Читать книгу Замки на цепях - - Страница 4

«Но дорога бережно

Подведёт на цыпочках

И усадит весело

В чёрный воронок».

Александр БУРДИН.

Блокадный дневник образца 2025

Помнится, мой папа, будучи уже глубоко пожилым, с утра говорил сам себе: «Настал ещё один день. Надо бы составить план. Какой план, если нечего делать».

Вот и я по инерции просыпаюсь рано, чтобы идти с новыми силами к станку. Потом вспоминаю, что станок зачехлён до лучших времён, пора и честь знать, пятнадцать книг за первый квартал года – это уже перебор.

Вишенка на торте – сборник стихов, который намеревалась делать всё лето, а получилось за день. Эта вишенка мне лично ни к чему. Просто многие знают меня, как поэта. Мол, это преступление – убивать в себе поэта. Стихи никуда не делись, ждали своего часа. Вернее, стали изгоями. Есть такой эпитет – «сонумсах». Не знаю, как это переводится дословно. Этим эпитетом, обычно, награждают весьма ветряных особ, которым нравится всё новое, незнакомое. Нелестный эпитет, но в творчестве – самое то. Вода в закрытом водоёме тухнет, так и в творчестве – если нет стремления к чему-то новому, то будешь до конца своих творческих дней лепить «пельмени» по образцу и подобию уже написанного набора слов, иногда отвлекаясь на злобу дня и, что хуже, в угоду дня. Как бы сама пишешь отзыв на своё собственное.

Было бы странно в моём перезрелом возрасте изображать какие-то глубокие чувства, а без них стихи – поверхностные, вымученные искусственно. Ну, можно выжать описательно лестные, даже очень нежные. Это не то, не то… Если даже оскорблённая Муза посетит однажды, какие могут быть стихи после тринадцати лет брака? Бракованные. Бог с ними, со стихами, меня ждут иные дела. Хотя стихи сейчас самое то. Сказки, фантастика и стихи, (но только внешне лайтовые) на верхних строчках хит-парада. Какой хит, какие стихи, да и другие книги, если тупо жрать нечего? Может, пора уже начать блокадный дневник образца 2025? Или ещё рано, будет намного хуже? Помнится, когда впервые рожала, берегла даже стон, думая, что будет ещё хуже, чем я тогда выражу свою боль.

Чтоб как-то облагородить тему, добавлю сюда Бродского. Из заветов Иосифа Бродского: «Мир несовершенен. Золотого века никогда не было и не будет. В свете этого – или, скорее, в потёмках – вы должны полагаться на собственную домашнюю стряпню, то есть управлять миром самостоятельно. Но даже в пределах вашего собственного пирога вы должны приготовиться к тому, что вам, по всей вероятности, придётся отведать в равной мере и благодарности, и разочарования».

Вместо того, чтобы идти к станку, топор мне в руки и в соседнюю ограду истреблять дикую малину. Когда-то родители посадили у себя в ограде дикую малину. Так она стала атаковать не только теплицу, уже готовилась к самозахвату всей территории. Мне удалось её истребить, выкорчевать корни. Хоть какие-то корни мне под силу вытравить, раз корни зла неуловимы… Но малина перекинулась на соседнюю ограду, где никто не живёт, и обратно рвётся. Придётся принять меры, причём, срочно. «Шла к рабочему столу, «как рабочий к станку – с тем же чувством ответственности, неизбежности, невозможности иначе» (Ариадна Эфрон о своей матери Марине Цветаевой).

Блокада образца 2025 – это, прежде всего, информационная, интеллектуальная блокада. У кого вынужденная, кто по доброй воле. Боюсь за это время мозги превратятся в студень. Потому отписываться хотя бы так, чтобы не слететь с катушек. Наши руки не для скуки. От труда физического никто никогда ещё не сошёл с ума.

