасности – казалось, теперь ничто не сможет нас догнать. Ни гигантские спруты, ни киты, ни сама бездна. Мы мчались вперёд, разрезая волны, и я впервые за это утро позволил себе улыбнуться.

Серая мгла, будто бетонная стена, неслась нам навстречу. Её рваные клочья напоминали острые скалы, которые внезапно возникали из ниоткуда и так же внезапно растворялись, едва я успевал содрогнуться. Мы шли на полном ходу, перепрыгивая с одной волны на другую, поднимая снопы брызг, которые, как дождь, обрушивались на палубу. Капитан решил воспользоваться туманом, чтобы пройти как можно большее расстояние, покинуть открытую воду и максимально приблизиться к берегу. Но каждый метр, который мы преодолевали, вызывал у меня сомнения.

Эти последние километры не принадлежали нам. Здесь, в прибрежной зоне, могли поджидать пираты. На своих маленьких, юрких судёнышках они бороздили эти воды, мечтая захватить один из наших кораблей, слишком неосторожно приблизившихся к берегу. Пока им это не удавалось, но нападения были, и я знал, что были жертвы среди наших моряков – обычно от осколков разорвавшейся мины или снайперской пули. Близко к берегу наш флот без особой необходимости не подходил. Пираты не были дикарями – они были хорошо вооружены и опасны. С дальнобойным гранатомётом и каплей везения они могли потопить даже крупный корабль.

Именно поэтому, зная о нас, они бдительно наблюдают за этой частью моря. Маленькую лодку, вроде нашей, они могут не заметить в густом тумане. Звук двигателя не давал точного определения нашего местоположения, и пока пираты сообразят, что к чему, мы уже скроемся в зарослях берега. По крайней мере, так мне объяснили. Но объяснение не принесло уверенности.

Туман постепенно истончался. Над головой светлело небо, и обзор вокруг увеличился на сотни метров. Тёмная вода рябью бежала за кормой, а мы, словно тень отставшая от ночи, пронзали облака поднятой нами водной пыли в поисках укрытия. Но чем больше рассеивался туман, тем сильнее росла моя тревога. Что, если пираты уже заметили нас? Я ловил себя на мысли, что каждый звук – всплеск волны, рёв моторов – стал предвестником беды.

Сомнения грызли меня изнутри, словно черви, подтачивающие уверенность. Остальные же, в отличие от меня, казалось, сохраняли полное спокойствие. Их лица были каменными, а взгляды – устремлёнными вперёд и невозмутимыми. «О чём они думают? Как им удаётся оставаться такими хладнокровными?» – проносилось у меня в голове. Я был неопытен, и, признаться, страх сжимал мне горло.

Мы были так близко к цели, но эти последние километры казались бесконечными. Каждая минута растягивалась в часы, каждая волна – в целую пропасть. Что, если капитан ошибся, и мы движемся прямо в западню? Что, если туман рассеется слишком быстро, и мы окажемся на виду у врага, как лёгкая добыча? Я сильнее сжал леерный трос, чувствуя, как ладони становятся влажными от пота, а пальцы немеют от напряжения. Мысли путались, накатывая одна на другую, но я старался держаться, повторяя про себя, как мантру: «Мы почти у берега. Мы почти у берега».

На горизонте темнела узкая полоска земли. Она постепенно расширялась, становясь всё чётче и плотнее. Как только командир увидел знакомые очертания, он скорректировал курс, направив катер правее – прямо к возвышенности, которая медленно выступала из утреннего сумрака.

– Земля… самое опасное там, – Преподобный по-дружески положил мне руку на плечо и подмигнул. Его голос звучал спокойно, в нём чувствовалась глубокая уверенность. Он был самым опытным в отряде и чаще других проделывал этот путь. Его присутствие действовало на меня успокаивающе. – Ты, главное, делай, что говорят, и вернёшься домой живым.

Команда, затаив дыхание, всматривалась в быстро приближающуюся зелёную массу. Преподобный, подставив лицо свежему ветру, улыбался. Парни шутили, что он знает, когда отдаст Богу душу, поэтому всегда остаётся таким невозмутимым. Ему было за шестьдесят, и за его плечами была долгая служба – сначала в армии в спецназе, а потом на острове в разведке. Он был словно нерушимая скала, и за его спиной я чувствовал себя в безопасности.

От него исходили не только опыт и спокойствие, но и какая-то внутренняя сила. Преподобный не говорил лишнего, но каждое его слово было весомым. Он словно знал что-то, что другим было недоступно, и эта невозмутимость передавалась и мне.

