Читать книгу ЯЙЦО В БОЧКЕ С ЭЛЕМ - - Страница 3

Ветер принёс запах моря. Издалека донёсся гул – низкий, едва различимый, но древний. Земля под ногами чуть дрогнула. «Что это?» – спросила Тия, выглядывая из окна. – «Это мир вспоминает, как звучал», – сказала Лисса. – «Он учится говорить после столетнего молчания».

Они стояли втроём, пока огоньки летели над таверной, опускаясь на крыши, на траву, на руки. Ночь казалась не тёмной, а золотистой, как старая карта, по которой можно было идти, не зная дороги. Лисса чувствовала, как что-то медленно пробуждается под землёй – не угроза, не сила, а память. Возможно, все чудеса – это просто воспоминания, которым позволили вернуться в тело мира.

Когда всё стихло, воздух ещё долго дрожал, будто звук не успел догнать собственное эхо. Лисса обернулась к Ровану: «Они начнут охоту». – «Мы будем готовы». – «Ты не боишься?» – «Нет. Когда рядом ты, у страха нет повода становиться привычкой».

Фрик зевнул, посмотрел на них, закатил глаза. – «Милота уровня катастрофы». – «Спи, философ». – «Если мир снова решит регистрировать чудеса, пусть хотя бы начнёт с этого момента. Он достоин штампа». Они вернулись в таверну. Пламя в очаге мерцало чуть иначе – внутри каждой искры мелькала крошечная форма крыла. И Лисса подумала: может, магию нельзя ни отменить, ни вернуть. Её можно только помнить. И это, пожалуй, самое надёжное чудо из всех.

Глава 24. В которой бюрократия встречает дракона лицом к лицу

Утро началось с запаха горелого пергамента и ворчания кота. Лисса вышла на крыльцо и увидела, что на траве у ворот валяется чёрный портфель – из тех, что пахнут страхом и протоколом. Рядом стоял человек, точнее, его остов: длинный сюртук, перо за ухом, лицо белое, как молоко, и глаза, полные бумажной паники. Он держал в руках лист, на котором чёрным по белому было написано: «Срочная внеплановая проверка». Фрик, устроившийся на перилах, лениво заметил: «Выходит, у нас теперь чудеса по расписанию».

Лисса пригласила незваного гостя внутрь. Тот назывался новым ревизором по особым делам магического характера, фамилия – Бимлинг, голос дрожал, словно в нём завёлся сквозняк. Он достал из портфеля кипу бумаг, аккуратно разложил их на столе и с видом, не терпящим возражений, произнёс: «Ваша таверна, согласно данным отдела классификации чудес, зарегистрирована как объект неопределённого происхождения. Прошу вас предоставить акты на стены, подполье и потолочные балочные структуры». Лисса моргнула. – «А на воздух в зале акт нужен?» – «Если он содержит магические частицы – непременно».

Рован стоял у очага, скрестив руки, наблюдая, как человек заполняет формы, будто заклинает бумагу. Тия принесла чай, Фрик нюхал чернила и хмыкал: «Пахнет свежим контролем». Лисса, сохраняя вежливость, показала ревизору подвал. Тот спустился осторожно, светя фонарём на бочки и ящики. Из одного раздалось лёгкое фырканье – драконёнок, выспавшись, потянулся, расправил крылья и уставился на визитёра янтарными глазами. Бимлинг застыл, как витрина.

– «Что это?» – спросил он, дрожащим голосом.

– «Украшение интерьера», – ответила Лисса спокойно. – «Символ единения стихий».

– «Оно дышит».

– «Очень реалистичное украшение».

Фрик прокомментировал: «Некоторые декорации обладают лучшим чувством присутствия, чем чиновники».

Бимлинг задрожал всем телом. Дракон, словно чувствуя комизм момента, лениво выдохнул облако дыма, которое сложилось в надпись «Осторожно: реальность», и тут же рассеялось. Чиновник закатил глаза и опустился на пол. Лисса вздохнула. – «Тия, принеси воды. Кажется, нам опять придётся объяснять, что магия – не уголовная статья».