Говорят, есть два типа людей: те, кто живёт воспоминаниями, 80 процентов, и те, кто настоящим. Подозреваю, из оставшихся 20 процентов большая половина живёт будущим. «Эти 80 процентов, большинство – самые несчастные люди. Они не стрессоустойчивые. Для них повтор – основа жизни. Врут, когда говорят, что характер меняется и всё в наших руках. Характер не меняется. Человек повторяет одну и ту же программу из поколения в поколение, то, что вложено с детства. Изменений никаких не может быть. Инерция – главный фундамент характера. Это то, что получаешь в детстве, то, чем ты живёшь. Воспоминания о славном советском прошлом – одна из основ инерционности. Не стрессоустойчивые люди любые изменения в жизни рассматривают, как удар по самим себе. Оставшиеся 20 процентов людей любые изменения воспринимают, как повод для саморазвития. Их мало всегда. Эти 80 процентов всегда задавят 20 процентов» (Юрий Крымов). Помню чётко тот день, самый, что ни есть, совковый, когда ужаснулась перспективы этого бесконечного повтора. В классе четвёртом или пятом, вроде. Мне повезло вырваться из заколдованного круга через несколько лет. Удалось сломать все стереотипы в мышлении и поведении, вытравить в себе всё тепличное, устойчивое, обычное в то время, и начать строить себя по своему усмотрению. Та, которую черти в чуме за ноги таскали, уверена, что главная ошибка моей матери, да и отца тоже, в том, что они меня выпустили слишком рано из теплицы на волю. Получается, всё это было во благо. И я могу их только благодарить за эту относительную свободу, иначе жизнь прожила бы в клетке, считая её частью интерьера.

Потому априори не могла застрять в прошлом. В этом моё несчастье. Но дань прошлому я всё же отдала, использовав его и к месту, и не к месту. «Я живу настоящим и будущим, но будущего у меня мало уже. Не нужно воспроизводить одну и ту же программу, она скучна». Тот же Крымов о душе: «Я не считаю, что у всех есть душа. Душу человек может потерять. И потеряв её, у большинства людей после смерти не будет ничего».

"Надо уметь не замечать" или смерть в прямом эфире

«Важно избегать пустых разговоров, настолько же важно избегать плохого общества. Под «плохим обществом» я понимаю не только порочных людей – их общества следует избегать потому, что их влияние гнетуще и пагубно. Я имею в виду также общество «зомби», чья душа мертва, хотя тело живо; людей с пустыми мыслями и словами, людей, которые не разговаривают, а болтают, не думают, а высказывают расхожие мнения» (Эрих Фромм). Это вместо мантры: «Вот наступил ещё один прекрасный день нашей счастливой жизни».

В той стране, где зародилась традиция повторения этой и не только этой мантры, не всё так однозначно. Вместо того, чтобы читать мантры, поклоняться всем богам, готовятся к своей войне. Чтоб не испортить карму, боятся муху невзначай задавить, но наступает момент, когда карма закрывает свои кармашки. Богов слишком много. У них есть свои войска. Вот их предводитель Сканда, видать, сказал: «Пора». Раз боги сами меж собой воюют, на земле само собой начинается суета.

Мне же не с кем воевать. В блокаде не до самоедства. Броню надо залатать, чтоб не проник чужой. Футляры, тумбы, шкафы – безголовые, бесхребетные мне ни к чему. Жёстче надо быть – гнать их в три шеи. Хватает виртуальных подлецов, лжецов, лизунов, кого комментировать, себя не уважать. Ладно, бог ума не дал – живи себе, не лезь на рожон. Нет, они лезут из всех щелей, кричат, громче всех. Чтобы что? Известно, что… Успеют ли они обратно в свою щель или во все подряд дыры будут тушки свои просовывать? Дыр не хватит…

«Человек умный будет прежде всего стремиться избежать всякого горя, добыть спокойствие и досуг; он будет искать тихой, скромной жизни, при которой бы его не трогали, а поэтому, при некотором знакомстве с так называемыми людьми, он остановит свой выбор на замкнутой жизни, а при большом уме – на полном одиночестве» (Артур Шопенгауэр). Пусть здесь будет. Это не значит, что я считаю себя умнее других. Отнюдь, увы – ум отсутствует. Может, когда-то был, в раннем детстве, например. Но жизнь заставила его вытравить, как что-то лишнее, чужеродное. Не удалось прожить жизнь, притворяясь только наблюдателем. Чтобы сохранить остатки ума, надо уметь отстраняться от дел насущных, гася все свои эмоции и переживания. «Чтобы выжить в этом мире, надо уметь не замечать» (Клэр Киган). Если всё слишком заметно, надо самоустраняться. Чтобы выжить.

И выжила. Очень даже хорошо себя чувствую. Столько всего можно сделать, если не писать.