Земля на горизонте постепенно расширялась, пока не достигла таких размеров, что приходилось поворачивать голову, чтобы охватить её взглядом от края до края. Я всматривался в берег, выступающий из утренней дымки: крутые утёсы, густой лес, яркая зелень под чистым синим небом. Но чем ближе мы подходили, тем сильнее во мне росло сомнение. Эти, казалось бы, безмятежные земли простирались на километры вглубь зоны смерти – места, куда ни один здравомыслящий человек не сунулся бы добровольно. Это всё равно что пробраться в вольер к тигру и попытаться украсть его недоеденный завтрак, пока он спит.

Я старался сохранять равнодушный вид, но снова и снова ловил себя на том, что пристально смотрю в одну точку на берегу, словно загипнотизированный. Взгляд самопроизвольно останавливался на самом тёмном месте. Мрачные мысли не отпускали, несмотря на все попытки отогнать их. Даже яркая зелень и безоблачное небо не могли развеять во мне тревогу.

Командир вёл катер к заранее намеченной точке, ориентируясь на высокую пальму, одиноко возвышавшуюся над остальным лесом. В этом месте не было пляжей и заросли подступали к самой воде, а деревья, склонившись с берега, почти касались моря. Капитан сбавил газ и отдал команду приготовиться. Малочисленные шутки и разговоры стихли, все занялись последней проверкой снаряжения.

За полкилометра до берега мы сбавили ход до минимума, почти заглушив рёв двигателей. Катер скользил по воде, сливаясь с ритмом набегающих волн. Отряд, пригнувшись за резиновыми бортами, старался быть как можно незаметнее, сливаясь с зеленоватым оттенком морской воды. Капитан умело держал катер в ложбине между гребнями волн, чтобы минимизировать шум и видимость. Медленно, почти бесшумно, мы приближались к небольшой заводи, где свисающие с берега пальмы образовали естественный навес из листьев, почти невидимый с воды.

Как только нос катера мягко уткнулся в травянистый берег, мы быстро покинули его борт и заняли оборонительную позицию, напряжённо всматриваясь в окружающую местность и прислушиваясь к каждому звуку. Из леса доносилось многоголосое пение птиц, а невдалеке слышно было, как волны с шумом разбиваются о торчащие из воды скалы.

Затем Зима, чистокровный африканец, бросив фразу: «Ненавижу джунгли», скрылся в чаще, взяв с собой в напарники Лося и Французика. Пока они вели наблюдение за периметром, мы выгрузили провиант и тщательно замаскировали катер маскировочной сетью и ветками. Как только с этим было покончено, весь отряд бесшумно отошёл метров на триста в сторону, где устроил небольшой бивак.

Обстановка лишь местами напоминала остров: казалось, здесь та же растительность, но её было гораздо больше, а пение птиц – гораздо разнообразнее. Многие песни я услышал впервые. Самое главное отличие заключалось в том, что суша здесь не заканчивалась океаном с другой стороны. Я не мог представить себе такое, как ни старался. Мой мир всегда был островом посреди океана.

Нет, конечно, я знал, что это не так! Я знал: настоящий мир – огромный шар, покрытый водой, среди которой раскинулись целые континенты. Школьные глобусы дали мне ясное представление об его устройстве. Но когда всю жизнь проживаешь на крохотном клочке суши, привыкаешь ощущать себя в рамках тех границ, в которых живёшь. Ты постоянно слышишь, что за пределами острова жизни нет, что там – только смерть.

Люди снова стали первооткрывателями. Предшествующая цивилизация оставила нам карты, которые очень помогают, но не дают полной картины. Земля – дикое и неисследованное место. Трудно даже представить её реальные размеры без самолётов и спутников, без магистралей и действующих железных дорог, которые, словно артерии, связывали страны, без радиосвязи с другими выжившими в других уголках этой необъятной суши.

Земля – это большое кладбище, где похоронены семь миллиардов человек.

Меня часто занимал вопрос: неужели мы – последние? В это было трудно поверить. Где же все те армии, что некогда были могучей силой и обладали поистине фантастическими технологиями? Неужели все они сгинули?

Наше правительство утверждает, что так оно и есть, и что никого не осталось, за исключением деградировавших, разбросанных по миру малочисленных групп разбойников, которых вскоре ждёт та же участь.

До города – пятнадцать километров. Подплывать ближе было опасно: нас бы непременно заметили местные банды или, что ещё хуже, мертвяки – они кишат в мегаполисах и рыщут по пригороду в поисках пищи. Именно поэтому все наши лесопилки и добывающие предприятия находятся вдали от населённых пунктов – на «вычищенных» островах или в удалённых и хорошо охраняемых зонах на большой земле. Но даже там не безопасно: иногда мертвяки находят их, привлечённые воем бензопил и стуком отбойных молотков.

Мой отряд много раз участвовал в зачистке территорий перед тем, как открыть там очередное производство. Я изучал историю. То было кровавое время, и многие не дожили до нынешних, относительно спокойных дней. Говорят, обращённых стало меньше, они словно попрятались, а разбойники поутихли и занялись своим бытом. Теперь к нам реже суются.