Когда Бимлинг очнулся, он уже не был прежним. Его взгляд был растерянным, но в нём теплилось что-то вроде детской веры. Он прошептал: «Он настоящий». – «Все настоящие», – сказала Лисса. – «Просто большинство умеет притворяться». – «Но в отчётах сказано, что чудеса – вымышленные явления». – «Знаешь, отчёты часто вымышляют сами себя».

Рован подошёл ближе. – «Вы можете арестовать нас. Но тогда вам придётся объяснить в канцелярии, как вы видели то, чего официально не существует». Бимлинг побледнел ещё сильнее. – «Я… я не могу… Тогда мне придётся составить новый протокол». – «И как он будет называться?» – «Протокол о невозможном».

Лисса усмехнулась. – «Это мой любимый жанр».

Фрик, воспользовавшись замешательством, взобрался на стол и ткнул когтем в бумаги. – «Предлагаю компромисс: вы видели декоративного питомца, страдающего хронической иллюзией величия. В отчёт впишете „бытовой феномен типа дракона“. Никто не пострадает, кроме смысла». – «Но… но…» – «Без „но“. Смысл давно привык страдать».

Ревизор долго писал, чернила кончались, рука дрожала, и каждая буква выглядела, как крошечный компромисс между страхом и откровением. К концу страницы он уже улыбался – неловко, как человек, впервые осознавший, что бумага не выдерживает дыхания чудес. Когда он поднял глаза, дракон мирно спал, свернувшись в клубок, и тихо посапывал дымом, похожим на аромат свежего хлеба.

– «Я никому не скажу», – прошептал Бимлинг. – «Они всё равно не поверят».

– «Именно поэтому ты уже наполовину наш», – сказала Лисса.

Он посмотрел на неё с благодарностью. – «А если придут другие?» – «Мы сварим им эль». – «А если захотят ревизовать?» – «Сначала напоим, потом покажем потолочные балки. Они замечательные».

Когда Бимлинг ушёл, оставив за собой тонкий след запаха канцелярии и сгоревших нервов, Лисса выдохнула. Рован налил ей кружку эля. – «Сколько их ещё придёт?» – «Столько, сколько нужно, чтобы магия снова вошла в отчёт». – «Ты веришь, что мир может принять чудеса без протоколов?» – «Нет. Но я верю, что у чудес достаточно терпения дождаться, когда человек перестанет их описывать».

Тия присела рядом. – «Он ведь правда испугался. А потом улыбался». – «Вот и есть настоящий порядок», – сказал Фрик. – «Когда страх превращается в смех, а не наоборот».

Они сидели у очага. Над столом, где ещё недавно лежали акты, теперь порхала искорка, как светлячок. Драконёнок поднял голову, лениво вытянул крыло, и от движения по комнате прошла волна тепла. Бумаги на столе загнулись и, к удивлению всех, сложились в форму маленького бумажного дракончика, который дрогнул, вдохнул и, хлопнув крылышками, поднялся в воздух. Он полетел вокруг лампы, тихо шурша, и уселся на плечо Лиссы.

Рован усмехнулся: – «Кажется, теперь чудеса сами заполняют отчёты».

Фрик поднял хвост и торжественно заявил: – «Прошу внести в летопись: день, когда бюрократия впервые встретила дракона и уступила».

Лисса смотрела, как бумажный дракончик дремлет на её плече, и чувствовала странную лёгкость. Мир по-прежнему пытался измерить невозможное, но, кажется, впервые за сто лет у него появился шанс ошибиться в нужную сторону.

Вечер тихо скользнул в таверну, словно хотел убедиться, что здесь всё на месте: огонь горит, кот жив, люди не слишком счастливы, но достаточно живы, чтобы это имело смысл. Лисса сидела у окна, наблюдая, как на подоконник падает пепел – золотистый, мягкий, не от огня, а от света, что сыпался сверху, будто небо решило поделиться своими потерями. На столе дремал бумажный дракончик – крошечный, но упрямый, всё ещё шевеливший крыльями, как будто боялся перестать быть живым. Рован чинил замок на двери, и каждый удар молотка звучал размеренно, как пульс мира, который снова обретал ритм.