Я зашла сюда, чтобы только вписать одну свежую цитату, которую ни Гугл, ни что там ещё, не выдаст. «Автофикшн – это, когда человек использует себя, чтобы говорить не о себе. Когда человек использует себя, как инструмент, как некоторую точку опоры для того, чтобы говорить не о себе, о совсем других проблемах». Вот и я вся использованная от и до, что самой надоело. Ушла с головой в другую область, но тут мне намекнули, что нельзя откладывать на потом то, что можно сделать сегодня. Позавчера сил и особого желания не было, чтобы записать всё то, что пришло в голову в момент, когда осознаёшь, что завтра может и не наступить. Легче демонстрировать собственную смерть в прямом эфире, чем описывать в словах все оттенки чёрного. Что тут такого? Всё, что случается, используется по полной. Тем более, если за плечами есть журналистский опыт. Плохо, когда ничего не происходит, жизнь застывает, время замирает. Смерть – событие одноразовое. Щёлк и тебя нет. На то и суда нет. Если же есть время для разминки, для последнего разбега, почему бы и не использовать его с пользой. Перед смертью не надышишься. Перед прыжком принято делать не вдох, а выдох. Перед прыжком в пустоту, в вечность следовало бы тоже выдохнуть всё то, что накопилось за всю жизнь. Но человек так задуман, что он до последнего верит, что соскочит, отсрочит тот самый последний рывок. Потому живём дальше. В нашей стране принято жить долго, до последнего надеясь на некое чудо, на вечно ускользающее светлое будущее. При этом ничего не делая, чтобы быль превратилась в реальность. Необязательно, что это светлое и прекрасное наступит прямо завтра. Каждый в силах внести хоть какую-то лепту в это благое дело. Хотя бы повернуться лицом к рассвету, а не вечно любоваться сансетом. Ты хоть сто тысяч раз переписывай историю на свой лад, прошлое не сдвинется с мёртвой точки, ибо оно навсегда застыло. Всё фатально, но кое-какие нюансы мы можем внести только в картину будущего, отрываясь на настоящем.

В моменте же был один мат, ибо прилетело фото очередного члена одного чела. Может, потому меня отпустило, мол, не к спеху, есть более приятные дела здесь и сейчас.

В одном ресурсе, куда давно ничего не выкладывала, стабильно заходят, может, даже читают моё старьё. Зачем тратить время и деньги на то, чтоб издать бумажную версию? Тридцать человек или тридцать тысяч? Правда, в платном ресурсе стабильно ноль покупателей электронных книг. Потому, может, стоит дальше писать свои неудобные вещи, раз есть спрос? «Если бы на меня возложили хотя бы треть тех забот, которые есть у обычной женщины, я бы не смог вообще думать о теоретической физике» (Лев Ландау). У меня же забот ещё больше, чем у обычной женщины, что порой забываю, что я женщина.

Тут попросили опять вернуться к стихам. К чужим. Мой организм среагировал мгновенно. «Я чувствовал, что если буду писать для хлеба, то скоро погублю своё дарование, ибо оно заключается у меня не столько в искусном пере, сколько в сердце, порождено возвышенным и благородным образом мыслей, который только один и мог его питать. Ничего могучего, ничего великого не может выйти из-под продажного пера» (Жан-Жак Руссо). Не о даровании речь, но цитата в тему. Как бы я ни старалась, уговаривая себя, ублажая, угрожая голодом, чувствую, что ничего не получится. Можно заставить себя собрать второе десятилитровое ведро брусники собрать, рисуя в голове денежные знаки или белоснежные пляжи у тёплого моря, желательно с пальмой где-то с краю. Переводить чужие стихи, видать, не в состоянии, если даже нарисую много пальм.

Стихи слишком хорошие, чтоб их портить. Они хороши на языке носителя. Их надо перепотрошить, выстроить заново в манере стихосложения на другом языке, носителем которого я и не являюсь. Говорят, собираются два разных, вечно враждовавших ранее писательских местечковых союза перепотрошить, чтобы сделать единым, неделимым, что было невозможно даже в глубокий совок. Все в состоянии кучковаться, кроме писателей, особенно поэтов. Можно, конечно, насильно впихнуть в одну кучу. Но кто ими всеми будет руководить? Это под силу только кому-то со стороны, не поэту, это точно. Кому-то с холодным сердцем, с железной хваткой. Зачем заставлять творческих людей кучковаться? Рисовать для них планы, чтобы в определённый срок создавали сколько-то на заданную тему? Мне там что делать, если я не могу себя заставить даже за деньги перевод сделать? Как заставлю себя писать на заданную тему, да ещё и бесплатно? Стихи рожать поздно – рожалка не работает. Как когда-то в далёкой юности могу с полной уверенностью, как на духу, сказать, что не смогу стих сочинить даже под дулом пистолета. Тогда что – расстреляют?