Разведка исследует местность и проверяет объекты на старых картах: заводы, электростанции, склады, бункеры. Они также отслеживают очаги скоплений банд и устраивают диверсии по необходимости, не давая им объединяться в крупные сообщества. Они не только разведчики, но и профессиональные санитары – хладнокровно очищающие территорию от угроз перед экспансией островитян. Гвардия несёт на своих плечах бремя новой цивилизации, продвигая её вглубь материка и расширяя границы нашего государства. Они рисуют карту нового, исследованного мира. И я теперь с ними.

В этот раз миссия была секретной. Командир не раскрыл её конечной цели, лишь обозначил этапы: проникнуть в город, пересечь его и двигаться к точке, известной пока только ему. По словам парней, такие вылазки в крупные города – самые изматывающие и опасные.

Мы прошли основной путь за четыре часа и встали лагерем на краю леса, у высокого обрыва, откуда открывался вид на окрестности.

В паре километров от сюда начинался пригород.

Металлические ангары, покрытые тёмной ржавчиной, и развалившиеся деревянные сараи, погребённые под собственными крышами, стояли в густых зарослях как немые свидетели прошлого. Среди деревьев и кустов виднелись остатки каменных фундаментов с отштукатуренными стенами и редкие уцелевшие фермерские дома, заросшие плющом и другими вьющимися растениями. Их окна, с уцелевшими стёклами, сверкали на солнце, словно глаза призраков. Поля, заросшие репейником, крапивой и дикими злаками, местами уже превратились в густой подлесок.

Широкие магистрали с мостами и эстакадами, их покрытые мхом бетонные основания, стали частью нового природного ландшафта. Дорожное полотно, с едва заметной разметкой, было изрезано трещинами, из которых прорастали лопухи и чертополох. Эти дороги, когда-то заполненные машинами, теперь часто никуда не вели и упирались в размытые половодьем участки, где образовались глубокие рытвины. Природа забирала своё.

В лесной чаще, по пути, мы то и дело натыкались на дорожные знаки, фонарные столбы и даже встретили парочку почтовых ящиков, спрятанных среди зарослей папоротника.

Решено было разбить лагерь под высоковольтной опорой. Французик окрестил её «генералом Шерманом» за её внушительную высоту – опора возвышалась над лесом почти на треть, а её основание, покрытое лианами и вьюном, напоминало ствол древнего дерева-великана. Это укрытие было идеальным местом для отдыха перед утренним походом в город.

– В сумерках по городу не поползаешь, дурында, – сказал мне Лось. Он, самый высокий в отряде блондин, в нём чувствовались скандинавские корни, явно не хотел лазить по руинам в темноте. Говорил он это, потирая лоб. – В сумерках всё сливается в серую муть, контраста нет. Я лично ни черта не вижу. Да и днём мы будем менее заметны.

Я не возражал против отдыха.

В три часа ночи настала моя очередь дежурить, и я отправился в дозор с Преподобным. Пройдя метров двести, мы вышли к оврагу и сменили на посту Раму с Баракой. Устроившись под деревом на краю обрыва, мы начали наблюдать. Днём отсюда открывался потрясающий вид на руины мегаполиса, но сейчас, кроме звёзд над изломанным горизонтом, разглядеть что-либо было почти невозможно. Внизу, под обрывом, темнел лес, лишь тускло поблёскивая листвой. Я подумал тогда о Земле как о булыжнике, несущемся в космосе, с которого словно сдуло всю атмосферу.

Цикады, надоедливо трещавшие весь вечер, наконец смолкли, и наступила тишина, нарушаемая лишь порывами ветра, который иногда внезапно поднимался из оврага.

Я указал на звёзды и спросил:

– Преподобный, а правда, что спутники ещё летают?

– Возможно, малой, – он поднял глаза к небу, засунув в рот соломинку. – Парочка консервных банок ещё может там болтаться. Если внимательно следить за звёздами, увидишь, как одна движется – это и будет он. Раньше их было полно.

– А правда, что некоторые могли лазером оттуда палить?

– Ишь ты, – Преподобный достал тепловизор, наведя его на город. – Где ты такое нахватался? В кино?

Я смущённо кивнул.

– Может, и так, но я о таком не слышал. У военных всякого смертоносного барахла хватало, но всё в тайне держали. Сам понимаешь, почему.

– Эх, хорошо бы нам такую штуку. Сидишь на острове, жмёшь кнопку – и все горят. Мы бы всю Землю зачистили от восставших и разбойников. Прям как супергерои или боги.

– Бог такими глупостями не занимается, – проворчал Преподобный. – И в наши дела больше не лезет. Думаю, он поумнел и дал нам шанс самим во всём разобраться. Что мы и делаем.