Тия принесла кастрюлю с варевом, пахнущим травами и дождём. «Я думаю, – сказала она, – что люди боятся не чудес, а того, что чудеса их запомнят». – «Хорошее наблюдение», – ответила Лисса. – «Больше всего они боятся не быть забытыми, но ещё сильнее – быть понятыми». Фрик, лёжа на спинке стула, мрачно кивнул: «Понимание – первый шаг к налогам».

Драконёнок, проснувшись, поднял голову и посмотрел на них. Он подрос – чешуя блестела, как лунное стекло, глаза сияли чисто, без хищности. Он потянулся, склонил голову, ткнулся носом в бумажного двойника и тихо выдохнул. Бумага загорелась мягким золотом, но не сгорела, а, наоборот, будто ожила сильнее. «Кажется, – сказала Лисса, – мы только что создали самовоспроизводящееся чудо». – «То есть бюрократия проиграла с разгромным счётом?» – «Скажем так, она получила вечную головную боль».

Рован сел рядом, глядя на пламя. – «Когда я служил в Канцелярии, мне казалось, что чудеса – это болезнь. Они мешают людям быть управляемыми. А теперь я понимаю: управляемость – это тоже болезнь, только хроническая». – «И неизлечимая», – добавила Лисса. – «Пока не встретит свою противоположность. Может, мы и есть это лекарство?» – «Скорее побочный эффект», – вмешался Фрик. – «Но иногда именно побочные эффекты спасают мир».

Они рассмеялись, и смех их был не лёгкий – густой, как старое вино, в котором чувствуется терпкость прожитых лет. За дверью послышались шаги, и Лисса насторожилась. Стук – ровный, без угрозы, но слишком официальный, чтобы не настораживать. Она открыла – на пороге стоял господин Келлер, тот самый начальник ревизора. Лицо у него было серым от усталости, под глазами тени, а пальцы нервно теребили край шляпы. «Можно войти?» – спросил он без уверенности. – «Если обещаете не составлять протокол до ужина», – сказала Лисса. Он вошёл.

«Ваш подчинённый Бимлинг… – начал Келлер, – подал отчёт, в котором утверждает, что видел настоящего дракона». – «Возможно, видел». – «И что после этого дракон превратился в бумагу». – «Иногда бумага превращается в дракона, не вижу проблемы в обратном процессе». – «Госпожа Лисса, вы понимаете, чем это грозит?» – «Да. Концом приличий и началом правды».

Келлер сел, сняв перчатки. Его руки дрожали. – «Я служу тридцать лет. Я видел войны, реформы, реорганизации. Но я никогда не видел, чтобы невозможное вело себя так спокойно». – «Может, потому что оно устало доказывать своё право на существование». – «И всё же, – он посмотрел прямо ей в глаза, – я не пришёл арестовывать. Я пришёл спросить… каково это – жить, зная, что чудеса под боком?» – «Как жить, зная, что дышишь. Иногда тяжело, но всегда необходимо».

Драконёнок подошёл ближе, заглянул Келлеру в глаза и тихо фыркнул. Пламя из его ноздрей окутало человека лёгким светом, не обжигая, а будто очищая от накопленной пыли сомнений. Келлер закрыл глаза, потом выдохнул и сказал: «Теперь я понимаю, почему их нельзя контролировать. Они учат нас дышать. А это не вписывается ни в один регламент». – «Так и запишем», – усмехнулась Лисса.

Фрик спрыгнул со стола и обошёл ревизора кругом. – «Вы производите впечатление человека, который впервые в жизни начал слышать себя. Это заразно, знаете ли». – «Если заразно, – сказал Келлер, – пусть эпидемия начнётся здесь». Он встал, накинул плащ, поклонился драконёнку и добавил: «Я перепишу все отчёты. Пусть думают, что я сошёл с ума. Иногда это единственный способ остаться честным». Лисса кивнула. – «Безумие – форма высшей аккуратности».