Были бы стихи попроще, как у некоторых фавориток, может, и рискнула бы. Я уже это делала – потрошила гениальные стихи одной особы. Очень красивые стихи. В наборе нужных слов ничего лишнего. Чётко, по самую душу описывающие переживания автора, претендующего быть рупором всего глубинного народа. По совету аксакала якутской поэзии Моисея Ефимова пыталась искать три «М», что является безусловным признаком настоящей поэзии, увы, не нашла во всём сборнике ни одного «М». В ту пору не осмелилась озвучить свой столь суровый вердикт – стихи бездарны. Но очень хорошие, как будто опытный редактор долго работал над текстом. Если любой случайный стих точить по полгода, ну, даже месяц, можно смело с ним идти в люди, заставляя кричать их на всех перекрёстках, что автор гениален. Если при этом ты сам направляешь струю, уверяя лично, что ты гений, народ не кинется потрошить сто раз перепрошитый стих. Но это как бы искусственно оплодотворённый, в инкубаторе выращенный дубликат. По мне, стихи – это то, что рождается естественным путём. Раз и навсегда.

У меня же рожалка не работает, отвергнутая мной муза стихов навсегда покинула меня, чему я несказанно рада. Как прекрасно жить без стихов! По мне ближе и милее чужие члены, чем стихи свои и чужие. Да хрен с ними, со стихами. Я думу с ночи думаю – куда бы мне хрен, то есть, катран посадить? Никогда его не сажала, даже не пробовала на вкус. Что за хрень этот хрен?

Неприятная дилемма

В сухом остатке хрен всё ещё не посажен. С таким успехом останемся вовсе без картошки. Своей. Чужая нам не по карману.

Между тем, уже календарное лето. Вполне вероятно, что я его пропущу, чтоб догнать его на других широтах, желательно на тропиках. Я всё же не резиновая, хоть и стараюсь успевать то здесь, то там. Но на «своё» времени нет и не будет до зимы, а там, как карта ляжет. Вернее, как вдохновение себя поведёт, и, если здоровье не подведёт.

Долго же я была в отрицании, клянясь, что от стихов меня тошнит. Видать, кому-то наверху это надоело. Нет, нет, упаси боже, свои я не пишу. Но не буду клясться, а вдруг медведь. Одна моя в то время просто знакомая как-то сказала: «Если я поменяю причёску, считайте, что завела любовника». Я эту фразу использовала в одном детективе. Так, если я вдруг заговорю стихами, щедро одаряя чувствами, то можно смело предположить, что у меня появился новый мужчина. Впрочем, и без стихов можно, если осторожно. Раз стихов нет, то опять-таки смело можно считать, пиписьки не дотягивают до планки. После того, что было и есть, шансов нет.

Как за полгода выпустила штук пятнадцать книг, своих, за полмесяца подготовила три сборника стихов и малой прозы, не своих. Не знаю, равноценен ли перевод стихов (не подстрочник) сочинению собственных произведений. ИИ говорит, что почти да: «Поэтический перевод – это новое авторское произведение, в котором содержание преломляется через призму мироощущений и жизненный опыт поэта-переводчика. Перевод стихов может рассматриваться как процесс, связанный с передачей замысла оригинала, но при этом подразумевающий создание нового текста с определёнными особенностями и творческим подходом». Почему так быстро? Чтобы освободить себя для того же огорода, хотя между делом я всё посадила, кроме картошки и хрена.

Полгода отказывалась, отнекивалась, считая, что это другой уровень, который мне не по плечу, мол, даже под дулом пистолета не смогу написать ни строки (поэтической), тем более, на чужом языке. Ныне с пистолетами только органы шастают. Им-то мои стихи ни к чему. Это я по молодости, по дурости посвящала стихи любимой милиции. Как она превратилась в полицию, я как раз отреклась от поэзии. Угроза голода реальнее пистолета. Калькулятор быстро заставит мозги работать в нужном направлении. Что при этом делают музы, не знаю, и это не столь важно. Подозреваю, если сильно захотеть, и их можно нещадно эксплуатировать. Секрет един – чтоб с катушек при этом не слететь, надо чередовать: бить по клаве, успевая вслушиваться в себя, но не давая волю собственному воображению; теплица, короба, клумбы; комп, текст, музы; плита, посуда, полы; лопата, грабли, мотыга; комп, стихи, словари. И так до бесконечности. Лишь бы попа выдержала, остальное дело техники. Просто заставить себя перевести по одному стиху в один присест. Потом можно сделать перекур или перерыв на кофе, или открыть соцсети. При этом обычный распорядок дня не менялся. Спала столько же, как всегда.