– А разве наказывать нечестивых и справедливость восстанавливать не его работа? Не понимаю, зачем он тогда нужен. Слушай, а может, это он наслал на нас вирус, как и великий потоп?

– Дурная ты голова. Бог не лезет, говорю тебе! Одного раза хватило. Всё это мы сами. Человечество в грехах увязло по уши, и мы не успокоимся, пока себя окончательно не угробим.

Я не понял, о чём он: когда Бог пытался вмешаться и почему только раз? Библию я плохо помню; уроки богословия в школе считал ерундой и часто прогуливал. Бог для меня – как далёкий родственник, который работает где-то на нефтяной вышке на другом острове и раз в год присылает открытку: «Со мной всё в порядке, не скучайте».

– А ты много молитв знаешь? – не унимался я.

– Ну, есть немного, а что?

– Прочтёшь? А то скучно тут сидеть.

– Нет! – он резко повернулся ко мне, но в темноте его лицо было не разглядеть. – Молитвы – не для развлечения, они работают иначе.

– Ладно. Как хочешь. А как думаешь, почему оставшиеся люди не объединяются и продолжают резать друг друга?

Он, кажется, устал от моих расспросов, но, вздохнув, ответил:

– Потому что это бессмысленно. Даже если мы сплотимся перед общей угрозой и победим её, рано или поздно снова начнём грызться. Человек человеку волк. Брат идёт на брата. Тщеславие и зависть, малой, – наши главные враги. Мы обречены. Когда-нибудь не останется никого, чтобы начать сначала, и тогда этот порочный круг разорвётся. Наш вид ждёт полное вымирание. Лучше бы оставаться маленьким племенем где-нибудь в изоляции. Тогда был бы шанс. Не понимаю, зачем мы лезем обратно в эти земли.

После паузы он что-то пробормотал о ящике, на дне которого лежит надежда. Я снова не понял, о чём он, и попытался подбодрить:

– Ничего, мы очистим Землю и построим своё государство без войн и болезней! У нас есть Губер – он наведёт порядок на всей планете. Вот увидишь, нужно лишь время!

– Время… – вздрогнул Преподобный и задумался. – Оно ведь придумано Смертью… ты знал? Всё для того, чтобы вырастить тех, кого потом убьёт. В этом вся трагедия, сынок: люди умирают, а на их место приходят новые, забывая напутствия старых. Новые правители совершают ошибки прошлого и наступают на те же грабли.

Я задумался над его словами. Чёрт возьми, так грустно и одиноко, как в эту тихую и безлунную ночь, мне ещё никогда не было. Казалось, я слышал собственные мысли: «Склонитесь, ибо всех нас ждёт Лета». Вспомнилась старая метафора об Армагеддоне; священник, сказавший её, давно уже умер.

Стояла тихая ночь. Позади, в тёмной чаще, кричало какое-то животное, не дававшее мне покоя. На острове я никогда не слышал такого странного и грустного звука: низкий и короткий «У-у-у, У-у-у» разносился по лесу. Я несколько раз оборачивался, встревоженный им – мне казалось, это мог быть тайный сигнал разбойников. Я сильнее сжал прохладное цевьё винчестера и тихо снял его с предохранителя.

– Не бойся, – заметив моё беспокойство, успокоил меня Преподобный. Он сказал, что это всего лишь филин – такая интересная птица, у которой не вращаются глаза, и от этого она кажется очень странной. При этом он – отличный ночной охотник.

– Как это, не вращаются? – я попытался представить, как это вообще возможно.

– Не знаю, вместо этого она крутит головой.

– А вдруг он заражён? – я не хотел, чтобы Преподобный думал, будто я испугался какой-то птицы.

– Да кто ж его знает? – в темноте силуэт напарника казался двухмерным, всего лишь тенью от человека. – Может, и заражён, если кошку поймал и съел. Всех животных в лабу не затащишь проверить.

Я слышал о лаборатории, о том, что она находится где-то на большой земле. По рассказам, там держали заражённых, над которыми ставили опыты в надежде получить антидот. По правде сказать, я мало что знал об этом – только слухи. Место было строго засекреченным.

Наш шёпот внезапно прервал жуткий вой, донёсшийся со стороны города. Он напоминал ленивый лай, но с каким-то зловещим, почти человеческим оттенком – протяжные, гортанные звуки, которые то взмывали вверх, превращаясь в пронзительный визг, то опускались в низкое, гулкое рычание, едва уловимое ухом. Этот вой казался живым, будто сам город, давно покинутый людьми, вдруг застонал от боли и тоски. Звук был настолько жутким, что по спине пробежали мурашки, а в груди заледенело сердце. Я услышал его впервые, но сразу понял – лучше бы никогда этого не слышать.