Когда он ушёл, в воздухе остался запах дождя и чернил. Рован подошёл к двери, закрыл её и тихо сказал: «Кажется, чудеса нашли себе нового союзника». – «Нет», – ответила Лисса. – «Просто один человек перестал быть врагом».

Они сидели до поздней ночи, слушая, как ветер пробегает по ставням. Фрик дремал у очага, Тия плела верёвку из сухих трав – «на удачу», сказала она. Бумажный дракончик всё ещё парил над лампой, освещая комнату мягким золотым светом. Лисса глядела на него и думала: если мир действительно решит снова отменить магию, пусть попробует поймать свет. Он не спорит, он просто светит.

Под утро над холмами вновь пролетели драконы – тихо, величаво, как сны, что возвращаются не за ответом, а за прощением. Таверна дышала вместе с ними: доски скрипели в такт, пламя подыгрывало, а воздух становился густым, как песня без слов. Мир жил – не упорядоченный, не совершенный, но настоящий. И Лисса знала: пока есть хоть одно место, где чудеса могут спокойно выпить кружку эля, всё ещё можно спасти.

Глава 25. В которой на чудеса подают жалобу

День начался с визга двери и ругани на три регистра – в таверну ворвалась женщина в лиловом плаще, пахнущая парфюмом, гневом и дорогим пером. За ней – целая делегация вежливых безумцев: писарь с тремя чернильницами на поясе, юноша с магическим метрономом, старик в очках толщиной с оконное стекло. Лисса успела только поднять взгляд от кастрюли и подумать, что беды приходят в аккурат перед обедом, потому что им нужен запах еды, чтобы казаться убедительными.

Женщина представилась: «Аграфена Дель, юрист Канцелярии по жалобам граждан на непредусмотренные чудеса». Фрик, не меняя положения, протянул: «Жалобы на чудеса – это как жалобы на погоду: вроде бесполезно, но людям помогает чувствовать контроль». Аграфена смерила кота взглядом, который обычно обращён к налоговым лазейкам, и сухо произнесла: «Кот разговаривает. Зафиксировать». Писарь послушно вывел строку, после чего чернила на бумаге зашипели и образовали надпись «Неуточнённый субъект».

Лисса опёрлась на стойку. – «Итак, в чём суть жалобы?» – «От граждан поступило тридцать семь заявлений о нарушении естественного хода вещей. Случаи: спонтанное появление радуги в подвале, самозажигающиеся лампы, хлеб, исполняющий пожелания». – «Хлеб просто свежий», – заметила Тия. – «И, видимо, чувствует настроение едока». – «Тем хуже, – сказала Аграфена. – Чудеса должны быть непредсказуемыми. Если они предсказуемы – это уже коррупция реальности».

Рован вышел из кухни, отряхивая руки. – «Коррупция реальности? Вот как вы это называете теперь?» – «Так гласит формулировка. Мы обязаны защищать мир от избыточного волшебства». – «А от избыточной глупости?» – вмешался Фрик. – «Нет департамента?»

Аграфена не ответила. Она достала из портфеля маленький прибор – что-то вроде стеклянного глобуса с вращающимся маятником внутри. «Это детектор несоответствия, – пояснила она. – Он реагирует на ложные формы бытия». – «То есть на здравый смысл», – тихо сказала Лисса, но прибор уже дрожал. Маятник пошёл кругом, стекло светилось. – «Ага! Аномалия! Источник – в этом помещении!» – «Серьёзно? В таверне ведьмы? Вы гений дедукции».

Прибор начал пищать, а потом… замурлыкал. Тия ахнула. Фрик приподнял усы. Глобус перелился янтарём, потом из него выпорхнула золотая пылинка и, пролетев воздух, села прямо на нос Аграфене. Та замерла, потом чихнула – и из её рта вылетел крошечный дымный дракончик, сложившийся из слогов, которые она пыталась произнести. Существо сделало круг над столом и осело в тарелку с кашей, где мгновенно превратилось в пар.