Одного лишилась – природы, аргументируя тем, что зачем воочию любоваться тем, что из года в год не меняется. Я сто раз видела, как подснежники растут, распускаются деревья. В это время переводила стихи как раз о временах года, о родной природе. У меня много старых стихотворений, но ни одного описательно-образного, связанного с природой. Да и в прозе ни одного лирического отступления в виде описания природы. Каюсь, изъян сей есть: я не Пришвин. Да и портреты тоже слабо получаются уже в прозе. Надо заметить, особый интерес вызывают дневники Пришвина, 18 томов которых, как раз доказывают, что не природой одной он вдохновлялся. Просто про природу – это заявка на востребованность наверняка, ибо природа вечна. Это – безопасно, а в нашей стране всегда опасно. И это – высший пилотаж, не каждый умеет кодировать свои мысли, пряча свои истинные намерения за берёзками.

«Своё» никуда не денется. Перерыв на пользу. «Я спрятала этот рассказ. Я поняла, что он был написан раньше времени с точки зрения литературы, градуса чувств. Там был очень большой накал от авторского голоса. Слишком много истерики» (Дина Рубина). Мемуары затмили всё, до рассказов и другого у меня недостаточно фактуры. Мне, наверное, надо или ломать себя, чтоб вновь дорасти до художки, или плюнуть на это дело и довериться калькулятору. Неприятная дилемма. «У писателя должны быть установлены несколько камер. Справа, слева, сверху, снизу даже. Мы не имеем права говорить одним голосом. Мы не имеем говорить на одной интонации. Мы должны создавать жизнь, а жизнь она очень разная». Жизнь не только разная, ещё и скользкая. Непонятная, непредсказуемая. Стихи на злобу дня допустимы, проза требует времени для раскачки. Жизни не хватит, если ждать, пока устаканится. Всё только начинается, а ты уже перестаёшь удивляться. Слишком много всего, что удивляться факту прихода ещё одного лета не хватает ни сил, ни времени. Уместно, может быть, вспомнить слова Бориса Пастернака сыну перед смертью: «Во всём мире творится что-то, что не соответствует радужным надеждам на историческое просветление. Я умираю с тяжелым чувством неудачи, кажется, что весь мир в грязи, всюду какая-то ложь и не обо что опереться». И сколько ещё поколений поэтов должно умереть, если не со словами, с такими мыслями и чувствами, неизвестно.

Хотя что это я опять о грустном? «Три года назад я записала информацию, которая пришла ко мне во сне. Слово в слово: «Всё разрешится самым непредсказуемым образом. Мы попали в петлю времени и выберемся из неё неожиданно». Не вижу я в будущем негативного сценария. Надо потерпеть». Это пишет поэт Любовь Воропаева, а поэт зрит в корень. Не все, но она точно зрит, ибо другие её предчувствия сбылись…

«В поэзии нет середины

И нет покорённых высот.

В поэзии все мы едины -

От строчки до пули в висок.

Поэзия – вне подражанья,

Поэзия – отповедь злу,

Невозникновенье желанья

Хулу превратить в похвалу.

Пока о бесславье толкуют

За рюмкой любимцы судьбы,

Поэты собою рискуют,

Склоняя бескровные лбы

Над белым листом, как над плахой,

Над сонной Отчизной своей…

И платят особою платой –

Бессмертьем в стенах лагерей» (Любовь Воропаева, 1978).

Потому как-то так. Между тем, после энного количества написанных строк, я с собакеном всё же съездила в лес. Ни на что эта вылазка не вдохновила. Видать, я в таком возрасте или в состоянии, что гожусь только на то, чтобы только переводить чужие или постить тоже чужие стихи.

«Я улыбнусь. Улыбка над собой

могильной долговечней кровли

и легче дыма над печной трубой» (И. А. Бродский).

Осим хаим

И вот она – я. Хочется, да колется, коль опять начнётся, боюсь, кол да колокол.

Не книгой одной, не до неё мне было, да и не хотелось бы вновь влезать в эту петлю времени. Но третья или четвёртая часть «мемуаров» была начата, а я не люблю недоделанные дела, отложенные в долгий ящик. Ящик письменного стола и так полон – всё в стол. Приятнее было бы признаться в другом – мол, всё в дом, а нечего-то в дом. Та, которую черти за ноги таскали в чуме, сильно обижена, ведь во всех бедах виновата одна я. Мол, накаркала раньше времени. Да речь не о ней, а о себе любимой. Вернее, о начатой книге.