Преподобный резко приподнялся и замер, устремив взгляд в окуляр ночника в сторону города. Я инстинктивно сжал карабин, чувствуя, как холодное цевьё впивается в ладонь.

– Что это было? – на этот раз я не смог скрыть дрожи в голосе.

– А это, малой, кошки – порождения сатаны, – ответил он, не отрываясь от прибора. – Не бойся, эта орала в городе. Они там сидят и редко выходят в леса, но лучше держись начеку. Чем-то они на наших мангустов похожи, только куда опаснее. На вот, наблюдай, – он протянул мне прибор ночного видения, а сам улёгся поудобнее на мягком насте из мха и старых листьев. – Через час разбуди, и смотри мне – не усни, а то огребёшь по полной!

Когда-то и у нас на острове водились хвостатые – немного, но и тех истребили подчистую. Особо впечатлительные беженцы с материка не могли спать спокойно, пока те свободно жили в паре тройке местных хозяйств. Теперь же коты и кошки стали символом самой смерти. Ими пугают детей в сказках, а хулиганы разрисовывают стены и заборы кошачьей символикой: ушами, глазами, выгнутыми спинами и хвостами трубой.

Я удивлённо покосился на Преподобного и подумал: «Улёгся спать после такого жуткого концерта, как ни в чём не бывало! Вот это стальные яйца у старика». У меня же сна ни в одном глазу не осталось. И филин пропал, а я только начал привыкать к его уханью.

Тишина снова опустилась на лес, и я стал прислушиваться к шорохам. Вот – упала ветка, а это – скрипнуло старое дерево… Кто-то шуршал у корней соседнего дуба, наверное, мышь-полёвка. Снизу, из оврага, доносилось пение дрозда, а может, соловья – эти ребята и у нас водятся, спать мешают. Вскоре пропавшего филина заменил новый, незнакомый мне звук, похожий на тоскливый стон, доносящийся откуда-то издалека.

Стон словно вырывался из темноты, как крик потерянной души, и затихал, оставляя после себя тяжёлое эхо. Звук повторялся снова и снова, то нарастая, то затихая, и был настолько меланхоличным, что казалось, будто сама ночь плачет через него. Он состоял из коротких отрывков – от низких, почти гортанных нот до внезапно взлетающих вверх с переливами, – и был настолько жалобным, что радости мне это совсем не добавляло. Как и кошмарное уханье, он не был похож на пение, а скорее походил на призыв впасть в отчаяние и покрыть голову пеплом.

Я не стал будить напарника: наверняка это была ещё одна редкая птица, и продолжал с нетерпением отсчитывать минуты до пробуждения Преподобного, который мирно посапывал рядом, закутав голову в капюшон, откуда торчала лишь седая борода.

Мне запретили пользоваться фонарём, разрешив включать его только в экстренных случаях. Но можно было использовать красный режим, что я и делал время от времени, направляя луч в сторону подозрительного шороха. Луч окрашивал чащу кровавыми тонами, нагоняя на меня ещё больше жути.

Чтобы успокоиться, я наблюдал за звёздами, пытаясь найти среди них спутники. Где-то ещё должна быть парочка, надеялся я, напрягая глаза. Вдруг я услышал, как неподалёку вспорхнула стайка птиц – их крылья зашуршали, словно тысячи маленьких вертолётов разом поднялись в воздух. Этот звук на мгновение вернул меня к реальности, но постепенно дремота снова начала овладевать мной, убаюкивая и унося в сторону забытья. Веки налились свинцом, а мысли стали вязкими и расплывчатыми, я будто из последних сил цеплялся за сознание. Я то и дело смотрел на часы, мысленно подгоняя секундную стрелку, но время, словно назло, тянулось мучительно медленно.

Кажется, оставалось минут десять до смены вахты, когда до моих ушей донеслись странные звуки, выделяющиеся на фоне ночного шума. Они напоминали бормотание или лопающиеся пузыри в густом вареве. Я различил низкий хрип.

Затем зашумела листва, хотя ветра давно не было, и затрещали ветки, будто кто-то ломал хворост для костра. Сначала я ничего не предпринимал, лишь напряжённо вслушивался, затаившись. Мысли путались: то я думал о болоте, то о напарнике сидящем у костра, то о филине, летящем над крышами города – огромной чёрной птице с размахом крыльев, затмевающим полнеба, и бездонными, немигающими глазами.

Но вдруг громкий треск неподалёку и вибрация земли выдернули меня из дремотного оцепенения! Кто-то ломился сквозь кусты, не разбирая дороги!

– Проснись!