Писарь уронил перо. – «Это… это же…» – «Да», – сказала Лисса. – «Официальное чудо. Спонтанное, неподконтрольное, самоинициативное». – «Но как?!» – Аграфена с ужасом смотрела на остывшую кашу. – «Вы заразились бюрократическим чудом», – пояснил Фрик. – «Редкий случай, но лечится отдыхом и потерей иллюзий».

Рован усмехнулся. – «Запишите это в отчёт. Возможно, впервые в истории чудо подало встречную жалобу». – «На кого?» – «На вас».

Аграфена покраснела, но не от злости – скорее от смущения. Она выглядела так, будто впервые осознала, что внутри у неё тоже может жить немного света, не прошедшего проверку. Лисса подошла ближе. – «Видите, госпожа Дель, чудеса не нарушают порядок. Они напоминают, что порядок – не дом, а лестница. По ней можно подняться».

Писарь робко поднял голову. – «Можно записать?» – «Обязательно», – сказал Фрик. – «Только напиши: „Свидетельствовал кот“».

Тия поставила на стол чайник. Пар от него поднимался ровно, спокойно, и в этом паре на миг показался силуэт дракона – большой, золотой, но улыбчивый. Все замерли. Аграфена шепнула: «Вы его приручили?» – «Нет», – ответила Лисса. – «Мы просто перестали притворяться, будто он наш». Маятник на приборе остановился. Стекло потускнело. Писарь аккуратно сложил бумаги, но вместо строк там теперь были узоры – кружевные линии, похожие на карту ветра. «Это что?» – «Это отчёт, написанный правдой», – сказала Тия. – «Он не нуждается в словах».

Аграфена долго молчала, потом вздохнула: «Мне нечего подшить в дело». – «Значит, впервые всё правильно», – ответила Лисса.

Когда делегация ушла, таверна снова обрела покой. На столе осталась только чашка с недопитым чаем и перо, дрожащее в воздухе – как будто кто-то невидимый всё ещё записывал происходящее. Фрик посмотрел на него и пробормотал: «Вот и началось. Теперь чудеса сами ведут документацию».

Лисса села у очага, устало провела рукой по лицу. Рован налил ей эля, Тия уселась рядом. – «Думаешь, вернутся?» – спросила она. – «Нет», – сказала Лисса. – «Теперь они будут писать инструкции о том, как правильно не вмешиваться в магию. Это займёт у них годы».

Драконёнок, проснувшись, подошёл ближе, ткнулся головой в её ладонь. Лисса почувствовала пульс тепла, похожий на дыхание. – «Знаешь, – сказала она, глядя в огонь, – раньше я думала, что чудеса – это когда мир нарушает правила. А теперь вижу – это когда он просто перестаёт бояться».

Снаружи снова начинался дождь, тёплый, густой, с запахом соли. Капли стучали по крыше, и в их ритме слышалось что-то похожее на смех – тихий, добродушный, словно сама реальность подшучивала над собой. И Лисса впервые за долгое время позволила себе не анализировать – просто слушать. Мир жил, ворчал, гудел, учился, спотыкался. И в этой неуклюжей жизни было больше магии, чем во всех заклинаниях, которые она знала.

Дождь усилился к ночи – редкий, добрый, тот, что не разрушает, а чинит. Он стекал по ставням, по вывеске таверны, шепча старым буквам «Последний дракон» что-то вроде колыбельной, и в этом шёпоте было утешение, которое не найти в словах. Лисса стояла у окна, слушала, как мир наконец выдыхает, и чувствовала, как каждая капля возвращает землю к самой себе. Тия разложила на столе травы, их запах смешивался с дождём, с дымом от очага и с остатками вины, которая так и не ушла после визита ревизоров. Рован сидел рядом, опёршись на локти, с кружкой эля и таким выражением лица, будто хотел запомнить не событие, а саму возможность тишины.