Я рефлекторно толкнул Преподобного и вскочил на ноги. Преподобный мгновенно скинул капюшон и, увидев меня с карабином наперевес, сразу понял, что дело серьёзное. Он быстро встал, схватил оружие, забрал у меня прибор ночного видения и направил его в сторону шума. Он молчал, и в его движениях не было ни тени страха – только холодная расчётливость охотника. Он приложил палец к губам и прошептал:

– Ни звука… За мной.

Мы осторожно вошли в лес. Преподобный поднял руку, и мы замерли. Метрах в пятнадцати, среди шершавых стволов и свисающих лиан, спотыкаясь о корни и ломая плечами сухие ветки и стебли растений, брёл мертвец. Он направлялся в сторону вышки, волоча босые ноги по сухой листве, непрерывно дёргаясь и хрипя. В свете красного фонаря лесная чаща, с идущем по ней полуразложившимся трупом, казалась мне настоящей преисподней, словно мы оказались на изнанке жизни.

– Вижу заражённого… Приём, мертвяк направляется к вам, – прошептал Преподобный в рацию. – Кэп, как принял? Мертвец, идёт с севера. Приём…

Не успел он закончить, как в лесу грянули выстрелы! Сначала одиночный, затем очередь, и ещё одна! Звуки пальбы, один за другим, эхом разносились по лесу.

Стоять на месте и ждать ответа больше не имело смысла. Мы переключили фонари в обычный режим и бросились к своим.

Мертвец остановился и медленно повернул голову. В луч света попало его изуродованное лицо – бледное, покрытое сетью шрамов и вздутых вен. Дыра в щеке зияла, обнажая чёрное крошево из зубов и дёсен, из неё сочилась тёмная пена. Но больше всего меня поразил его взгляд – я никогда не забуду его. Широко раскрытые и не мигающие, пожелтевшие глаза, мутные, словно в них был заточён туман, с ярко отсвечивающими лунным светом зрачками. Взгляд был пустым, механическим, бесстрашным и безразличным, как будто перед нами стояла кукла, собранная из кусков плоти и костей.

Наш путь пролегал прямо через него. Я бежал за Преподобным, а он двигался навстречу этой твари, на ходу взводя затвор винтовки. Прозвучал выстрел, и меня обдало теплом пороховых газов, а яркая вспышка на мгновение ослепила. Я увидел, как голова мертвеца взорвалась, словно гнилой кочан капусты, разметав чёрную слизь и кости во все стороны. Его тощее тело напряглось, сведённое одной судорогой, и рухнуло в траву. Мы перескочили через труп и побежали дальше.

Сквозь густую чащу деревьев скоро замелькали огни. Послышалась громкая речь и отборная ругань, а затем прогремело несколько выстрелов. Когда мы, сжимая оружие, ворвались в лагерь, всё уже было кончено. Поляну окутал сизый дым, висевший в воздухе пластами словно щупальцы таинственности и ужаса. Люди стояли полураздетые, встревоженные. Командир, заметив нас, окликнул и жестом подозвал ближе:

– Вы живы… Ну вы меня и напугали, – в его голосе смешались облегчение и раздражение.

Барака стоял над телом, распластавшимся на земле. У трупа отсутствовала верхняя часть черепа, а половина туловища была разворочена. Мертвец лежал у входа в шалаш. В нескольких метрах валялся ещё один – Лось толкал его ногой, разглядывая истлевшую одежду.

– Кажись, это баба, – сказал он с отвращением и сплюнул на бесформенную груду тряпья и плоти.

Неподалёку лежали ещё два тела. Как позже пояснил Лось, всего их было не меньше десяти – не считая того, что лежало отдельно: то ли ребёнок, то ли карлик, разобрать было сложно. И ещё один – наш.

В лагере находились только Кэп, Лось, Барака и Зима. Преподобный, оглядевшись, спросил с тревогой:

– А где остальные?

– Обследуют местность, – сухо ответил командир, вытирая руки. Его взгляд был тяжёлым, словно он взвешивал каждое слово. – У вас всё в порядке? Чёрт возьми, как они вообще прошли мимо вас?

Вдруг, осознав свою вину, я сделал шаг вперёд и уже раскрыл рот, чтобы признаться: возможно, я заснул на посту и пропустил нападение. Но Преподобный, словно почувствовав мои намерения, незаметно удержал меня за руку. Он мельком взглянул на меня, а затем спокойно, с лёгкой усмешкой, ответил командиру:

– Должно быть, меня вырубило на посту, бос. Сам понимаешь – старею. А малец молодец, быстро сориентировался спросонья.

Я не ожидал такого и лишь благодарно кивнул. Он снова спас меня. Никто не погиб, а если бы погиб – я бы признался. Честно. И принял бы с покорностью любое наказание. Но пока я решил, что портить репутацию на самой первой миссии – неправильно. Я всё ещё стыдился своего поступка в баре. И в очередной раз порадовался, что Преподобный – такой отличный мужик. Мертвяки прошли мимо, пока я спал. Я подвёл команду и чувствовал вину, но раз у меня теперь есть второй шанс – я использую его.