Фрик дремал на подоконнике, но время от времени приоткрывал один глаз, чтобы убедиться, что мир не сошёл с ума без его наблюдения. На крыше драконёнок дышал ровно, и пар от его дыхания струился вдоль черепицы, превращаясь в парчовую дымку. Издали могло показаться, что таверна горит изнутри золотым огнём. Лисса тихо улыбнулась: мир, наконец, перестал скрывать свою магию – не под бурей, не под страхом, а просто потому, что устал лгать.

Тия пододвинула к ней чашку. – «Ты не боишься?» – «Нет. Страх – это налог на свободу. Я слишком стара, чтобы его платить». – «А если они снова придут?» – «Пусть приходят. Может, в следующий раз им понравится». – «А если нет?» – «Тогда у нас есть эль, кот и дракон. Это стратегический баланс». Фрик не открывая глаз кивнул: «И моральное превосходство».

Ветер качнул дверь, и пламя в очаге дрогнуло, вычерчивая на стене знакомые силуэты. На секунду в танце света появилась фигура женщины в старом плаще, та самая, что когда-то принесла яйцо дракона. Она словно стояла в дыму, невесомая, но реальная, и в руках держала книгу без названия. Лисса подошла ближе, но шаг – и видение рассыпалось, оставив на полу тёплый след, будто кто-то только что ушёл. Она присела, коснулась рукой камня – и почувствовала сердцебиение. Не своё, не драконье, а сердцебиение дома.

«Он живой», – сказала она. – «Дом? Конечно», – ответил Рован. – «Он слышит нас, греет нас, защищает. Что это, если не жизнь?» – «Раньше я думала, что строю убежище. А вышло – сердце мира». – «Иногда одно и то же».

Тия подошла к очагу. Пламя стало мягче, и в нём вспыхнула маленькая сцена – как будто само время решило пересказать им их собственную историю. Там – Лисса, ещё молодая, с глазами, где светился азарт, и Рован в форме инспектора, подозрительный, упрямый. Там – Фрик, вечно язвительный, и Тия, ещё испуганная девчонка. Всё это пульсировало в огне, переливалось оттенками золота и меди. Лисса смотрела, не моргая, и чувствовала, как к горлу подступает не тоска, а благодарность: всё случилось, как должно.

Рован протянул руку к пламени. «Мы ведь не герои», – сказал он. – «Нет. Мы просто не сбежали, когда стало неудобно». – «И это всё?» – «Всё. Этого достаточно, чтобы остаться людьми».

Фрик, открыв оба глаза, фыркнул: «Людьми – это громко сказано. Но да, неплохая работа для таверны на краю империи». – «Мы даже налоги не платим», – добавила Тия. – «Не напоминай», – ответила Лисса. – «Пусть думают, что мы просто вымирающий вид».

Они сидели долго. Дождь, казалось, не собирался кончаться. Иногда из-за стен слышалось шуршание – то ли мышь, то ли сама магия бродила по дому, проверяя, всё ли в порядке. В какой-то момент Лисса встала, достала с полки старый свиток – тот самый, с указом о «временном приостановлении чудес». Развернула. Бумага была выцветшей, ломкой, но слова всё ещё читались. Она поднесла лист к огню, и пламя заглотило его мягко, почти благодарно. Ни дыма, ни копоти – лишь лёгкое мерцание в воздухе.

«Теперь точно приостановлено», – сказал Фрик. – «Да. Приостановлено приостановление». – «Красивая формулировка», – кивнул Рован. – «Для отчёта пригодится». – «А мы не пишем отчёты», – напомнила Лисса. – «Мир сам их ведёт. Каждое пламя, каждая капля, каждый вздох – это запись. И, кажется, теперь он снова учится писать».