– Ты мог всех нас угробить, старый дурень! Кретин! – зло выругался командир, обращаясь к Преподобному. – Один почти зашёл к нам в шалаш! Если бы не Барака… Похоже, тебе и правда пора на пенсию. По возвращению у нас будет с тобой серьёзный разговор. А теперь, – он резко повернулся ко всем, – собираем шмотки и валим! Давайте, ну же! Пока все стервятники с округи не слетелись сюда!

Мы двинулись в город, не дожидаясь рассвета. Ночь была нашей союзницей, но и врагом одновременно. В густой растительности передвигаться в темноте оказалось не только трудно, но и смертельно опасно. Каждый шаг давался с усилием – мы шли след в след, стараясь не нарушать тишину и почти не пользовались фонарями. Монстры могли находиться повсюду, недвижимо стоять на страже ночи, сливаться с тенью и ждать, как солдаты апокалипсиса. Это знание заставляло сердце биться чаще. Каждые двадцать метров мы делали остановки: садились на корточки, затаив дыхание, и вслушивались в ночь, пытаясь уловить малейший звук. Полкилометра, отделявшие нас от первых улиц, мы преодолели за час. Когда мы наконец подошли к стене одного из домов, небо уже начинало светлеть, окрашивая горизонт бледными оттенками рассвета.

Заросли подобрались к городу вплотную, словно природа пыталась поглотить его. Дома, казалось, выросли прямо из гущи леса, их стены обвивали лианы, а крыши терялись в кронах деревьев. Мы остались незамеченными, и это было маленькой победой: миссия не сорвалась в самом начале. К тому же, к нашему облегчению, никто не был укушен. Хотя командир был уверен, что местные головорезы слышали ночную пальбу и уже обо всём догадались. Вероятность угодить в засаду возросла в разы.

Забравшись в дом через окно, мы словно перенеслись в другой мир. Это было похоже на магический переход: за спиной остались холодная роса, стекающая за шиворот, паутина, липнущая к лицу, и ветки, которые упрямо цеплялись за одежду. Внутри было просторно, сухо и тихо. Пол под ногами стал твёрдым и устойчивым, а воздух – спокойным, без тревожного шепота леса.

Мы затаились здесь на некоторое время, чтобы перевести дух и восстановить силы. Когда первые солнечные лучи пробились сквозь заросшие зеленью окна, мы двинулись дальше, но расслабляться было нельзя. Под ногами хрустело битое стекло, а доски межэтажных перекрытий скрипели так, будто вот-вот рухнут. Каждый шаг требовал предельной осторожности – одно неверное движение, и можно было провалиться в подвал сквозь сгнившие перекрытия. Но это была не единственная опасность. За каждым поворотом, в тёмных углах, под лестничными пролётами нас мог поджидать враг.

Перебегая от одного здания к другому, наш отряд медленно продвигался к плотной застройке жилого района. Мы двигались цепочкой, соблюдая дистанцию и прикрывая друг друга. У каждого был свой сектор наблюдения.

Это были территории разбойников, земли, поделённые между многочисленными бандами. Ловушки и блокпосты могли быть где угодно. О том, что место занято, говорили граффити на стенах и другие косвенные знаки. Это немного успокаивало: значит, головорезы уже обшарили всё вокруг, и риск встретить мертвяков был минимальным. Но это не делало ситуацию безопаснее. Вопрос был в другом: кто опаснее – мертвецы или живые?

Впереди шёл Кэп, его фигура выделялась уверенностью и решимостью. Сразу за ним крался Французик – снайпер. Перед каждым открытым участком он садился на одно колено, тщательно обследуя местность через оптический прицел своей винтовки. Дальше шли по цепочке: Лось, Барака, Рама, я и Преподобный. Шприц, наш врач, и Зима, темнокожий штурмовик, замыкали колонну. Спокойствие и выдержка отряда внушали мне уверенность, но я знал – одно неверное движение, и всё может пойти под откос.

Солнце поднималось всё выше, и температура начала стремительно расти. Воздух становился тяжёлым, душным, словно его можно было резать ножом. Пот струился по спине, заливал глаза, появилась отдышка. Поясница ныла от тяжести рюкзака, а непривычная поза – полусогнутая – добавляла дискомфорта. Постоянные перебежки, остановки, карабканье по завалам и непрерывное психологическое напряжение измотали меня как физически, так и морально. Думаю, я был не единственным, кто чувствовал усталость, но никто не подавал виду. Через несколько часов этого марафона мои мышцы гудели, их начало сводить судорогами, а лямки рюкзака натёрли плечи до боли. Спина отказывалась разгибаться, словно её сковал невидимый корсет.