Драконёнок спрыгнул с крыши, мягко, как тень, вошёл в дверь, обдав всех теплом. Его глаза сияли тем самым светом, что возвращает силу тем, кто давно выгорел. Он подошёл к очагу, ткнулся мордой в колени Лиссе, а потом поднял голову и посмотрел в потолок. Сквозь доски струился дождь, но вместо воды падали крошечные искры – золотые, хрупкие, похожие на пыльцу. Они не обжигали, лишь оставляли лёгкое покалывание, словно напоминание: чудеса – это не событие, а постоянное дыхание, которое нельзя выключить.

Рован поднялся, подошёл к Лиссе и тихо сказал: «Когда всё закончится, что останется?» Она посмотрела на него. «Дом. Люди. И кот, который всё время прав». – «Редкое сочетание». – «В этом и магия».

Ночь сгущалась, но в ней не было мрака – лишь густота покоя. Фрик свернулся у очага, Тия заснула за столом, Рован потянулся за плащом, но Лисса остановила его взглядом. «Останься. Пусть будет ещё немного тишины». Он кивнул, сел обратно. Дракон улёгся рядом, прикрыв их обоих крылом.

Таверна дышала. Снаружи шумел дождь, внутри пламя перебирало языками прошлое, как струнами. Мир наконец перестал спорить с самим собой. И где-то далеко, над облаками, раздался тихий гул – как будто древний, забытый закон, тот самый, что однажды приостановил магию, наконец сам подписал приказ об её возвращении.

Глава 26. В которой империя просыпается не с той ноги

Весть о том, что чудеса снова проявляются без разрешения, дошла до столицы быстрее, чем обычно доходят приказы из неё. Говорили, что на улицах зацвели фонари, а у статуи императора проросли крылья из мрамора. Говорили и другое: что кто-то из чиновников, подписывая очередной акт, вдруг понял каждое слово на бумаге – и от этого сошёл с ума. Империя гудела, как улей, в который случайно запустили солнечный луч. И в самом центре этой суматохи нашлась папка с пометкой: «Таверна „Последний дракон“. Кейс нерешённый».

Лисса, разумеется, узнала об этом позже. В то утро она занималась куда важнее делами: пыталась заставить Фрика не спать в бочке с элем, потому что кот после таких купаний становился невыносимо философским. «Я расширяю границы сознания», – сказал он, лениво болтая хвостом в янтарной жидкости. – «Ты расширяешь счета за пиво», – отрезала она. – «Выходи, пока я не сделала из тебя настойку от самомнения».

Рован в это время чинил крышу. С утра он казался спокойным, но стоило ветру донести запах дождя, как в нём просыпалось беспокойство. После последнего визита из Канцелярии он стал настороженным – не к людям, а к тишине. Тишина, как он теперь знал, часто предшествует визиту начальства.

Тия хлопотала у плиты. На сковороде шипели лепёшки, пахло луком, солью и чуть-чуть – надеждой. Она поднимала взгляд на окно, где мелькала спина Рована, и каждый раз сердце её делало крошечный кульбит. Фрик, наблюдая эту сцену, заметил: «Человеческие чувства – как алхимия. Много дыма, а золота на выходе почти нет». – «Иногда золото – это сам дым», – сказала Лисса. – «Когда он пахнет чем-то живым».

К обеду на дороге показался обоз. Шесть карет, герб Имперской канцелярии, два десятка солдат. Всё выглядело так, будто в их сторону приближалась сама бумажная буря. Рован спрыгнул с крыши. «Готовь эль», – бросил он. – «Лучше горячий». – «Ты уверен?» – «Я всегда уверен, когда всё идёт к хаосу».

Кареты остановились у ворот. Из главной вышел человек в мантии цвета серого дождя. Он не представился – его знали. Верховный Ревизор Империи, Лорд Астрен. Тот, кто подписывал приказы о казнях и о праздниках одним и тем же пером. Его глаза были как у совы – без отражения, зато с вечным подозрением.

– «Госпожа Лисса, вы обвиняетесь в нелицензированном восстановлении магического равновесия».

– «Это звучит как благодарность, если убрать первые три слова», – сказала ведьма.