Наверное, командир заметил это, потому что, переместившись в очередное здание, он дал команду сделать привал.

Эта часть города отличалась от предыдущей. Здания здесь словно приросли дополнительными этажами, а улицы сузились, превратившись в лабиринт из разрушенных павильонов и нагромождений. Автомобили, брошенные повсюду, преграждали путь, словно пороги на бурной реке, заставляя нас петлять и тратить драгоценные силы.

Отдыхая на втором этаже одного из домов, мы вдруг заметили двух вооружённых мужчин в конце улицы. Они неспешно двигались в нашу сторону, обходя завалы и перелезая через машины. Их поведение было расслабленным, будто они просто прогуливаются по своему району. Они вели себя беспечно: смеялись, болтали, и даже оружие держали расслаблено. Один из них нёс ружьё в руке, словно это была обычная палка. На груди у обоих висели рации, а защита ограничивалась лёгкими бронежилетами.

Но это не были простые жители. Чёрные повязки на их рукавах, одинаковые и аккуратно закреплённые, говорили о том, что это патруль. Возможно, они принадлежали к одной из местных банд, контролирующих этот район.

Мы замерли. Командир жестом приказал всем сохранять тишину и не двигаться. Французик внимательно наблюдал за мужчинами через прицел своей винтовки. «C’est la vie», – шептал он. Его палец лежал на спусковом крючке. Шприц и Зима держали оружие, готовые в любой момент открыть огонь, если что-то пойдёт не так.

Мужчины приближались. Их смех и голоса стали слышны чётче. Они явно не подозревали о нашем присутствии, но это не делало ситуацию менее опасной. Один неверный звук, одно неосторожное движение – и всё могло закончиться перестрелкой, которая привлекла бы внимание всей округи.

Больше всего дёргался и крутил головой тот, что был помоложе – безбородый, в кепке и солнечных очках. Он болтал без умолку, поблёскивая стёклами, и ржал, когда второй, более сдержанный, коротко отвечал ему. На вид ему было столько же, сколько и мне, но вёл он себя расхлябанно, в отличии от меня, совершенно не по-военному, словно гулял в парке в воскресенье. Второй, тот, что нёс ружьё в одной руке, был старше, крупнее и шире в плечах. Его украшала пышная чёрная борода, спускавшаяся почти до груди, а на голове красовалась ковбойская шляпа с пером. Ковбойские сапоги довершали образ, делая его похожим на героя из вестерна.

Мужчины двигались с остановками почти у каждого дома. Они заглядывали в окна и двери, а потом старательно делали пометки на стенах.

Барака хрустнул костяшками пальцев. Он улыбнулся в предвкушении и тихо произнёс, обращаясь к командиру:

– Время танцевать. Пожалуй, я готов пригласить одну из тех девиц…

– Одын будет мой, – тут же выступил вперёд Зима, его голос звучал как вызов.

– Эй, черномазый, твоя очередь была в прошлый раз, хитрая ты морда! – огрызнулся Французик, сверкнув глазами. – Эти наши, Кэп. Я и Барака всё сделаем, они и опомниться не успеют. A la guerre comme à la guerre.

Командир лишь кивнул, не вдаваясь в дискуссию. Я же не мог отделаться от тревожной мысли: а что, если они заметят наши следы в пыли на первом этаже и успеют сообщить об этом? После ночной канонады их сородичи, наверное, уже и так на ушах, и если эти двое вдруг пропадут, то поднимут всеобщую тревогу. Хотя по их поведению не скажешь, что они настороже. Но, может, лучше пристрелить их сразу, чтобы наверняка? Я промолчал, не решаясь давать советы командиру.

– Ракета, на вот… – Французик протянул мне свою снайперскую винтовку, – подержи.

Они быстро скрылись в лестничном холле, а мы притаились у окон, сливаясь с тенями. Я, на всякий случай, занял удобную позицию для стрельбы, прильнул к прицелу и задержал дыхание, держа противника на мушке.

Через несколько минут мужчины поравнялись с нашим зданием.

Я видел, как Барака и Французик спрятались за мусорными контейнерами, ожидая подходящего момента. И как только те оказались впереди, обойдя засаду на несколько шагов, разведчики бросились в атаку.

Невысокий и шустрый, Французик действовал молниеносно. Он напрыгнул на здоровяка, схватил его за бороду, запрокинул голову и, не раздумывая, всадил нож в шею, под самый кадык, до рукоятки. Его движения были плавными и точными, словно он и вправду исполнял танец, финалом которого стал хрип умирающего и фонтан алой крови, брызнувший в лучах солнца на несколько метров в сторону. Руки бородача повисли, он опустился на колени и сполз на мостовую. Французик не отпускал его до последнего вздоха, а затем пнул валявшуюся в пыли шляпу.