– «Вы вмешались в работу имперских структур».

– «Я просто подала им пример функциональности».

– «И при этом приютили биологическое оружие».

– «Дракон – не оружие. Он – метафора».

Фрик прошептал: «Она всегда так говорит, когда хочет скрыть, что права». Ревизор медленно повернул голову в его сторону. – «Кот?» – «А кто же ещё», – ответил Фрик. – «Не бойтесь, я вас не укушу. Печать на чудесах всё равно ваша».

Ревизор выдохнул и оглядел таверну. В его взгляде было любопытство, тщательно замаскированное под презрение. Он заметил бумажного дракончика, всё ещё парившего над лампой, и нахмурился. – «Это что?» – «Документ», – сказала Лисса. – «Он сам себя пишет. Автономная форма отчётности». – «Нарушение». – «Эволюция».

Рован шагнул вперёд. – «Лорд Астрен, вы пришли сюда не ради отчётов». – «Верно», – ответил тот. – «Я пришёл за ответом. Почему магия вернулась? Почему указ, подписанный моими предшественниками, потерял силу?» – «Потому что его никто не верил», – ответила Лисса. – «Законы, которым не верят, превращаются в бумагу. А бумага, как видите, летает».

На лице Ревизора что-то дрогнуло. Может быть, морщинка сожаления, может, тень восхищения. Но он быстро вернул себе официальный тон. – «Я должен доложить Императору». – «Доложите, что чудеса не нуждаются в разрешении», – сказала Лисса. – «Они просто происходят, когда кто-то перестаёт им мешать».

Драконёнок, услышав её голос, спустился с крыши. Он стал крупнее, сильнее, глаза его теперь сияли, как два зеркала заката. Солдаты отпрянули. Ревизор не двинулся – только вытянул руку. Дракон подошёл и ткнулся носом в его ладонь. Пламя не вспыхнуло, но воздух вокруг них зазвучал – тихо, как дыхание грома.

Ревизор стоял неподвижно, и когда Лисса уже хотела вмешаться, он сказал тихо, почти шёпотом: «Я помню это чувство. Мой отец рассказывал мне о драконах. Он говорил, что, когда последний улетит, мир станет тише. Но тишина оказалась хуже». – «Тишина – это не мир, – сказала Лисса. – Это просто усталость, возведённая в закон».

Он опустил руку. В его глазах не было больше чиновника. Там остался человек, который впервые за десятилетия позволил себе не понимать, что происходит. Он поклонился Лиссе, коротко, по-военному. – «Я приостановлю все расследования. Скажите своему дракону, чтобы он не летал над столицей». – «Он не слушается приказов», – улыбнулась Лисса. – «Он просто летает». – «Тогда пусть летает. Может, кто-нибудь ещё вспомнит, как это делается».

Кареты уехали, солдаты растворились в пыли, и только в воздухе остался запах дождя и чернил. Фрик задумчиво посмотрел им вслед: «Бумага сдаёт позиции. Скоро будут писать на воздухе». – «Так и надо», – сказала Лисса. – «Воздух всё помнит лучше архивов».

Рован молча поставил кружку на стол. Тия вздохнула. – «Значит, всё?» – «Нет», – ответила Лисса. – «Только начало. Империя проснулась. И теперь ей придётся научиться снова видеть сны».

Вечер опустился медленно. Таверна пахла жареным хлебом, дымом и чудом, которое наконец перестало быть исключением. На вывеске дракон тихо светился – не как угроза, а как обещание.

Долго после того, как кареты исчезли за поворотом, воздух всё ещё дрожал, будто пытался запомнить движение крыльев, которых не было. Таверна стояла на своём холме, освещённая низким солнцем, и казалось, сама земля теперь дышит свободнее. Лисса сидела на ступенях, обнимая кружку с остывшим элем, и думала, что странная вещь – победа. Она не похожа на фейерверк. Больше на тихое узнавание того, что ты выжил, и теперь нужно придумать, что делать с этим фактом.